Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 60 (всего у книги 350 страниц)

Глава 28
Болтливый дом

Дарт

Вначале пришла боль. Жгучая и пульсирующая, она обосновалась в груди, мешая дышать. По телу разлился жар, а вместе с тем отвратительная слабость. Ему казалось, что он медленно растворяется в кипятке. Вокруг него и впрямь была вода, с примесью чего-то едкого, отчего кожу щипало и покалывало. Будь он мертв, чувствовал бы себя намного лучше. Это его немного утешило, и Дарт разлепил глаза.

Над медной ванной поднимался густой пар, заполняя комнату белесой дымкой, такой плотной, что силуэт в дальнем углу был едва различим. И тем не менее он там был – почти недвижимый, как сам Дарт. Его попытка пошевелиться закончилась приступом тошноты, вызванной удушливым запахом травы, добавленной в горячую воду. Он шумно втянул носом воздух, точно заново учился дышать.

– Очнулся, – с облегчением и нежностью в голосе сказала Бильяна. – Что болит?

Он поморщился, не оценив ее заботы.

– Все.

Бильяна, ахнув, тут же обратилась к своим травам и склянкам. Отыскав нужный ингредиент, она бесцеремонно прошествовала к ванне и вытряхнула содержимое тканевого мешочка в воду.

– Не переживай, – отмахнулась она в ответ на смятение Дарта, – тащили мы тебя вместе, но раздевала она.

Он был не в том положении, чтобы всерьез беспокоиться, кто видел его обнаженным, хотя тот факт, что это была Флори, приятно взволновал его. На миг. А потом он вспомнил, при каких обстоятельствах попал сюда, и настроение сменилось мрачным осознанием.

– Где она?

Бильяна уже вернулась на свое место, снова превратившись в размытый силуэт в дымке.

– Побежала к Рину сообщить, что с тобой стряслось. Но, я так понимаю, его больше заботят дома, чем твоя жизнь.

Дарт промолчал. На это у него самого не было ответа. Рин всегда казался ему слишком прагматичным, чтобы проникнуться идеей бескорыстной дружбы и самопожертвования. Не желая озвучивать сей неутешительный вывод, он решил сменить тему:

– Долго мне откисать тут?

Ее строгий взгляд долетел до него через всю комнату.

– Сколько потребуется, чтобы твоя рана затянулась и не осталось уродливого шрама.

– Тебе-то что до моих шрамов?

– Не о себе забочусь, – проворчала Бильяна, сгребла в одну корзину весь свой целебный скарб и, не сдержавшись, выпалила: – Можно было выбрать хотя бы не хартрум?

В ее голосе слышался упрек, чему Дарт не удивился. Конечно, безлюдь уже успел все разболтать своей лютине.

– Приятно слышать, что ты рада за меня, – хмыкнул он с притворством.

Бильяна передумала уходить, остановилась в дверях.

– Я не могу быть рада, зная, что ты готов попасть на виселицу, – отчеканила она. – Ни одна любовь не оправдывает такой риск.

Сказанное в сердцах всколыхнуло в нем смесь обиды и злости. Ухватившись за края ванны, он резко сел и выпалил:

– Поэтому ты отказалась от меня, мама?

Слово застыло между ними, будто стрела в натянутой тетиве; невозможно было определить, куда обращено ее острие, кому станет больнее, когда она попадет в цель.

Несколько долгих секунд Бильяна не отвечала, будто чего-то ждала. Время шло, а ничего не менялось. Дарт по-прежнему хотел знать правду. Он чувствовал это всегда, но боялся ошибиться, выглядеть глупым.

Но один момент все изменил. Тогда, истекая кровью на полу оранжереи, Дарт ясно слышал ее слова. Бильяна испугалась за его жизнь и невольно выдала свой главный секрет.

– Я не отказывалась от тебя, – сказала она с дрожью в голосе. – Мне не оставили выбора.

Дарт вцепился в борта ванны. Голова кружилась, в груди пекло, сердце колотилось так, что стук отдавался в ушах.

– Но это была ты! Та женщина с корзиной. Ты сама принесла меня в приют.

