Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Тодд продолжал кривить лицо. Он был так убедителен в своем скепсисе, что Дарт тоже начал сомневаться. Единственной, кто видел женщину под черной вуалью, была та странная лютина из Тереса, и он не мог верить ей на слово. В конце концов, она считала чучело живым и принимала красивые пуговицы за настоящие монеты. Возможно, он гонялся за фантазией, порожденной больным воображением.

Его мысли блуждали в лабиринте, где не было ни подсказки, ни выхода. Оставалось одно: продолжать идти по следам разрушителя хартрумов, тем более что все пути вели на юг.

На следующий день, отправляясь в Лим, Дарт твердо решил, что не будет представляться своим именем, и снял фамильный перстень. Если в обществе домографов господин Холфильд стал изгоем, он мог притвориться кем‑нибудь другим. Личностей у него хватит на все города.

Он никогда не бывал в Лиме, но по приезде не мог избавиться от ощущения, что знает город. Эти милые дома с черепичными крышами, просторные улицы с фонарями, увитыми плющом, торжественно-праздничные витрины и окна с цветочными горшками за стеклом.

Вскоре Дарт понял, почему все вокруг кажется знакомым. Флори не просто рассказывала ему о Лиме, но и сама была его воплощением. На каждом шагу он встречал напоминание о ней. Уличный художник, продающий картины; улыбчивая цветочница с охапкой веток, усыпанных мелкими ярко-желтыми, похожих на бусины, цветами – именно такие Флори вышила на воротнике своего платья. Витрина кондитерской лавки, где, подсвеченные огнями, стояли жестянки с фиалками в сахаре, ее любимым местным лакомством. Однажды он чудом отыскал его в Пьер-э-Метале, но Флори, попробовав лепесток, с печалью признала, что это совсем не похоже на настоящие фиалки из Лима. «Невкусно?» – спросил он. «Просто другое», – чтобы уважить его старания, ответила она. «Дай-ка попробовать». Флори протянула ему баночку, но вместо этого он прильнул к ее губам и собрал крупинки сахара, оставшиеся на них.

И вот теперь, погруженный в воспоминания, он застыл перед стеклом, глядя на эти лиловые жестянки с виньетками. Задержавшись у витрины, он привлек внимание торговца. Дарт увидел его сквозь собственное отражение, будто сухонький старик в нарукавниках сидел внутри него, а лампы просвечивали тело насквозь. Торговец улыбнулся ему и помахал, приглашая войти.

На двери приветливо звякнули колокольчики, и облако сладкого аромата окутало Дарта, едва он оказался внутри.

– Любите засахаренные цветы, господин? – поинтересовался торговец, заглядывая в глаза. – Розы, фиалки, листья лимонника?

Безделушник тут же купился на яркие конфеты и разнообразие сладостей, которые так и просились в карман. Он был бы рад унести с собой всю лавку, но силы воли и благоразумия остальных личностей хватило, чтобы ограничиться фиалками.

– Отличный выбор, – подбодрил его торговец, вынырнув из-под прилавка с лиловой жестянкой.

– Я не для себя, – растерянно пробормотал Дарт, доставая кошелек.

– Дайте-ка угадаю. Для возлюбленной?

Он кивнул.

– Тогда нужно перевязать лентой, – спохватился торговец. – Как зовут даму вашего сердца?

От такого представления Дарт почему‑то смутился, как мальчишка.

– Флориана.

– Чудесно. Тогда, пожалуй, зеленый?

Было это совпадением или острым чутьем, но торговец безошибочно выбрал нужный цвет, словно знал Флори. Возможно, потому Дарт и решил заговорить о ней.

– Вы могли слышать о ней. Флориана Гордер, дочь местного архитектора.

– Да-да, помню его семью. Городок у нас небольшой, все мы одними тропами ходим. Его супруга держала ателье тут, неподалеку. Жаль, что судьба обошлась с ними так. – Торговец чикнул ножницами, отрезав ленту, и продолжил: – Чудны́е они были, эти Гордер. Семейство из сахарного домика. Так их называли за глаза, подшучивая по-доброму.

Он говорил о них с неизменной улыбкой, елейным голосом, но приторность его ужимок не могла заглушить неприятное послевкусие слов.

– Почему? – недоумевая, спросил Дарт.

