Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 214 (всего у книги 350 страниц)

– Ваши, товарищ майор? – кивнул он в сторону взлетающих Яков.

– Мои, товарищ Первый секретарь, – ответил Крутов, и в его голосе прозвучала та самая отцовская гордость, которую он так тщательно скрывал от курсантов.

Брежнев улыбнулся, вернулся к беседе с Косыгиным. А Крутов снова уставился в небо. Туда, где два его «птенца» уже выполняли первый маневр. И хотя лицо его оставалось строгим, как и положено командиру, где-то глубоко внутри теплело.

Они справятся. Он знал. Борисов уже сейчас был блестящим лётчиком Особенно, а Громов – этот чертов упрямец, который даже в самые трудные дни не позволял себе ни малейшей слабости, и подавно сделает всё и дальше больше, чтобы выполнить задачу. Таким и должен быть настоящий лётчик.

Крутов провёл рукой по груди – в кармане его кителя лежало уже подготовленное ходатайство о досрочном зачислении Громова в Качинское училище. Сегодня, после выступления, он обратится к нужным людям.

Ну а пока он просто смотрел в небо и гордился. Как отец. Как командир. Как человек, который нашел в этом упрямом парне то, чего ему так не хватало все эти годы.

Крутов прищурился, следя за синхронным выполнением фигуры «зеркало» – его курсанты работали как единый механизм. Борисов вел четко, Громов повторял все маневры с идеальной точностью. Угол крена 30 градусов, дистанция 50 метров – все по инструкции.

– Молодцы, орлы, – пробормотал он, чувствуя, как гордость распирает грудь.

И в этот момент…

– Товарищ майор! – кто-то резко дернул его за рукав. Крутов обернулся и увидел побелевшее лицо Смирнова. – У Громова проблемы!

Крутов резко поднял голову, поднёс бинокль к глазам. И действительно, Як-18 Громова вдруг неестественно дернулся в сторону. Из правого крыла повалил густой черный дым.

На трибунах поднялся гвалт. Кто-то сбоку вскочил с места. Брежнев привстал, прикрыв глаза рукой от солнца.

– Сука! – вырвалось у Крутова. Его сердце бешено заколотилось. Он знал каждую деталь этого самолета и сейчас Громову оставалось секунд тридцать до потери управления.

На летном поле началась суматоха. Механики бросали инструменты и бежали к взлетной полосе. Пожарная машина с ревом запустила двигатель. Из штабной палатки выскочили медики с носилками.

– Отказ правого двигателя! – крикнул кто-то. – Он падает!

Но Крутов видел, что Громов не падал. Его Як, теряя высоту, шел на посадку с неестественным креном. Крутов сквозь гул толпы услышал, как Смирнов сквозь зубы повторял раз за разом:

– Держись, держись, парень…

Аварийная посадка проходила на глазах у тысяч зрителей. Громову наконец удалось выровнять самолет буквально в метре от земли. Правый двигатель пылал, но он продолжал тянуть машину вперед.

– Он направляется к ангарам! – закричал кто-то в ужасе.

Майор посмотрел в ту сторону – там стояли техники, группа пионеров, корреспонденты…

Крутов замер. Он видел, как Громов из последних сил тянет ручку на себя, пытаясь перелететь ангары. Самолет прошел буквально в сантиметрах от крыши, оставляя за собой шлейф дыма.

– Рулит на аварийную полосу, – прошептал Смирнов. Его пальцы крепко впились в плечо Крутова.

Як Громова с ревом пронесся мимо трибун, задевая шасси о бетон. Искры, дым, скрежет металла… И наконец – резкая остановка в конце полосы.

Наступила мертвая тишина. Казалось, даже ветер притих.

А потом мир вокруг взорвался.

Грохот аплодисментов, радостные выкрики, смех. Трибуны всколыхнулись – люди вскакивали с мест, махали шапками, кричали «Ура!». Брежнев, не скрывая эмоций, хлопал в ладоши. Косыгин что-то кричал ему в ухо.

Крутов не сразу понял, что сам бежит к месту посадки, обгоняя пожарных. Его сердце бешено колотилось. Жив, должен быть жив… Крутилось в его мыслях.

Когда он подбежал, Громов уже выбирался из кабины. Его лицо было черным от копоти. Но глаза… Эти чертовы глаза все так же горели.

– Товарищ майор, – хрипло сказал он, отдавая честь. – Самолет посадил. Жертв нет.

Крутов не нашел слов. Он просто резко обнял курсанта, чувствуя, как тот дрожит от адреналина. Потом отстранился и рявкнул:

– Молодец, курсант!

