Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Внезапно из коридора донесся грохот, Флори испуганно отскочила от двери, и с десяток бабочек разом взметнулись вверх. Она взвизгнула и прикрыла лицо руками, чувствуя, как мохнатые тельца врезаются в нее, задевают крыльями, кружат где-то рядом. Ей пришлось нырнуть в облако потревоженных насекомых, чтобы выбраться из оранжереи.

Рамы в распахнутом настежь окне продолжали громыхать от сквозняка. Захлопнуться им не давало плечо Дарта, который, привалившись на подоконник, дышал ночным воздухом.

– В чем дело? – выпалила Флори. – Тебе плохо?

Он только кивнул, после чего закашлялся.

– Я принесу воды.

Она бросилась на кухню, а потом, подхватив целый кувшин, обратно. Эхо разлеталось по пустому коридору, отчего непрекращающийся кашель становился все громче и страшнее. Флори не понимала, что происходит, но ни о чем не спрашивала, пока Дарт жадно пил. Его грудь тяжело вздымалась от крупных глотков, вода стекала по шее и заливала рубашку. Он был похож на путника, замученного жаждой и добравшегося до заветного источника. Опустошив кувшин, Дарт обрел голос и выдохнул всего пару слов:

– Фермы… горят.

Сплюнув на пол сгусток пепла, Дарт утерся рукавом, оставив серые разводы на лице и рубашке. Новый спазм сдавил горло, и он, сломленный жутким приступом кашля, упал на колени. С очередным хриплым выдохом изо рта вырвалось облако дыма, а затем и пепел, осевший на губах серой пылью.

Происходящее было связано со сверхъестественной силой безлюдей. Она подумала о пожаре в Голодном доме, затем – о нарушении Протокола, а после о суде лютенов, где ей уже доводилось сталкиваться с подобным. Но последняя догадка не могла быть правдой. Флори точно видела ключ от хартрума на шее Дарта, как и то, что он снял его.

– Да что с тобой? Чем я могу помочь? – не унималась она.

Задержав дыхание, боясь спровоцировать очередной спазм, он попытался расстегнуть пуговицы на рубашке. Пальцы его не слушались, и ему пришлось стянуть ее через голову, чтобы показать Флори то, чего она прежде не замечала.

– Ты оключенный, – ахнула она.

Очертания ключа на его груди отчетливо проступили сквозь кожу, став более явными, похожие на выпуклый шрам. Дарт не позволял прикасаться к нему, боясь, что она обнаружит вживленную железку под правой ключицей.

– Кто… кто это с тобой сделал?

– Я сам. – Он натужно выдохнул дымное облако, точно курил табак. – Дом иллюзий помнит своего лютена. И меня. Я бы не получил его силу без ключа, не смог бы вас спасти.

– Ты понимаешь, что натворил? – не сдержалась Флори. Решиться на то, чтобы добровольно вогнать себе под кожу ключ от безлюдя, способны либо сумасшедшие, либо отчаянные смельчаки.

Он взглянул на нее с обидой.

– Мне нужна твоя помощь, а не нотации. Пожалуйста.

– Что мне сделать?

– Вытащить ключ.

Флори в ужасе отпрянула.

– О нет… ты же не хочешь сказать, что…

– Да, именно. Я прошу тебя сделать это.

– Я же могу тебе навредить!

– Спирт, нож, марля, – отчеканил Дарт, игнорируя возражения. – В шкафу, в ванной, все есть.

Он не оставил ей выбора, и Флори сделала все, как он сказал. Даже вещи она искала и хватала с полок в той же последовательности. Ее не было всего пару минут, но за это время Дарт зажег в коридоре лампы, на свет которых тут же слетелись несколько бражников.

Гоня прочь дурные мысли, Флори опустилась на пол рядом с Дартом, и, только представив, что ей придется совершить, едва не свалилась в обморок. Руки у нее дрожали так, что она с трудом удерживала бутыль со спиртом и нож. Крепко сжав в ладони рукоятку, собирая остатки решительности, Флори со слабой надеждой спросила:

– Может, есть другой способ?