– Образцовая семья, пример для подражания. Милейшие люди. Всегда вежливы, красивы и выглядят как праздничные пряники. А вы знаете, в чем тонкость кондитерского ремесла? – Торговец бросил на него вопрошающий взгляд и тут же ответил сам: – В том, чтобы не перестараться с дозой сахара. Его должно быть в меру, иначе получится слишком приторно. Такое многим не по вкусу.

– Если бы я смотрел на людей, как на сладости, то вы были бы лакричной улиткой. – Положив монету на прилавок, он подхватил жестяную банку и поспешил уйти, оставив торговца в неведении, что считает лакричные конфеты лживыми и гадкими. Они притворялись сладостями, а сами на вкус были хуже сиропа от кашля.

Слова торговца его разозлили, и Дарт пожалел, что заговорил с ним о Флори. Виноватым остался безделушник, за что его оттеснили в глубь сознания, уступив бразды правления циркачу, которому не терпелось воплотить задуманный план. Больше не теряя времени на праздные шатания, Дарт отправился в домографную контору.

Вместо господина Холфильда на аудиенцию к местному управленцу прибыл газетчик из «Хроник Пьер-э-Металя», готовящий материал о домографах. Он вооружился убедительной историей, блокнотом, карандашом и напористостью – всем, без чего не обходился ни один репортер. А любой из них воображал себя важной персоной: искателем правды, пытливым исследователем или поборником справедливости.

Образ дотошного газетчика из провинции помог ему добиться расположения местного домографа – болтливого и немного нервного господина, который с раздражающей частотой подкручивал свои залихватские усы. Он не упустил шанса предстать в лучшем свете, а потому речь его свелась к перечислению заслуг и званий, раскрытию амбициозных планов, а также истории создания единственной в своем роде системы Удержателей, контролировавших популяцию безлюдей. Главное, что Дарт вынес из разговора, – домограф управлялся с безлюдями сам, приглядывая за немногочисленными подопечными, как заботливый хозяин. Вот чей образ когда‑то вдохновил Флори, вот кто виноват в том, что долгие годы она пребывала в неведении, как устроена жизнь безлюдей в других городах. И Дарта ждало такое же разрушение иллюзий, когда он вдруг осознал, что допустил ошибку, пытаясь обвинить во всем бунтующих лютенов. В Лиме их попросту не было, а пострадавший безлюдь был. Выудить информацию о нем, не вызвав подозрений, оказалось не так просто, но Дарт смог добиться ответа.

История безлюдя началась во времена первой эпидемии, когда островная лихорадка охватила все южное побережье. Лечебницы были переполнены, и тогда врачеватель превратил свой дом в приют для больных. Место прозвали Домом исцеления: в его стенах спасли много жизней, а когда эпидемию удалось побороть, он опустел. Никто не решался ни заселить его, боясь, что в нем остались следы болезни, ни снести, признавая его памятником благодетели. Так в Лиме появился безлюдь и жил он, пока неведомая сила не вторглась в него. Дверь, в которую стучались сотни нуждавшихся в помощи, исчезла, обнажив хартрум. Домограф лично обнаружил пропажу, когда приехал с осмотром. Никаких улик, никаких свидетельств, только домыслы следящих, обвинивших в краже бродяг.

Дарт сомневался, что пропавшая дверь могла найтись в одной из хибар, что строили в трущобах, и хотел сам осмотреть место. Домограф согласился сопроводить его к разрушенному безлюдю. Теперь это был обычный заброшенный дом. В нем пахло зимним лесом: гнилым деревом, холодом и прелой листвой. Она и впрямь устилала пол, проникнув через прореху в крыше. Обнаружив это, домограф сразу начал стыдливо оправдываться, нервно дергать себя за усы и сетовать на суровые погодные условия, непривычные для южного климата. После такого пятна на репутации смотрителя, он поспешил закончить осмотр, пока не нашлось других проблем, за которые пришлось бы краснеть перед хроникером.

Прощаясь, домограф выказал надежду, что в газете история будет представлена наилучшим образом, а Дарту ничего не стоило поддержать его чаяния. На том они и расстались.