В этот момент подбежали механики во главе с дядей Петей, пожарные с пенными огнетушителями, медики с носилками. Кто-то кричал: «Дайте ему воды!», кто-то: «Расступитесь, дайте пройти!»

Борисов, приземлившийся минутами позже, пробился сквозь толпу и без лишних слов сгрёб Громова в охапку.

– Чертов герой! – только и смог выдавить он.

А на трибунах всё ещё гремели аплодисменты. Крутов обернулся и увидел, как Брежнев что-то говорит сопровождающим, энергично указывая в их сторону.

В кармане у Крутова лежало то самое ходатайство. Теперь он знал наверняка, что путь в Качу для Громова открыт. И не просто в Качу… Этот парень рожден для больших дел.

Феликс Крес. Рафаэль Димиров
Космонавт. Том 2

Глава 1

Двигатель гудел ровно, как часы. Я держал строй, четко следуя за Борисовым, чувствуя каждое движение его машины. Первые фигуры прошли идеально – взлет, сближение, виражи с креном ровно в тридцать градусов. На трибунах аплодировали, но я не отвлекался.

Пока всё шло, как по маслу.

Мы начали выполнение фигуры «зеркало» – Борисов шел впереди, я дублировал его маневры с точностью до метра. На третьем витке, когда мы развернулись против солнца, я вдруг почувствовал легкий, едва уловимый рывок.

Словно кто-то слегка дёрнул самолёт за хвост.

Я нахмурился, пробежал взглядом по приборам. Обороты в норме, давление масла стабильное, температура – в пределах допустимого. Всё в порядке.

Или нет?

На следующем вираже, когда я начал доворачивать, ручка управления вдруг стала тяжелее. Не критично, но ощутимо – будто в системе что-то сопротивлялось. Я сильнее нажал на педаль, парируя крен, и в этот момент услышал едва различимый скрежет где-то в глубине фюзеляжа.

Что за чёрт

– Громов, ты отстаёшь! – в шлемофоне раздался голос Борисова.

Я взглянул вперед – дистанция действительно увеличилась.

– Понял, исправляю, – бросил я.

Добавил оборотов, подтянулся. Но рули по-прежнему отвечали с какой-то странной задержкой.

«Такого быть не должно», – подумал я и проверил триммеры – всё в норме. Шасси убрано, закрылки на месте. Но что-то было не так.

– Борисов, у меня… – начал я, но тут же замолчал.

'Что докладывать? Никаких явных признаков поломки нет. Может, просто показалось?

Но когда мы пошли на следующий маневр – боевой разворот – я понял: не показалось.

При резком наборе высоты двигатель на секунду захлебнулся. Не заглох, нет – просто будто кто-то перекрыл ему воздух на долю секунды. А потом… я почувствовал запах горючего.

Я резко опустил нос, проверяя крыло. Никаких видимых повреждений, утечек нет. Но запах усиливался.

– Громов, что у тебя? – снова Борисов.

Я не ответил. Вместо этого перевел взгляд на приборную панель – температура масла росла. Медленно, но неуклонно. Стрелка уже была в желтой зоне.

«Это не просто случайность, – подумал я и сжал ручку управления, чувствуя, как самолёт стал чуть хуже слушаться. – Что-то не так с топливной системой. Но что?»

Мы вышли на финальный этап – проход над трибунами. Борисов дал сигнал, и мы синхронно снизились, пролетая над головами зрителей. В этот момент я почувствовал новый рывок. И на этот раз он был сильнее. Следом из-под капота повалил дым.

– Чёрт! – выругался я.

– Громов! – крикнул Борисов.

Я ответил не сразу – всё внимание было сконцентрировано на приборы. Давление масла падало. Температура зашкаливала.

– Отказ двигателя, – коротко бросил я Борисову.

Но почему? Мы же проверяли всё перед вылетом! Дым становился гуще. В кабину потянуло гарью.

– Громов, уходи на посадку! Немедленно! – скомандовал Борисов.

А то я сам не понимаю. Я резко сбросил газ, начал разворачиваться. Но самолёт вдруг клюнул носом – будто что-то заклинило в управлении.

«Прекрасно… Рули не слушаются», – мысленно проговорил я.

Я сильнее нажал на педаль, почувствовав сопротивление.

«Саботаж?» – продолжил я мысленный диалог с собой.

Мысль промелькнула на долю секунды, но я отбросил её. Сейчас не время строить догадки.

– Теряю управление! – коротко доложил я.

– Сбрасывай скорость, держи прямо! – в шлемофоне голос Борисова был резким, но спокойным.

Я перевёл взгляд на полосу. До неё ещё метров триста.