– Нет. И времени у нас мало. Давай.

Он придвинулся к ней ближе.

Никаких возражений, отговорок и сомнений. Ей придется сделать это: вырезать ключ из его груди, иначе он сгорит так же, как и безлюдь, с которым связал себя.

Дарт зажал рот ладонью и напрягся, готовясь к мучительной процедуре. Он не видел, как острое лезвие ножа входит под кожу, как из пореза сочится кровь, как дрожат руки Флори. Он мог все это чувствовать, если бы боль не затмила все остальные ощущения. Как бы он ни пытался быть смелым и стойким, он все-таки сдался: вначале хрипло застонал сквозь зубы, а потом, когда нож наткнулся на ключ, закричал.

Усилием воли Флори заставила себя продолжать, сосредоточившись на своих руках. От них требовалась выверенность движений и филигранная точность, чтобы не причинить еще больше вреда. Ей уже доводилось видеть процесс исключения, но в ней не было той же непоколебимой решимости и хладнокровия, как у домографа.

– Прости, прости, прости… – шептала Флори, склонившись над телом, которому совсем недавно дарила любовь, а теперь причиняла страдания.

Мелкие зазубрины на основании ключа впились глубоко, и поддеть его острием ножа не получалось. Уже потеряв всякий контроль над собой, Дарт выгнулся, издав мучительный крик. Флори поняла, что поранит его сильнее, если не бросит нож. От страха и бессилия она была готова разрыдаться, но не могла себе позволить проявить слабость. Поэтому, голыми пальцами вцепившись в ключ – липкий от крови раскаленный металл, – она принялась расшатывать и тянуть его, пока не выковырнула, точно фруктовую косточку из мякоти.

В тот же миг Дарт затих, потеряв сознание. Рана на его груди выглядела ужасно, кровь была повсюду: на его коже, на ее одежде и руках, на ноже и полу. Охваченная ужасом, Флори не заметила, как пришла Бильяна, но услышала ее тревожный, надтреснутый голос:

– Что ты сделала с моим мальчиком?!

Глава 27
Свирепый дом

Офелия

Тряские фургоны, пересчитывая каждую кочку, катили по извилистой дороге, и сквозняк гонял по салону красочные афиши. Разрисованные бумажки липли к стеклам, беспокойно шелестели, взметались в воздух, точно рой бабочек. Чармэйн ловила и складывала их под сиденье, пока не сообразила, что теперь это ворох бесполезного хлама.

– Столько всего переделывать, – вздохнула Чармэйн, поднеся афишу к фонарю, который болтался под потолком. – Неужели Габри не могла дождаться закрытия сезона…

В ее словах не было вопроса, а в горестном вздохе таилось нечто большее, нежели переживания о будущем труппы. Офелия слышала знакомые ноты обиды: с такой, видимо, рождались все младшие сестры.

– Я ведь первая сказала, что хочу уйти! А она молча сделала это и даже со мной не поделилась! Неважно с кем сбежать, лишь бы успеть раньше меня.

Опечаленная тем, что старшая сестра обошлась с ней так подло, Чармэйн изливала душу Офелии – единственному заинтересованному слушателю. Прилс успокаивала детей, прижавшихся к ней с обоих боков.

– Мама, мне холодно, – ныла Лили.

– Возьми мой платок, детка, – голос госпожи Прилс звучал непривычно ласково.

– А мне?

– Не жадничай, Бенни. В ночь Дево принято быть добрым и щедрым, чтобы Хранитель ответил тем же.

– А кто такой Хранитель, мамочка?

– Тот, кто защищает нас с давних времен, – проворковала Прилс, поглаживая сына по голове, словно хваля за интерес. – Он оберегает земли и отгоняет злых духов. Видишь огни вдалеке? – Вслед за ними в окно выглянула и Офелия, чтобы полюбоваться заревом на горизонте. – Это башня Хранителя. Светлая ночь прогонит из домов все плохое.