Проклятие, да он же видел эти корзины. Раньше они висели на крючках, занимая всю стену на кухне, где Бильяна делала плетенки из ивовых прутьев. Однажды Дарт спросил, не продавала ли она корзины местным, наивно надеясь отыскать родство таким образом. Спустя годы надежда в нем померкла и, казалось, умерла.

– Ты ничего не понимаешь. – Бильяна опустила голову.

– Так объясни, что случилось? Почему я появился на свет? Кто мой отец? Почему вы бросили меня? Не убегай от меня снова!

Бильяна не стала его слушать и скрылась за дверью. Он не мог броситься следом, догнать ее и потребовать рассказать правду. Обессиленный и потрясенный всем, что с ним случилось за одну ночь, Дарт сполз обратно в воду. Лучшее, что он мог сделать сейчас, быстро прийти в себя после исключения. При мысли об этом рана на груди болезненно заныла. Дарт отогнул бинт, которым обмотали его торс, и проверил шрам – еще свежий, но не такой ужасный, каким он его представлял. Было ли это заслугой заботливых рук Флори или чудодейственных снадобий Бильяны, он был благодарен им обеим.

Дарт закрыл глаза. Теплая вода окутала его, точно кокон, и все же это не помогло избавиться от навязчивых мыслей. Он беспокоился о горящих безлюдях и Фран, приглядывающей за фермами; ругал себя за то, что не догадался о замысле Общины раньше и бездействовал сейчас; с тоской думал о Флори; злился на Бильяну, сбежавшую от разговора, и задавался множеством вопросов о своем рождении.

Кто был его отцом? Быть может, такой же лютен. В истории многочисленных связей между одиночками подобное случалось нередко, но их дети не появлялись на свет. С приходом более гуманных правил, если Протокол вообще мог относиться к таковым, детей лютенов стали отправлять в приюты других городов: чтобы упрочить одиночество и тех и других. Но Бильяне все-таки удалось сохранить тайну его рождения.

Мыслями Дарт часто возвращался во времена приюта и сейчас без труда вытащил из прошлого две истории, которые внезапно приобрели совсем другой смысл. Возможно, с ним случалось что-то еще, но тогда он был слишком маленьким, чтобы запомнить.

Однажды осенью, за несколько дней до его девятого дня рождения, он заметил у ограды женщину: держась на расстоянии, она все же пристально наблюдала за ним. Их взгляды встретились, и незнакомка поманила его к себе. Обычно Дарт опасался чужих, а к ней подошел. Просунув руку сквозь прутья забора, она протянул ему спелый гранат, какие раньше он видел разве что на картинках. Сезон давно прошел, но фрукт оказался свежим и сочным, будто недавно сорванным с дерева.

Дарт слопал угощение сам, спрятавшись за углом летней кухни. Стыдно ему стало потом, но в момент, когда на языке таяла сладкая мякоть, а липкие от сока пальцы жадно выковыривали зерна, он совершенно точно не хотел делиться тем, что предназначалось ему.

Странное дело: вкус гранатовых зерен, их терпкий аромат ярко отпечатался в его памяти, а лицо дарительницы почти сразу забылось. Лишь раз смутное видение о ней посетило Дарта.

Следующей зимой, когда в городе свирепствовала корь, он, как почти все приютские, оказался прикован к постели. В дортуаре, куда определяли больных, было жутко и мрачно. Окна завешивали красной тканью, считая, что это способно прогнать недуг, который забрал бы еще немало жизней, если бы таинственная благодетельница не принесла им лекарство. Своего имени она не назвала и осталась в истории приюта «доброй госпожой». В ту ночь, забывшись в лихорадочном сне, Дарт увидел образ незнакомки, протягивающей гранат сквозь прутья ограды…

Теперь же он понял, что у той женщины с фруктовой корзиной, дарительницы и «доброй госпожи» было одно лицо – лицо его матери.

Глава 29
Дома на песке

Десмонд

Дес полагал, что сошел с ума, раз согласился помочь Эверрайну, который и раньше раздражал одним присутствием, а теперь вызывал зуд в кулаках. Видеть его надменную физиономию не хотелось, однако выбирать не приходилось – другой у того не было.