«Дотяну? – подумал я и сам же себе ответил: – А куда деваться? Дотянешь, Громов!»

Двигатель захлебывался, дым валил уже сплошной пеленой. Но самолёт ещё слушался.

Я сбросил обороты, выпустил закрылки. Шасси… Чё-о-орт… Шасси не выходит.

– Механизм заклинило! – сквозь зубы выругался я. – Придется садиться на брюхо.

На трибунах уже заметили проблему. Люди вскакивали с мест, показывали в мою сторону.

«Нельзя паниковать», – подумал я, мельком взглянув на суету, которая творилась на земле.

Я с силой потянул ручку, выравнивая самолёт. Дым резал глаза, но полосу я видел. Главное было не задеть ангары, потому что там были люди, а жертвы нам не нужны. Не в мою смену, как говорится.

Последние метры казались вечностью. Земля приближалась слишком быстро.

Удар.

Скрежет металла. Искры.

Я вжался в кресло, изо всех сил удерживая штурвал.

«Хоть бы не перевернуться», – подумал я, стискивая зубы.

Самолёт пронесся по бетону, оставляя за собой полосу искр, и наконец остановился.

В ушах звенящая тишина.

Затем в мир вернулись звуки: рёв пожарных машин, крики, бегущие ко мне люди.

Когда самолёт окончательно остановился, я резко дёрнул рычаг аварийного сброса фонаря. Тот со скрежетом откинулся, впуская в кабину едкий запах гари и выхлопов. Глаза слезились от дыма, но я всё же разглядел, что остановился почти у самого края лётного поля – в зоне аварийной посадки, метрах в двухстах от главных трибун.

– Фух, жив, – выдохнул я себе под нос.

Но когда я выбрался из кабины и оглянулся на свой Як, одна зудящая мысль не давала покоя: Это не случайность. Кто-то намеренно сделал так, чтобы я разбился. И теперь предстояло выяснить – кто.

Я завертел головой по сторонам. Трибуны в ДОСААФовском аэроклубе были устроены особым образом – высокие, с крутым подъёмом, как на стадионе. И даже с такого расстояния я мог различить лица.

Особенно одно.

Катя вскочила с места первой – её ярко-рыжий платок мелькнул, как сигнальный флажок. Она стояла, вцепившись в ограждение, и даже отсюда я видел, как дрожат её плечи.

А рядом… Мать.

Она не бросилась вперёд, не закричала. Она сидела неподвижно и слишком прямая. Лицо – как маска. Только побелевшие пальцы, вцепившиеся в край скамьи, выдавали, что она не каменная.

«Блин, мать зря испугалась…» – мелькнуло в голове.

Я хотел было помахать им, чтобы успокоить, но в этот момент ко мне прорвался Крутов, заслонив обзор. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было бледным, а в глазах читалось что-то непривычное – страх, что ли. Настоящий, неприкрытый командирской строгостью.

– Громов! – он схватил меня за плечи, резко осмотрел с головы до ног, будто проверяя, цел ли я. – Жив?

– Так точно, товарищ майор. – Я выпрямился, стараясь говорить чётко, хотя слова вырывались с хрипом, и отдал честь. – Самолет посадил. Жертв нет.

Крутов резко кивнул, сжал моё плечо, а затем и вовсе обнял так, что аж кости хрустнули.

«Чего это с ним?» – удивился я.

Затем Крутов отстранился от меня, заглянул в глаза и громко проговорил:

– Молодец, курсант! – И тут же рявкнул в сторону механиков: – Быстро осмотреть машину! Разобрать всё до винтика, но найти причину поломки!

В этот момент ко мне прорвался Борисов. Он буквально сбил меня с ног, обхватив так, что рёбра затрещали.

– Чёртов герой! – сказал он, похлопывая меня по спине. – Ты, блин, псих! – он дышал мне прямо в лицо, глаза бешеные. – Я думал, ты сейчас…

Борисов не договорил. Просто стиснул зубы и ещё раз встряхнул меня, будто проверяя, не мираж ли перед ним.

Если у меня до этого травм не было, то после всех этих медвежьих объятий они точно появятся. Я поморщился и с улыбкой сказал:

– Я в порядке, всё хорошо.

Потом подбежали механики во главе с дядей Петей.

– Сынок, двигатель, говоришь, забарахлил? – он уже лез в кабину, не дожидаясь ответа. – Щас посмотрим, сволочь…

Медики в белых халатах схватили меня под руки.

– Товарищ курсант, проходите на осмотр.

Я попытался вырваться:

– Да я в порядке!