Паром отправлялся поздним вечером, и у Дарта было еще много времени, чтобы познакомиться с городом и попытать удачу. Он стал заходить в лавки и общаться с торговцами – кому, как не им, собирать городские сплетни. Перед теми, кого не пугало его любопытство, он оставался дотошным газетчиком; для других, недоверчивых, был горъюстом; а тем, кто поначалу глядел на него с опаской, представлялся простым путешественником. Калейдоскоп личностей в его голове заиграл по-новому, помогая выглядеть убедительным в каждой своей роли. Он так увлекся, что не заметил, как обошел всю рыночную площадь и свернул на более тихую улицу. Бакалейные, овощные и цветочные лавки сменились презентабельными заведениями с красочными витринами, от которых рябило в глазах.

Не глядя на очередную вывеску, Дарт толкнул дверь и вдруг понял, что набрел на ювелирную мастерскую. Он помедлил, прежде чем решился войти. Прилавок здесь был подсвечен гудящими, точно пчелиный рой, лампами. Внутри, под стеклом, на обитых бархатом подставках лежала целая россыпь драгоценностей. Серьги и броши, подвески и медальоны, массивные перстни и изящные кольца. Но внимание Дарта сразу привлек овальный черный камень, таящий в глубине сияющие вкрапления, похожие на звезды, будто осколок ночного неба заковали в серебро. Мрачное очарование камня смягчала тончайшая оправа, оплетающая его, как побеги плюща. Он подумал о Флори и ночи в оранжерее, увидел в этом скромном кольце тайный смысл, понятный лишь им двоим, и оно, совершенно точно, не могло оставаться здесь или достаться кому‑то другому. Дарт выгреб из кошелька все, что у него было, – этого не хватило, но добросердечный торговец, оценив его порыв, уступил пару монет. Протянул кольцо и каким‑то особым, почтительным тоном, произнес: «Оно ваше».

Из лавки он вышел во власти собственных фантазий. Будто во сне, побрел по улице, воображая, как подарит Флори коробку с фиалками, спрятав на дне кольцо. Он не сомневался, что скоро найдет ее. Найдет и исправит ту нелепую ошибку, когда был так неубедителен и глуп, что Флори приняла его предложение за шутку. Он должен заслужить ее согласие, должен…

Его мысли прервались неожиданным окриком.

– Господин! Господин, постойте.

Его догнал запыхавшийся мужчина, облаченный в пальто с меховым воротником, откуда торчала лысая голова.

– Кажется, вы обронили. – Незнакомец протянул кошелек. Похлопав себя по карманам, Дарт убедился, что вещь принадлежит ему и остальное содержимое карманов на месте.

Он поблагодарил честного господина и извинился за свою рассеянность.

– Да ну что вы, – отмахнулся тот, – с каждым может случиться. Могу ли я еще чем‑то помочь? Выглядите потерянным. Вы, наверное, не здешний?

– Да, я впервые в городе.

– Путешествуете?

– Собираю сведения.

Лицо незнакомца оживилось широкой улыбкой.

– О, тогда вам следует обратиться к госпоже Лефевр. Она знает все, что творится в Лиме, и даже больше. Она занимается частным сыском. И, кстати, живет неподалеку. Подсказать дорогу?

В задумчивости Дарт пожевал губу. Прежде он даже не думал обращаться к частным сыщикам, а сейчас на него будто снизошло озарение. Сама судьба подсказывала ему, что делать. И он не стал противиться ей.

Дальше они пошли уже вдвоем: незнакомец впереди, а Дарт следуя за ним по улицам-линиям. У каждой было цветочное название, запечатленное на одинаковых кованых вывесках; они не скрипели на ветру, как в западных городах, терзаемых непогодой, а в тихом благоденствии скрывались под нависавшими карнизами.

Любезный господин привел его к высокой ограде, увитой виноградными лозами. Калитка была не заперта, словно здесь всегда ждали гостей, и они прошли по гравийной дорожке к дому с красной трехскатной крышей. При их приближении дверь распахнулась, и у порога появилась миловидная женщина с рыжими, как черепица, волосами. Она была не похожа на прислугу, хотя держалась кротко и учтиво. Приняла у Дарта пальто, предложила чаю, спросила о том, не голоден ли он, и лишь после всех расспросов проводила в кабинет.