– И папу? – робко спросил мальчик.

Госпожа Прилс растерялась, зато Лили тут же презрительно бросила:

– Ну и глупый же ты.

Дразнясь, он высунул язык, а после прильнул к матери, рассчитывая, что она защитит его от сестринских на– падок.

В фургоне повисло неловкое молчание, и дребезжание стекол показалось оглушительным. Офелия отвернулась к окну и продолжила изучать проносящиеся мимо виды. Разбитая ухабистая дорога наконец сменилась ровным участком, фургон набрал скорость, а в воздухе появился запах дыма. Труппа следовала к южной Башне, несмотря на предупреждения Флинна, что из-за процессии на дороге будет не протолкнуться. Он уже не спорил, только нервно дергал ногой и сверлил взглядом карту, подсунув ее под свет фонаря. Ночные пейзажи были однообразны и отчего-то вызывали тревогу. В голове засела смутная мысль, но достать эту занозу не удавалось, пока их транспорт не свернул резко налево и вниз. Глазам Офелии предстала знакомая картина, которая стремительно наползала на фургоны, мчащиеся по склону.

– Стойте! – взвизгнула она, разглядев вдалеке массивные ворота и каменную стену, увенчанную бочками для дождевой воды. Над ними алым куполом висело зарево от костра. Празднование Дево было в самом разгаре.

– Ты боишься быстрой езды? – спросила Чармэйн и поспешила ее утешить: – Мы так исколесили всю Южную гряду, так что…

Наверно, она хотела сказать «все будет хорошо», но слова застряли у нее в горле. Водитель резко дал по тормозам, и Чармэйн, коротко взвизгнув, опрокинулась вперед, прямо на Флинна. То ли рукой, то ли головой – Офелия не успела понять – эта хрупкая девушка снесла с потолка фонарь, и тот с треском рухнул на пол. Наступила темнота, а в следующее мгновение, ознаменованное испуганным криком детей, фургон тряхнуло с такой силой, что Офелии показалось, будто внутренности перемешались: сердце оказалось где-то в горле, а легкие ухнули под ребра.

Не успела она оправиться от маневра, как фургон снова тронулся с места. Хотелось закричать, предупредить, объяснить, почему они должны повернуть назад, но дыхание перехватило. Офелия беспомощно наблюдала, как разрисованные фургоны один за другим исчезают в разверзнутой пасти ворот. Вскоре все три оказались в самой глотке Общины.

– Может, здесь будет выступление? – наивно предположила Чармэйн, поправляя одежду. Она словно в другом мире жила и не предполагала, что с ней может случиться что-то страшнее сорванного на высокой ноте голоса. – Я все разузнаю и вернусь.

Прилс знала правила Общины и то, что фанатики никогда не осквернят празднование Дево приглашенными артистами, однако остановить Чармэйн не успела и, прижав детей к себе, тихо пробормотала:

– Если это устроил мой муж, то… – Она прервалась на полуслове, хотя глаза, блестящие от слез, все сказали за нее.

– Оставайтесь здесь, – шикнул Флинн и покинул фургон вслед за Чармэйн.

Боясь выглянуть в окно, Офелия решила полагаться на один лишь слух и медленно сползла на пол. Трое Прилсов сделали то же самое. Маленький Бенджи и вовсе забрался под сиденье, сжавшись в комок.

Судя по голосам, говорившие двигались от первого фургона прямиком к ним. Слов было не разобрать. Потом какая-то суета остановила их, и раздался пронзительный вскрик, принадлежавший Чармэйн.

– Папа!

Воображение само домыслило происходящее и не оставило ни секунды на раздумья. Офелия нырнула в глубину мешков, набитых одеждой. Она спряталась вовремя. Не прошло и минуты, как пространство озарил отблеск фонаря, а фургон покачнулся, проседая под чьим-то весом.

– Эй вы, трое, пойдите-ка сюда, – позвал басовитый голос. Звучал он не опасно, почти приветливо, и Прилс сделала так, как он велел, забыв, о чем говорил Флинн.