– Курсант, не разговаривайте! – старший врач, суровый мужчина с седыми висками, тыкнул пальцем в сторону носилок. – Стандартная процедура после аварийной посадки. Шок, перегрузки, возможные внутренние травмы. Раздевайтесь.

Меня посадили на носилки, начали щупать, слушать сердце, светить в глаза фонариком. Кто-то из медсестёр торопливо записывала данные.

– Дайте ему воды! – крикнул кто-то.

Мне сунули в руки алюминиевую кружку. Вода оказалась тёплой, но я выпил залпом.

Тем временем вокруг царила суматоха, слышались выкрики:

– Пожарные, отойдите от самолёта!

– Где акт осмотра? Быстро составить!

– Товарищ майор, вас срочно вызывают…

Крутов, бросая на меня взгляд, коротко кивнул:

– Громов, после осмотра – ко мне. Без промедлений.

– Есть, прибыть к вам без промедлений, товарищ майор! – отозвался я.

Меня подхватили под руки и повели в медпункт. За спиной по-прежнему слышались обрывки фраз:

– Смотрите, вон сам Брежнев встал…

– Говорят, он геройски посадил…

– Да нет, это же диверсия! Механик сказал…

Я нахмурился. Диверсия? Похоже на то. Самолёт был исправен перед полётом – это я точно знаю. Проверял.

Но разбираться сейчас было некогда. Медики уже тащили меня в сторону палатки с красным крестом.

А где-то за спиной, в дыму и искрах, лежал мой Як – изуродованный, но посаженый. А ведь кто-то очень хотел, чтобы я его не посадил.

Медосмотр занял меньше времени, чем я ожидал. Врачи, убедившись, что переломов и внутренних кровотечений нет, отпустили меня с предписанием «двое суток покоя». Я тут же засунул в карман эту бумажку, забыв о ней, и направился к кабинету Крутова.

Дверь была приоткрыта. Постучав для виду, я вошёл без ожидания ответа. Крутов сидел за столом, курил «Беломор» и что-то писал. Увидев меня, он отложил ручку.

– Садись, Громов. – Он указал на стул. – Рассказывай всё подробно. Пока ждём доклад механиков.

Я сел и начал с самого начала: странный рывок, запах горючего, заклинивание управления. Крутов слушал, не перебивая, лишь изредка задавая уточняющие вопросы. Когда я закончил, он откинулся в кресле и задумался. Его пальцы барабанили по столу.

– Ты уверен, что перед вылетом всё проверил? – наконец спросил он.

– Так точно. Я лично осмотрел машину вместе с дядей Петей. Всё было в норме.

Крутов кивнул. В этот момент в кабинет вошёл главный механик – старший лейтенант Воробьёв. Его лицо было серьёзным, в руках он держал какую-то деталь, обёрнутую в промасленную тряпку.

– Товарищ майор, версия подтвердилась, это диверсия. – Воробьёв положил на стол металлическую трубку с треснувшей резьбой. – Вот причина отказа.

Я присмотрелся. Это был топливная труба.

– Его специально подпилили, – объяснил Воробьёв. – Но не до конца, а так, чтобы он выдержал первые минуты полёта. Под нагрузкой металл устал, трещина пошла по всей длине. Топливо начало подтекать, пары скопились в отсеке…

– И при нагреве двигателя воспламенились, – закончил я.

– Именно так, – кивнул механик. – А ещё… – Он достал из кармана маленький металлический осколок. – Это нашли в системе управления. Впихнули между тягами элеронов. Сначала всё работало, но при виражах осколок сместился и заклинил механизм.

Крутов медленно поднялся из-за стола. Его лицо стало каменным.

– Кто мог это сделать? – холодно спросил он.

– Только тот, кто имел доступ к самолёту после предварительного осмотра, – ответил Воробьёв. – И знал его устройство. Профессионал.

В кабинете повисло тяжёлое молчание. Я вспомнил, как перед вылетом видел возле моего Яка незнакомого техника в комбинезоне. Тогда я не придал этому значения, а зря…

– Товарищ майор, – начал я, – сегодня утром я заметил…

В этот момент дверь резко распахнулась. На пороге стоял запыхавшийся дежурный:

– Товарищ майор! Срочно в ангар! Нашли ещё кое-что!

Мы втроем переглянулись и последовали за ним. В ангаре у самолёта Борисова собралась толпа механиков. Они расступились, когда подошёл Крутов. Дядя Петя, бледный как мел, протянул ему какой-то предмет.

– Нашли в хвостовом отсеке… Примагниченный к обшивке.

Это был маленький радиопередатчик. Самодельный, но явно профессиональной сборки.

– Дистанционный подрывник, – хрипло сказал Крутов. – Чудом не сработал… – Он не договорил.