Он пришел как раз вовремя, когда Эверрайн начал выкладывать второй ряд тровантов. И все бы ничего, если бы не перчатки. Он натянул их, точно переносил жаб и боялся обзавестись бородавками. Казалось, он был на грани того, чтобы вооружиться носовым платком, а затем, двумя пальцами зажимая камни, брезгливо швырять их в ров. Эверрайн был создан под шикарные костюмы и строгие интерьеры контор, то есть подо все, что исключало любой физический труд.

Наблюдать за ним в чуждой ему обстановке было забавно, тем более что домограф, увлеченный новым занятием, ничего не замечал, пока Дес не выдал себя, точным броском попав камнем по затылку. Эверрайн повернулся.

– Рыбьи потроха, а ты здесь зачем? – недовольно пробормотал он.

Дес ответил, что согласился помогать ему только потому, что его попросили. Эверрайн ничуть не удивился и с непоколебимым спокойствием вернулся к делу, оставив Деса тревожиться о том, что он становится предсказуемым.

Они сосредоточились на работе: жутко скучной и монотонной. Чтобы взбодриться, Дес стал напевать песню из репертуара «Бродячих котов». В исполнении Чармэйн она звучала задорно и беспечно, а у него все равно получалась какая-то похабщина, от которой воротило Эверрайна. И это была достойная причина, чтобы не замолкать.

Его концерт прервала местная лютина, предупредившая о надвигающихся осадках. Доррин осталась со своим безлюдем, чтобы следить за отлаженной системой дождевого полива, и, судя по кокетливой улыбке, ей нравилось управлять погодой.

Они занесли полный мешок с тровантами под крышу и остались в безлюде, чтобы переждать ливень. В Доме ненастий оказалось темно и сыро, как в подвале. На Доррин, обмотанную в легкую ткань, похожую на кусок тюля, было холодно смотреть. Дес и не смотрел, но почему-то все равно замечал, что ее темная кожа блестит, точно порфировая, а лицо в облаке черных волос напряжено и задумчиво. Она была полной противоположностью его Чармэйн. При одной мысли о ее белокурых волосах и фарфоровой коже, пахнущей ванилью, его охватывали трепет и волнение. И сейчас, чувствуя, как погружается в фантазии, Дес заставил себя подумать о чем-то другом: тровантах, дожде или грязных стеклах.

Он стоял у небольшого окна, рядом с Эверрайном, деловито сложившим руки на груди, и Доррин, которая облокотилась на подоконник.

– Вот, сейчас, – почему-то шепотом сказала лютина, и Дес был готов поклясться, что увидел в ее волосах маленькие молнии. Он подумал, что будет, если прикоснуться к ним. Ничего личного, простое любопытство. Хотя зачастую именно оно приводило его к довольно откровенным поступкам.

Поток мыслей прервался раскатом грома, сотрясшим дом, а потом хлынул дождь. Сплошная завеса скрыла весь вид на растущие трованты. Блуждающий взгляд случайно снова наткнулся на Доррин. На ее коже блестели капли; они не скатывались по плечам, а дрожали, точно роса на листве.

– Так ты сама вызываешь дождь? – поразился Дес, но Доррин не ответила. Он попытался заглянуть ей в лицо и отпрянул, когда увидел белки закатанных глаз.

– Не мешай, – одернул его Рин и ткнул локтем в бок. – Она не должна прерывать связь.

От предупредительного тычка Дес боли не почувствовал, но машинально потер рукой ушибленное место.

– Я думал, все дело в безлюдях и микстурах.

– Микстуры не всегда предназначены для безлюдей, – тоном закостенелого зазнайки сказал Эверрайн.

– Ой, тебе лишь бы поумничать, – поддел его Дес и внезапно затих, привлеченный странным движением за окном. – Там кто-то есть!

Видимо, его возглас бы слишком громким, потому и сбил Доррин. Она очнулась с истеричным выдохом, и ливень прекратился резко, будто по щелчку. Теперь ничто не мешало разглядеть человека под дождем. По изгибам и округлостям, подчеркнутым мокрой одеждой, Дес понял, что это девушка. Она тоже увидела их в окне и решительно направилась к дому. Когда Эверрайн бросился к двери, наконец, стало понятно, что незнакомка искала его.