Ставни были закрыты, не пропуская в комнату дневной свет. Зато здесь горело множество свечей в расставленных повсюду канделябрах, и огонь в камине поддерживал их старания. Приглядевшись, Дарт все‑таки заметил на стенах, обитых гобеленом, газовые рожки, в слабом свете они напоминали гусениц, застывших на пути к потолку. Очевидно, хозяйке просто нравился полумрак и флер таинственности, что создавало дрожащее пламя.

Госпожа Лефевр сидела в кресле, выпрямив спину и чинно сложив руки на коленях. А вокруг нее струилась ткань. Сложно было определить, что это: закрытое платье, халат, мантия или плед, в который ее укутали.

Хозяйка поприветствовала его и пригласила на разговор. Поначалу Дарт боролся с желанием уйти и даже попятился к выходу, но появилась рыжая с подносом и оставила его на чайном столике, разделявшем две софы: на одной сидела госпожа Лефевр, другая, напротив, предназначалась ему. Он сел.

Горячий чай уже был разлит по чашкам, и Дарт поразился расторопности прислуги.

– Угощайся, любезный, – прошелестела хозяйка и посмотрела ему в глаза.

Тогда он смог разглядеть ее лицо с редким узором морщин и тусклую рыжину волос, небрежно собранных в высокий пучок на затылке, от чего голова походила на луковицу.

Госпожа Лефевр молча ждала объяснений, что привело его сюда. Для самого Дарта ответ был очевиден, но вот облечь эту мысль в слова он не мог и, в смятении подхватив чашку, сделал пару осторожных глотков. Чай был крепким, с травянистой горечью, зато голос хозяйки разливался сладко и тягуче, как патока.

– Пока пьешь, любезный, представляй то, что тебя беспокоит.

Он тут же передумал угощаться и растерянно уставился на госпожу Лефевр. Недвижимая, сокрытая складками и фалдами ткани, что более всего прочего напоминала портьеры, она казалась частью комнаты, и потому ее голос имел странную эфемерность, будто звучал из пустоты и мрака.

– Мне сказали, что вы занимаетесь частным сыском, – осторожно начал Дарт.

– Так и есть.

– Простите, но… При чем здесь чай?

– Он ищет истину и находит потерянное, – невозмутимо ответила она. – Ты же за этим пришел к госпоже Лефевр?

– Простите, – повторил он, охваченный навязчивым чувством, что его пытаются одурачить. – Я, кажется, ошибся. Мне пора.

Прежде чем Дарт успел сдвинуться с места, она остановила его жестом, точно дала команду дрессированному псу.

– Не уходи так сразу. Госпожа Лефевр не обижается на твое недоверие. Все, кто приходят сюда, не верят, пока не получают ответы.

Дарта настораживало то, как хозяйка говорила о себе – отчужденно, словно выступала сторонним наблюдателем или вовсе не была настоящей госпожой Лефевр.

– Боюсь, что ответить на мои вопросы вам не по силам. – Он отставил чашку на стол, обозначив свое намерение. Вне всяких сомнений, перед ним была простая шарлатанка, каких на ярмарке по пальцам не перечесть. В надежде впечатлить его она прибегла к тем же дешевым трюкам.

– И куда ты пойдешь, если не знаешь пути? – вкрадчиво спросила госпожа Лефевр, словно ее и впрямь заботила его судьба. – Ты потерян и нуждаешься в помощи.

– Это и так понятно. Иначе бы я сюда не пришел.

– Тебя гложет чувство вины. – Еще одна многозначительная, но размытая фраза, брошенная затем, чтобы он сам наделил ее смыслом.

– Каждому человеку есть, о чем сожалеть. – Он встал с софы и решительным шагом направился к двери.

Его остановил строгий, ледяной голос:

– Думаешь, мужчина, который трусливо сбегает от правды, заслуживает, чтобы ему ответили согласием?

Дарт застыл, словно брошенный в спину вопрос оказался ножом, вонзившимся в него по самую рукоять.

– Ты принес в своих карманах кольцо, – продолжала госпожа Лефевр, снова перейдя на таинственный полушепот. – И пустой кошелек.

Она точно назвала предметы, будто успела обшарить его карманы. Это было невозможно, поскольку пальто осталось в холле, а сама госпожа Лефевр ни на секунду не покидала своего места.