Внутри осталась только Офелия, думающая о том, возможно ли незаметно ускользнуть отсюда. Ее отвлек дрожащий, но громкий голос Прилс:

– Могу я встретиться с главой? Я благотворитель Общины.

– Да хоть демон рогатый, все равно заткнись, – рявкнули в ответ. И раз его ни капли не тронула добродетель госпожи Прилс, не оставалось сомнений, что с ней говорил удильщик. Из рассказов сестры Офелия знала, кто они и на что способны.

Из своего укрытия она не могла следить за происходящим, и смысл немного ускользал от нее, точно во сне. Куда подевался Флинн, что заставило Чармэйн закричать и каким образом фургоны, очертив юго-западную границу Пьер-э-Металя, оказались здесь?

– Мы привезли их, как договаривались, – с наигранной услужливостью сказал балаганщик. Если бы Офелия не видела этого косматого бородача, то представляла бы его как дрожащую от голода собачку, которая клянчит косточку.

– Кого вы привезли?

– Вот этих, – уже в замешательстве продолжил балаганщик. – Мальчик, девчонка, а с ними сопровождающая. Ваши… эм… беглецы.

– Это малявки какие-то, а мне нужны подростки! Ты обмануть меня вздумал, паршивец?

Балаганщик коротко гикнул, словно его ударили или схватили за грудки, и тут же выдал:

– По счастливой случайности у меня и подросток есть. Девочка. – Он произнес это так, будто говорил о племенном животном, которым торговал на рынке.

Мерзкое, липкое, холодное чувство страха расползлось внутри нее, когда Офелия осознала, что речь шла о ней.

– Папа, что ты делаешь?!

Остальные слова превратились в неразборчивое мычание. Чармэйн зажали рот, чтобы больше не вопила. Уговоры дочери на балаганщика не подействовали. Снова взяв ситуацию под контроль, он свистнул, отдавая приказ, и этого хватило, чтобы участники труппы его поняли.

Фургон, где пряталась Офелия, закачался. За ней пришли, и все, что она могла сделать, затаиться среди мешков с костюмами и надеяться, что ее не найдут. Однако громадная ручища молниеносным движением пробила тюки и вцепилась Офелии в волосы. Она закричала, забрыкалась, вонзила ногти в грубую кожу. Попытки сопротивляться не изменили расклад сил. Ее выдернули из груды мешков, точно корнеплод с ботвой, и потащили из фургона, все так же держа за волосы. От боли выступили слезы, мешая разглядеть тех, кто собрался вокруг.

– Кто-нибудь знает ее? – Офелию снова потянули за волосы, вынуждая задрать голову и показать лицо. Свет фонаря ударил по глазам, она зажмурилась. Но здесь ее никто не знал.

– Ладно, – хмыкнул главный удильщик, что вел переговоры. – Дадим за нее десять монет.

– Нет. Так не пойдет, – обиженно заявил балаганщик. – Мы договаривались на пятьдесят.

– За троих, – прорычал голос. – А с этой как с селедкой: возни много, толку мало. Бери, сколько дают, и проваливай.

– Вы платите не за количество людей. А за мое время. И оно продолжает тратиться.

В ответ удильщик хрипло засмеялся. Остальные эхом повторили за ним, размножив смех и сделав его похожим на раскаты грома. Тот, кто держал Офелию, отвлекся и ослабил хватку. Она воспользовалась минутной заминкой, чтобы осмотреться.

Прилс, прижав детей к себе, стояла у фургона посередине. Их караулил вооруженный ножом удильщик. Пусть эту названную благотворительницу и подняли на смех, но трогать не стали. А вот Чармэйн, ничем не защищенная, оказалась в плену громилы, чьи раздутые от мышц руки сдавили ее, точно тиски. Дышала она с трудом, уже не сопротивляясь. Еще несколько удильщиков во главе с суровым бородачом обступили балаганщика и его труппу; музыканты хранили непроницаемое молчание, явно не поддерживая происходящее, хотя и не пытались вмешаться.