Сгорая от любопытства, Дес поспешил следом, чтобы стать свидетелем их встречи. Доррин осталась в безлюде, видимо, посчитав, что совать нос в дела домографа ей не стоит. После дождя стена из тровантов поднялась выше человеческого роста, и Дес заключил, что незнакомка проникла на территорию сразу, едва начался дождь, если, конечно, она не носила в кармане брюк складную лестницу, чтобы преодолевать такие препятствия.

– Все пропало! – выпалила она, тяжело дыша. Наверно, ей пришлось бежать, чтобы поделиться этой новостью.

Эверрайн, напряженный и растерянный, застыл в дверях, а девушка, отдышавшись, затараторила:

– Я увидела огни вдалеке и пошла проверить, что там. А они пригнали, мать его, баржу… затащили безлюдя на борт. Я не знала, что делать, и просто… просто выстрелила.

– И что, попала? – встрял Дес, пытаясь обратить на себя внимание.

– С такого расстояния это почти невозможно, – ответила она, так и не одарив вопрошающего взглядом. – Думала, это их отпугнет, но… я их только разозлила. Они подожгли остров, чтобы я не могла им помешать.

Последние слова она произнесла почти шепотом, словно хотела, чтобы их вообще не расслышали.

– На острове пожар, – повторила она уже громче. – Нужно отправить туда Опаленных.

– Я поеду с тобой. – Эверрайн сорвался с места, как будто сам собрался тушить пламя.

– Эй, а мне что делать? – Дес последовал за ним, потому что не собирался отсиживаться за стеной, когда по ту сторону происходит непонятно что.

– Стену можешь не достраивать, эти безлюди им больше не интересны, – отрезал Эверрайн. – Им был нужен только один безлюдь.

– Они забрали Ящерный дом, Рин.

На его лице отразились яркие, ничем не прикрытые эмоции: вначале удивление, затем – приходящая с медленным осознанием тревога. Он нервно поправил воротник рубашки, будто стало нечем дышать, и пробормотал: «идиот», не пояснив, за что ругает себя.

Больше они не тратили времени на разговоры и втроем поспешили к автомобилю. Чтобы перемахнуть через стену, пришлось воспользоваться лестницей. Рин свалился на другую сторону неуклюже и грузно, безымянная девушка показала грацию и ловкость, а Дес, замыкающий процессию, с легкостью повторил трюк, который ему уже не раз доводилось исполнять при самых разных обстоятельствах.

В автомобиле Дес предпочел расположиться на заднем сиденье, рядом с незнакомкой, чтобы исправить это упущение и хотя бы спросить ее имя. Он не мог избавиться от привычки рассматривать девушек, точно картины: вначале издалека, дабы оценить общий сюжет, затем поближе, восхищаясь деталями. Незнакомка была не картиной, а барельефом и гравюрой одновременно. Фигура ее обладала женственными выпуклостями, подчеркнутыми промокшей одеждой, а лицо – шрамом в форме ключа. Внезапное открытие он совершил, когда свет газового фонаря озарил ее. Дес слышал о клейменных лютинах из Марбра, но никогда прежде не встречал.

– Че пялишься? – бросила она, грозно нахмурившись.

– Откуда в Пьер-э-Метале взялась Мраморная крошка?

– Ее зовут Фран.

Эверрайн устало вздохнул, смиренно приняв факт существования Деса и его шуток. И только он собрался сказать одну чрезвычайно остроумную вещь, как автомобиль резко вильнул вправо и, едва избежав столкновения, остановился. Чуть поодаль притормозил грузовик следящей гвардии. Все выглядело так, будто их догнали и задержали, как преступников.

– Там следящие? – сдавленно прошептала Фран, втянув шею в плечи. – Рин, у тебя есть какая-нибудь история в запасе?

– Я разберусь.

Он вышел из автомобиля навстречу следящему, и тот без всякого приветствия с ходу выдал:

– Мы вас обыскались, Эверрайн. Где пропадали?

Дверь захлопнулась, и голоса стихли. Разговор продлился совсем недолго, но когда Эверрайн вернулся, вид у него был как у побитой собаки.

На Общину напал безлюдь. Кто-то вызвал следящих, а те озаботились поисками домографа, который должен решать проблемы, где замешаны его «подопечные». Сейчас же на землях фанатиков зверствовал нездешний безлюдь.