– Кто вам сообщил? Помощник?

Он шагнул к выходу. Дверной проем закрывали тяжелые портьеры, за которыми могла прятаться рыжая или тот, кто привел его сюда. Дарт распахнул парчовую завесу, перед глазами замельтешили разноцветные пятна – аляповатые цветы, выдавленные на ткани, но в первые мгновения ему показалось, будто он потревожил рой бабочек. За портьерами никто не прятался. В коридоре было пусто.

– Не занимайся ерундой, – устало проговорила хозяйка, наблюдая за его жалкими потугами разоблачить ее. – Просто прими как данность: госпожа Лефевр видит. Она может заглянуть в твою голову, словно в шкатулку. И среди украшений обязательно найдется разный сор.

Она сухо усмехнулась, будто уже нашла нечто такое, что позабавило ее.

– Докажите, что вы действительно видите, – с вызовом бросил Дарт. – Кого я ищу? Назовите имя.

– У призраков нет имен.

– Она жива, – вырвалось у него. Не с вопросом, а с твердой убежденностью.

– Но такой себя не чувствует. – Довершила госпожа Лефевр. Голос ее стал еще тише, едва отличимым от шороха, и глуше, чем колотящее в его груди сердце. – Ты хочешь что‑то спросить, любезный? Присядь.

Дарт вернулся на прежнее место.

– Где она? – он выдохнул этот вопрос и затих.

Госпожа Лефевр не торопилась. С минуту разглядывала его, с минуту сидела, прикрыв глаза и покачиваясь, как маятник часов.

– Громко. До чего же громко, – вдруг забормотала она, приложив пальцы к вискам.

Ее слова упали в его мысли, как зерна, и тут же проросли. Он стал судорожно соображать, что это могло значить. Голоса в голове зазвучали наперебой, слов было не разобрать. Казалось, госпожа Лефевр тоже слышала их, потому и смотрела на него так внимательно, настороженно, а потом изрекла:

– Ну и бардак у тебя в голове.

– Вы тоже… их слышите?

Госпожа Лефевр загадочно улыбнулась.

– Каждого, – одними губами произнесла она, не сводя с него глаз.

От ее проницательного взгляда Дарта охватило странное оцепенение. Он только и мог, что пошевелить пальцами, и обхватил край софы, чувствуя, что вот-вот упадет, скатится вниз, на узорчатый ковер, опрокинет стол, разобьет чайный сервиз, утонет в осколках…

Постепенно голоса в голове затихли, остался только один.

– Допей-ка чай. От него фарфор становится разговорчивым.

Собственное тело показалось ему чужим. Он будто со стороны увидел себя подносящим чашку к губам и передающим ее, уже пустую, в протянутые ладони госпожи Лефевр. Кожа у нее была сухая и шершавая, как облупившаяся краска на старых досках.

Несколько долгих минут она крутила в руках чашку: вглядывалась, щурилась, отставляла подальше, потом приближала к лицу, словно принюхивалась, водила пальцем по ободу и царапала ногтем по дну, будто соскребала налет видений.

Дарт ждал ее ответа, как приговор. От волнения и духоты его бросило в пот.

– Можно… воды? – решился спросить он, и госпожа Лефевр вскинула на него пронзительный взгляд.

– Нет. – Ему почудилось, что ее глаза сверкнули в полумраке. – Ты не заслужил.

Не заслужил.

Слова, точно камни, брошенные в колодец, громким эхом заполнили его и вернули в прошлое. Он снова оказался в приюте. Вокруг сгустилась тьма: плотная и вяжущая, как смола. Такой она была, когда его заперли в шкафу. Он попытался закричать, но из горла вырвался только сдавленный хрип. За него кричали те, кто были в голове. Голоса слились в один истошный вопль и оглушили его.

Следующим, что Дарт почувствовал, был жалящий холод, словно он провалился под лед. Течение несло его, а он, безвольный, даже не сопротивлялся. Он приходил в себя слишком долго, так что вода успела превратиться в кипяток. Холод сменился удушающим жаром.