Среди этой тучи людей Офелия никак не могла отыскать Флинна. Куда же он подевался? Удильщик, что держал ее руки сведенными за спину, заметил, что она подозрительно оглядывается по сторонам, и одним движением выкрутил суставы.

Офелия вскрикнула, и смех тут же прекратился.

– Кто вы? – Бородач сощурился, пытаясь прочитать буквы на фургоне. – «Бродячие коты»? Не освежевать ли вас, чтобы выдать за кроличьи тушки?

На несколько секунд балаганщик застыл в напряженной и воинственной позе, как если бы собрался наброситься на удильщика с кулаками. Но вся его уверенность таяла на глазах, сменяясь смятением и беспомощностью.

– Я лишь прошу заплатить, – промямлил он, преобразившись в страдальца, просящего милостыню. – Моя труппа переживает трудные времена. Мы потеряли нашу главную артистку, приносящую деньги. И теперь…

– Ты в своем уме?! – вдруг закричала Чармэйн, отчаянно вырываясь из хватки удильщика. Слова отца так ее оскорбили, что откуда-то взялись силы на вопль и сопротивление. Она забилась в истерике, похожая на пойманную стрекозу. – Это я все делала для вас! Я приносила вам деньги. А вы только тратили их!

Дыхание у нее перехватило, и Чармэйн зарыдала.

– Какая драма… – протянул бородач и повернулся к Прилс: – Заплатишь бедным музыкантам за представление, благотворительница?

Она, все еще боясь произнести хотя бы слово, только кивнула и поспешно достала из кармана тканевый кошель, полный монет. Их было явно больше пятидесяти, но Прилс отдала все. Удильщик отсчитал монеты, кошель прибрал к себе, а обещанное вознаграждение пересыпал в жадные лапы балаганщика со словами:

– Мы покупаем мелкую за десять и вон ту звонкую птичку за сорок.

Он ткнул пальцем в сторону Чармэйн. Кривая ухмылка вмиг исчезла с лица балаганщика.

– Нет!

– Мы заплатили.

– Моя дочь не продается, – твердо заявил он и швырнул монеты на землю, чем привел удильщика в бешенство. Лицо его тут же переменилось, приобретя зловещие, нечеловеческие черты. Сжав кулаки, он процедил:

– Мы дали, что ты просил. Ты уже начинаешь надоедать, гнус.

– Отпустите мою дочь. Или… – Он поперхнулся от душившей его злости, так и не придумав достойного ответа, способного всерьез напугать удильщика. Тот презрительно осклабился и повернулся к своим соратникам.

– Пора закрывать этот балаган. Прикончите их всех.

Удильщики действовали быстро и решительно. Не сговариваясь, они метнулись каждый к своей жертве, словно распределили их заранее.

Они делали все так легко, будто надрезали фрукты.

Офелия зажмурилась, но, даже не видя несчастных, слышала их предсмертные хрипы и стоны. От металлического запаха крови, смешавшегося с дымом, скрутило желудок. Боясь упасть в обморок, она цеплялась за голос Прилс, которая пыталась отвлечь детей от ужаса, творившегося вокруг.

Когда Офелия осмелилась открыть глаза, семь тел неподвижно лежали на земле, и у всех на шее алело по кровавой ленте, точно это была объединяющая деталь их сценических костюмов.

Поняв, что с такой же легкостью они могут расправиться и с ней, Офелия оцепенела от ужаса. Она мысленно позвала на помощь Флинна, но он не появился. Взмолилась Хранителю – пламя в его честь пылало на площади, где фанатики праздновали Дево, но их священный огонь не покинул кострища, чтобы остановить и уничтожить зло. И теперь оно ухмылялось, чистило лезвия, собирало с земли монеты, испачканные в крови, проверяло карманы убитых, надеясь поживиться…

На миг Офелия задумалась о побеге, но, увидев запертые ворота, растеряла остатки решимости. Единственный выход был закрыт, Община стала смертельной ловушкой.