– Да плевать, мы должны спасать ферму! – запротестовала Фран.

Заметив, что Эверрайн крепко сжал пальцами руль, Дес понял, что спорить здесь не о чем, и оказался прав.

– Я обязан быть там. Домографы не только защищают безлюдей, но и спасают от них людей.

Фран сверкнула глазами.

– Тогда спасай этих дум, а я не стану предавать безлюдей! Приведу Опаленных сама.

– Иди, – сухо ответил Эверрайн, и в следующее мгновение она исчезла. Хлопнула дверь, силуэт скользнул в темноту.

Следящие, поджидающие их у обочины, не могли не заметить Фран, однако вряд ли успели понять, что перед ними беглянка из Марбра. Сейчас единственной заботой синих мундиров был дикий безлюдь, представлявший угрозу для всего города.

Автомобиль дернулся, натужно запыхтел и снова поехал, сменив маршрут. Теперь они направлялись в Общину, а грузовик следящих, как грозный караульный, сопровождал их.

Неизвестно, что творилось в голове у Эверрайна, но мысли Деса метались, как подвальные крысы. Оба напряженно молчали, пока вдалеке не показалась стена Общины. Зияющий провал в ней был огромен, предупреждая о размерах и силе безлюдя.

– Подготовь веревки и масло шалфея, – скомандовал Эверрайн, и голос его предательски дрогнул. – Все есть в чемодане, под сиденьем.

– Интересный у тебя досуг.

Дес издал нервный смешок и полез под кожаную обивку.

Повсюду слышались крики и плач. Пахло дымом, пеплом и пылью – так, что дышать удавалось с трудом. Озираясь по сторонам, Дес не видел вокруг пострадавших людей, и казалось, что стенают сами дома. Полуразрушенные, хлипкие, ставшие каменным крошевом, они напоминали песчаные крепости, забытые на берегу. А рядом буйствовала дикая сила, способная уничтожить их одним ударом.

Безлюдь и впрямь оказался громадным; бревна, из которых состояло его мощное тело, выглядели как вздутые натруженные мышцы.

Дес беспомощно покрутил в руках увесистый моток веревки, пропитанный маслом шалфея: и вот этим домограф надеялся остановить разъяренную махину? Эверрайн держался уверенно и спокойно – искусно притворялся, что все под контролем, и не спешил останавливать дикий дом, который сминал под собой очередную постройку.

Продвинувшись вглубь, ближе к пылающему костру, Дес, наконец, заметил фанатиков: они прятались среди руин, плача от ужаса и шепча молитвы. Сложно было представить, что эти же люди не так давно поддерживали линчевание лютенов и выступали за сожжение местных безлюдей. Еще меньше верилось в то, что после всего этого домограф пришел спасать их.

– Уберите огонь! – рявкнул Эверрайн трем фанатикам с факелами. – Это пугает безлюдя.

– Мы и хотим его отпугнуть, – заявил один из них и чуть из робы не выпрыгнул от своего позерства.

– Это вам не мышь в амбаре, идиоты. Потушите факелы, иначе они окажутся у вас в заднице.

Внезапно открывшаяся в Эверрайне сила убеждения заставила фанатиков убраться прочь вместе с огнем, который вызывал ярость не только у безлюдя, но и у домографа.

– Хорошо сказано, – хмыкнул Дес. – Ты это репетировал?

– Каждый день, перед зеркалом, – проворчал Рин и вернулся к главному: – Нужно поймать его в силки. Я попробую подвести безлюдя вон к тому дому, а ты полезай на крышу. Проще набросить петлю сверху. Справишься?

Дес кивнул. Здание с плоской крышей было выше и крепче остальных, а также располагало удобными каменными выступами по углам, что облегчило путь наверх. Затянув веревку вокруг запястья, чтобы ненароком не выронить ее, Дес пробрался мимо досок, где общинные сушили фрукты, и, оказавшись у другого края, стал ждать.

Эверрайн не поделился, как собирался угомонить безлюдя, и Десу оставалось только наблюдать за тем, что происходит внизу.

И вскоре деревянная громадина направилась к нему – медленно, но неудержимо. Это напоминало движение груженой вагонетки по монорельсу.