И вдруг кто‑то подхватил его и поволок. Дарт попытался двигаться сам, но тело было слабым и неуправляемым, словно после сонной одури. В лицо дыхнуло горячим воздухом, пахнущим топленым маслом и жженым сахаром, затем он услышал треск углей. Последним к нему вернулось ясное зрение, и тогда Дарт увидел благодетельницу, чьи руки поддержали его и помогли сесть. Это была круглолицая женщина в чепце, безукоризненная белизна которого делала ее румяные щеки пунцовыми. Мимолетное доверие к ней исчезло, когда она влила ему в рот горячую подслащенную воду. Он дернулся, ударился губой о металлический обод кружки.

– Не бойся, это чай, – успокоили его, хотя именно этого ему и стоило опасаться.

Он помнил травяную горечь, выпитую залпом, – ее тоже называли чаем. Странно, подумал он, что один и тот же напиток мог по-разному воздействовать на него: вначале вызывать помутнение рассудка, а затем возвращать ясность мысли. Но теперь его беспокоил провал в памяти – эта пустота болела, как место от вырванного зуба.

Спасительница рассказала, что нашла его у двери своей пекарни, где его бросили, и спросила, что он натворил, если с ним так обошлись. Дарт попытался вспомнить: удушающую жажду, тошнотворный звук, что издавал фарфор, по которому скребли ногтем; а следом имя – госпожа Лефевр, но вот лицо ее будто бы стерлось. Вместо него было темное размытое пятно. На секунду даже показалось, что он опять теряет сознание, но стоило отпустить мысль о ней, и ему сделалось легче.

За этим именем, по мнению булочницы, скрывалась скверна города. Все местные знали о дурной славе госпожи Лефевр, и ей не оставалось ничего, кроме как наживаться на приезжих. В подельниках у нее ходили сын и дочь. Их семейство охотилось на многолюдных улицах, выискивая тех, кого можно обобрать до нитки.

До нитки…

– Где мое пальто? – выпалил Дарт, чем напугал булочницу. Она отпрянула, словно обожглась, и пробормотала:

– На тебе не было пальто.

– Там кольцо. И билет… и… – Он осекся, вспомнив про пустой кошелек.

– Ох, теперь это собственность Лефевров, – со скорбным видом проговорила булочница. – Считай, ты откупился от них малым. Они ведь не просто мошенники, такие и убить могут.

– Вы знаете, где они живут? – не унимался Дарт. – Нужно привести следящих. Это важно. Это…

– Не беспокойся, милый. Теплую одежду и билет домой мы тебе найдем. Лим гостеприимен.

О, этот чудесный Лим, о гостеприимстве которого слагали легенды! Каким глупцом нужно быть, чтобы купиться на его светлый образ. Дарт столько раз слышал о доброте и открытости южан, что ничуть не усомнился в благородном порыве человека, вернувшего ему кошелек. А ведь с него все и началось. Очевидно, Дарта приметили возле ювелирной лавки и решили обчистить карманы. Пустой кошелек, попавшийся первым, не принес наживы, а потому вор притворился, будто возвращает пропажу, чтобы, заслужив доверие, заманить его в другую ловушку. И пока его, как почетного гостя, обхаживали в холле, занимая бесполезными разговорами, госпожа Лефевр внимала. К моменту встречи с Дартом она уже знала достаточно, чтобы сплести сети из иллюзии и обмана.

Дальше дело оставалось за малым. Она внимательно наблюдала за ним и слушала, выжидая. Каждая ее фраза была уловкой, каждый его ответ – подсказкой. Госпожа Лефевр оказалась не простой шарлатанкой, а хитрой мошенницей, обладающей если не даром предвидения, то невероятной проницательностью и силой убеждения. С ней одной не справились все тринадцать личностей, наводнявших его разум.

Вот от чего его предостерегали. Незнакомый город тем и опасен, что любого делает потерянным, безоружным, уязвимым.

– Мне нужно идти, – пробормотал Дарт. Мысленно он уже мчался по улицам, прочь из Лима, а на самом деле с трудом мог управлять своим телом.

– Обожди, – возразила булочница. – Тебе бы отдохнуть и проспаться. Ты бредил, разговаривал сам с собой.

Ничего удивительного, подумал Дарт, что его приняли за хмельного. Нужно было обладать поистине добрым сердцем, чтобы подобрать его на улице и помочь.

Лим был многолик и непредсказуем: доброта и благодетель здесь соседствовали с обманом и беззаконием. Такой же, как и все города.