Она возненавидела себя за свою слабость и бездействие, за то, что так быстро сдалась. Голова соображала плохо, тело перестало ее слушаться, а горло сдавил удушающий ком, когда внезапно издалека донеслись крики: вначале редкие и одиночные, они соединились в истерический вопль, который волной прокатился по Общине. Следом раздался оглушительный грохот. Земля затряслась под ногами, и Офелия, пошатнувшись, взглянула в сторону, откуда слышался шум.

Люди – маленькие фигурки в багровых всполохах костра – метались по площади, пытаясь укрыться от громадной тени. Вначале, двигаясь плавно и грузно, она напоминала воздушный шар, сорвавшийся со стропил, но с приближением к свету все больше приобретала очертания дома, и это не было похоже ни на один из знакомых Офелии безлюдей.

– Что за лажа? – пророкотал бородач, вглядываясь в даль.

Банда удильщиков как по команде ощетинилась ножами, будто всерьез собиралась противостоять свирепой махине, проломившей каменную стену Общины и прорывающейся к площади. На их мерзких лицах впервые проступило замешательство, когда раздались новые раскаты: еще громче и сильнее предыдущих.

Толпа фанатиков хлынула прямиком к воротам, через проулок между домами, стоящими по обе стороны от дороги. Проход оказался узким, и безлюдь, преследуя убегающих, снес углы ближайших построек. Под его натиском хлипкие жилища сминались как бумага, сжатая в кулаке. Люди пытались оттеснить безлюдя: выхватив из костра горящие головни, вооружившись вилами, воздев вверх руки, держащие склянки-обереги, они преградили ему путь, но это жалкое сопротивление не могло сдержать такую силу.

Воспользовавшись моментом, когда все вокруг объяты паникой, Офелия скользнула между фургонами. До появления безлюдя здесь прятались трое Прилсов, а сейчас никого не было. Куда же они подевались? Задумавшись на пару секунд, она потеряла бдительность и слишком поздно заметила человека, выпрыгнувшего на нее. Даже в полумраке его волосы отливали рыжиной, а лицо с запекшейся кровью на лбу было бледным, как холст. Разгадка с исчезновением Флинна оказалась проста: видимо, кто-то подкараулил его у фургона и вырубил ударом в голову. Чудо, что он вообще очнулся и сохранил ясность мысли.

– Живо в фургон! – шикнул Флинн, подтолкнув ее вперед, и Офелия на подкашивающихся ногах бросилась к балаганной повозке, замыкающей ряд.

Там уже сидели Прилсы, притихшие и сжавшиеся в один дрожащий комок. Они не видели, что происходит на улице, хотя крики и грохот передавали весь ужас происходящего.

Фанатики уже наводнили площадку перед воротами и толкали тяжелые створы, чтобы сбежать. Самые смелые не оставляли попыток противостоять свирепому дому. Их выпады только распаляли его ярость, отгоняя назад. Безлюдь продолжал упрямо надвигаться на них по дуге, и Офелия боялась, что он может раздавить фургоны, как яичную скорлупу.

Флинн подоспел вовремя, когда бревенчатый угол дома – стесанный, с торчащими, точно игольчатая броня, щепами, задел первую балаганную повозку, едва не опрокинув, и смял бы под собой следующую, но вдруг резко остановился, а затем повернул в сторону. Не ожидавшие этого смельчаки бросились врассыпную, а Флинн, который каким-то образом сбил разъяренную махину с курса, поспешил к фургону. Оказавшись за рулем, он рванул рычаг, заводящий механизм, и под полом, где располагалась топка, что-то загудело, заворочалось, заскрежетало. Спустя несколько секунд машина дернулась, зацепив впереди стоящий фургон, затем откатилась назад и повернула налево. Путь был свободен. Те, кто не успел сбежать, оказались отрезанными от выхода, и теперь не они, а безлюдь теснил их к руинам, оставшимся от жилищ.

Фургон вылетел через открытые ворота, и никто – ни фанатики, ни удильщики, ни свирепый дом – не остановил его.