Дес торопливо свернул веревку в петлю и, улучив подходящий момент, когда безлюдь приблизился, накинул ее на трубу, торчащую на крыше. Первый же бросок вышел удачным, и Дес затянул веревку сильнее, чтобы зафиксировать, позабыв о том, что другой ее край по-прежнему обвит вокруг запястья. Безлюдь, почуяв чье-то вмешательство, резко дернулся и потянул с такой силой, что Дес сорвался и, описав в воздухе короткую дугу, врезался в бревенчатую стену. Хрустнули кости, а в следующую секунду боль прошила руку насквозь. Узел под его весом развязался, освободив запястье, и Дес рухнул на землю. Теперь волна боли охватила его целиком. Кажется, он дышать почти перестал и провалился в не самые приятные ощущения. Даже в мыслях он продолжал хорохориться и бодриться, вместо того чтобы признать: ему было так хреново, будто его пожевало и выплюнуло чудовище. Кстати о чудовищах…

Вспомнив о безлюде, Дес с трудом заставил свое тело двигаться, чтобы убраться с дороги разъяренной махины прежде, чем она расплющит его. Он отполз, насколько хватило сил, и тревожно огляделся по сторонам, пытаясь понять, откуда ждать угрозы. Однако тень дикого дома маячила уже у дальней стены Общины, следуя за домографом. Вероятно, после падения Дес на время утратил связь с реальностью и упустил укрощение безлюдя.

Жалеть себя стало намного проще, когда к нему подбежала женщина. Охая и причитая, размазывая по грязному лицу слезы, она рассыпалась в благодарностях Хранителю – за то, что послал к ним на помощь бравых спасителей. Ну, хотя бы так она оценила их скромное участие.

Приглядевшись, Дес узнал в ней ту самую кашеварку из северного лагеря. Он плохо разбирался в тонкостях празднования Дево, но слышал, что фанатики на период аскезы покидали дома, а после факельным шествием возвращались на родную землю, чтобы зажечь единый костер.

– Вы не ушиблись? – заботливо проговорила она и погладила его по голове, как зверушку.

– Нет, наоборот, очень весело провел время, – ответил он. Привычное ерничество помогло ему отвлечься от боли.

– Хотите воды?

Она искренне пыталась помочь, но каждый ее вопрос звучал издевательски. Дес кивнул и обрадовался, когда сердобольная оставила его в покое.

Здоровой рукой он оперся на землю и дополз до ближайшей стены, чтобы привалиться к ней. Теперь он чувствовал себя не таким беспомощным и хотя бы мог оглядеться. Люди покидали свои убежища, медленно заполняя улицу, превращенную в руины. Кто-то плакал, кто-то взахлеб обсуждал нападение, а несколько любопытных побежали к провалу в стене, через который Эверрайн вывел безлюдя. Лишь слушая беспокойные разговоры фанатиков, Дес понял, что они считали произошедшее наказанием, воздаянием за грехи. Безлюдь появился на их земле не в обычный день, а в Светлую ночь Дево, и даже огонь не смог остановить его. Фанатики винили невежество главы, жестокость его помощников, злость безлюдей и коварство лютенов, но никто не заикнулся о себе, веря, что пустой склянки на шее и заученной молитвы уже достаточно, чтобы считаться праведником.

Вернулась сердобольная, принесла воды. После нескольких глотков дышать стало легче.

– Со мной говорил следящий, – призналась она шепотом, объясняя свое долгое отсутствие. – Спрашивал о нашем новом главе. А я ему все выложила. Про то, как вас в плену держали и какие зверства творили. Вы тоже ему расскажите, как в себя придете. Я знахаря приведу, он быстро вам кость вправит. – Она указала на его сломанную руку, прижатую к груди.

Дес любезно отказался. Сердобольная отвлеклась на кого-то из общинных, кто нуждался в ее помощи, и поспешила к ним. А он остался один, надеясь, что Эверрайн скоро вернется и отвезет его в лечебницу.

Бесполезно шаря взглядом вокруг, он вдруг наткнулся на знакомый пестрый рисунок. Фанатики разбрелись, и ему открылся вид на ворота, у которых стояли балаганные повозки. Дес узнал бы эти разноцветные фургоны даже впотьмах, потому что всегда высматривал их в Хмельном квартале. И вот они здесь. Откуда? Вначале он решил, что ему померещилось, но чутье заставило его пойти и проверить.

На ватных ногах, придерживая сломанную руку, Дес направился к воротам. В голове стояла звенящая пустота. Он боялся, что его самые жуткие предположения окажутся правдой. И все же он не развернулся и не сбежал, даже когда увидел тела и лужи крови. Потому что среди них была она. Ее длинные волосы разметались по земле, а кончики завитков окрасились багровым.

– Чарми, – выдохнул он и упал на колени рядом с ней.

Ее шею расчертила темная лента, но Дес не сразу понял, что это порез. Кровь запеклась на ее фарфоровой коже как трещина. Она была похожа на прекрасную статуэтку, которую уронили.

Он прижал ее к себе, не чувствуя боли в сломанной руке. Вся боль сосредоточилась внутри. Он попытался закричать, позвать на помощь, но воздух камнем застрял в груди. Он коснулся пальцами ее губ, чтобы почувствовать дыхание. Чармэйн не дышала. И это было невозможным, неправильным.

Нет.

Ее прощальный поцелуй еще горел на его щеке. Еще вчера Чармэйн, его певчая птичка, танцевала под бойкую музыку, взмахивая своей юбкой, а он жадно ловил те мгновения, когда ее колени обнажались. Еще вчера она заливисто хохотала и украдкой сбегала из гримерки, чтобы подарить ему кроткие объятия. Еще вчера она пела, излучая свет, саму жизнь. А сейчас…

Медленно, постепенно, до него дошло, что Чармэйн мертва. И как только он понял, почему ее кожа холодна и бела как фарфор, ужас сковал его тело, а потом выключил сознание.

Когда он очнулся, в голове пульсировала единственная мысль: Чармэйн мертва. Это казалось невозможным. Такие девушки, как она, не погибают. Они поют и танцуют, смеются, наряжаются и вплетают бусины в длинные волосы. С ними не может случиться ничего плохого. Тогда почему случилось с ней? У него не было ответа.

Он беспокойно заворочался, силясь сбросить с груди что-то тяжелое, мешающее дышать. Не помогло.

– Десми, милый. – Его позвал голос матери.

Он хотел ответить, но смог только выдохнуть:

– Фургоны…

Он не знал, почему именно это слово крутилось на языке. Часть воспоминаний выпала, как стекляшки из витража.

– Очевидцы говорят, что выжившие уехали на фургоне. – Послышался хриплый голос отца. – Его нашли брошенным в Марбре, у причалов. Дарт просил сообщить об этом, сказал, для тебя важно знать, что с ними все в порядке.

Дес кивнул, медленно вспоминая, что произошло.

– Это я во всем виноват. Втянул ее в дело и не защитил.

Глаза защипало, он поднял тяжелые веки. В комнате было темно, как ночью, и застывшие у кровати силуэты родителей выглядели как призрачные тени. Он думал, что уже вырос из таких семейных сцен.

– Долго я провалялся?

– Уже полдень, Десми, – ответила мать, поправляя одеяло, хотя этого и не требовалось. – Просто окна зашторены.

– Врачеватель сделал укол, чтобы ты поспал. Гипс должен застыть.

Он скосил глаза вниз и обнаружил на своем животе белый тяжелый предмет, оказавшийся его рукой. Теперь она существовала будто бы отдельно от тела.

– Ох, в самом деле, – засуетилась мать. – Нужно сообщить, что ты очнулся. Пойду отправлю за ним ма– шину.

Она выскользнула из комнаты, хотя могла поручить вызов врачевателя кому-нибудь из помощников, которыми кишел их огромный дом. Зато отец, по своему обыкновению всегда сбегавший первым, уходить никуда не собирался, и это Десу не понравилось. Он чувствовал себя паршиво и не желал никого видеть.

– Ты не мог бы оставить меня?

– Не хочешь поговорить о ней? – внезапно спросил Гленн.

– Ты даже имени ее не знаешь, так какое тебе дело?

– Она важна для тебя, разве этого недостаточно?

– Пожалуйста, замолчи.

Отец многозначительно кашлянул, как будто напоминая, кто здесь диктует правила.

– Если хочешь, пошлю машину за Дартом. Или верну маму. Приведу кого угодно, с кем бы ты мог поговорить.

Дес удивленно посмотрел на отца. Он сидел рядом в кресле, но не так, как обычно, расслабленно и вальяжно, а на самом краю, уперев локти в колени, сцепив руки в замок и наклонившись к кровати.

Поняв, что завоевал немного внимания, Гленн продолжил:

– О любви и потерях молчать нельзя.

– Так говоришь, будто что-то смыслишь в этом.

Отец глубоко вздохнул, как делал всегда, если злился или нервничал. Было непонятно, какое из этих состояний заставило его красноречиво вздыхать сейчас.

– Понимаю, я несколько опоздал с откровениями, да и сейчас не самый подходящий момент, но пора бы уже разрушить эту стену. – Он сделал паузу, проверяя, не станет ли Дес возражать, и принял его молчание за согласие. – У тебя сложилось неверное представление о нас с мамой.

– А вы здесь при чем?

Отец нервно кашлянул. Видимо, то, что он собирался сказать, было для него неприятным, но важным фактом.

– Мы прошли немало трудностей и по-прежнему вместе, пусть и отдалились после… нашей потери.

Последнее слово он произнес осторожно, опасливо. Так пережевывают кусок рыбы, боясь наткнуться на кость.

Дес заерзал в постели и расположился на подушке удобнее, чтобы видеть отца.

– Ну так объясни, раз начал.

– Несчастный случай на лесопилке. – Прежде он никогда не говорил об этом, словно вычеркнул из памяти неприятный эпизод. – У нас должен был родиться второй сын, а мы едва не потеряли тебя, своего первенца. Нам говорили, что ты останешься калекой, что есть риск заражения крови… Мама очень переживала, не спала ночами, изводила себя и… не справилась. Это были сложные времена для нашей семьи. Общее горе нас не сплотило, а развело по разным комнатам.

– И ты винишь в этом меня?

– Вовсе нет. Нет.

– Но ты стал по-другому относиться ко мне. Я думал, это из-за шрамов.

Он покрутил в воздухе левой рукой, только сейчас заметив, что с нее сняли браслет, его вторую кожу, и вмиг почувствовал себя голым, уязвимым. В памяти отчетливо всплыли обидные слова и придирчивые взгляды отца, которые в конце концов заставили Деса прятать шрамы как что-то ужасно постыдное.

Для него стало неожиданным, когда отец сказал:

– Ты здесь ни при чем. У нас достаточно своих увечий.

– Почему вы не объяснили мне, что происходит с нашей семьей? Я был уже не ребенком, чтобы понять.

– Тогда мы думали, что ограждаем тебя от переживаний.

– А вместо этого отрезали меня от семьи, – не сдержался Дес. – Решили, что я не имею права знать, почему мама плачет, почему ты срываешься на мне и не ночуешь дома, почему вы избегаете друг друга и ведете себя так, будто стали чужими.

– Мы отдалились, потому что каждый корил себя: в том, что случилось с тобой и нашим нерожденным сыном, что мы любим тебя недостаточно сильно, чтобы уберечь… Не знаю, как объяснить… На словах все звучит странно.

Отец замолчал и опустил голову, точно прячась от болезненной правды.

– Тогда зачем ты это говоришь?

– Когда ты сказал, что виноват в произошедшем, я будто в зеркало заглянул. Знаешь, я ведь тоже чувствовал себя виноватым, ненадежным и слабым, потому что не смог защитить тех, кого любил. Но это не помогло справиться с потерей.

– Кажется, я уже не справляюсь, – тихо сказал Дес и закрыл глаза. Вместо темноты он увидел красные круги, похожие на лужи крови. К горлу подкатила тошнота.

Присутствие отца не утешало. Хотелось закричать, прогнать его и остаться одному, чтобы позволить себе быть слабым, а не слушать внезапные откровения с опозданием на десять лет.

– Извини, что рассказал обо всем сейчас. Просто мы с мамой тут вспомнили о прошлом… Как бы я ни старался, у меня до сих пор дыра в сердце.