Я чуть не присвистнул. Это уже не похоже на месть одному конкретному курсанту, как я изначально подумал. Это уже нечто большее – попытка сорвать показательные выступления, на котором присутствовали иностранные гости, пресса… Кто-то очень хотел не просто аварии, а гарантированной гибели, а значит, позора советского союза на весь мир. И это был не просто саботаж – это была операция.

– Всё понятно, – резко сказал Крутов. – Воробьёв, опечатать самолёт. Никого не подпускать, я сообщу куда-надо, пусть товарищи компетентные разбираются, – он повернулся ко мне, и в его глазах горел холодный огонь: – Громов – со мной. И позовите ко мне Борисова.

Мы молча прошли по коридору в кабинет Крутова. Майор закрыл за нами дверь с таким выражением лица, будто собирался штурмовать вражеский дзот.

– Садись, – кивнул он мне, сам занимая место за столом.

Я опустился на жесткий деревянный стул, когда дверь снова открылась и на пороге появился Борисов. Его обычно загорелое лицо было сероватым от напряжения.

– Вызывали, товарищ майор?

– Входи. Закрой за собой.

Борисов осторожно прикрыл дверь, встал по стойке «смирно». Крутов жестом разрешил расслабиться.

– Громов, – майор уперся локтями в стол, – ты говорил, что видел незнакомого механика у своего самолета. Опиши его. Подробно.

Я закрыл глаза, пытаясь восстановить утреннюю картину:

– Среднего роста. Широкие плечи. Комбинезон как у всех, но… – я нахмурился, – слишком чистый. Без пятен масла.

– Лицо?

– Обычное, невыразительное, он стоял спиной, копался в инструментах. Но… – меня осенило, – на правой щеке был шрам. От скулы до подбородка. Как будто ожог.

Крутов и Борисов переглянулись.

– Дядя Петя говорил, что вчера вечером видел возле ангара Волкова, – медленно проговорил Борисов. – Того самого, которого отчислили за пьянку в прошлом году.

– И у Волкова похожий шрам, – кивнул Крутов. – Но Волков – дурак, зеленый, а эта диверсия – работа профессионала.

Он откинулся в кресле, потер переносицу:

– Ладно, эту версию всё равно нужно будет проработать, – Крутов помолчал и перевёл взгляд на меня. – Громов, я собираюсь рекомендовать тебя в Качу. Та учебный год начался, конечно, но прошло-то всего два месяца с начала занятий. Срок небольшой, да и твои действия сегодня говорят сами за себя – кто, как не ты достоин учится в летном. Жаль отпускать, ну что ж поделать…

– Спасибо, товарищ майор! – проговорил я с улыбкой. – Я…

Но закончить я не успел, дверь распахнулась без стука. В проеме стоял Серый. Его холодные глаза медленно обвели комнату.

– Не торопитесь, майор, – сказал он тихо. Затем взгляд остановился на мне: – А теперь, курсант, все сначала. И подробно. У меня появились к вам вопросы.

В кабинете стало очень тихо. Даже часы на стене будто перестали тикать.

Крутов нахмурился:

– Капитан, курсант только что…

– Я понимаю, – перебил Серый. – Но есть нюансы. – Он достал из папки фотографию и положил на стол. – Этот человек вам знаком?

Я посмотрел на фото – на снимке был тот самый «механик». Только в форме капитана ВВС. Я кивнул.

– Это…

– Капитан Морозов, – закончил за меня Серый. – Бывший инструктор Качинского училища. Исключен за халатность. А теперь, – он пристально посмотрел мне в глаза, – расскажите, когда вы с ним познакомились?

Краем глаза я заметил, как Борисов напрягся рядом. Крутов медленно поднялся из-за стола.

– Не знаю такого, – спокойно сказал я и откинулся на спинку стула. – Впервые видел его сегодня утром. Со спины.

Серый изучающе смотрел на меня, затем вдруг улыбнулся, но как-то напряженно:

– Странно. Очень странно… Потому что у него было обнаружено ваше фото.

В комнате снова стало тихо. Я пожал плечами, хмыкнув.

– Ну так спросите у него откуда у него моя фотография.

– А мы не можем, – холодно ответил Серый.

Я вопросительно изогнул бровь:

– Почему же?

Серый достал ещё одну фотографию и припечатал её ладонью к столу. При этом он неотрывно смотрел на меня. Придвинув фотографию ближе ко мне, он проговорил:

– Потому что товарищ Морозов был обнаружен мёртвым.

Глава 2

В наступившей тишине послышалось, как закашлялся Борисов. Он зажал рот кулаком, будто пытался заглушить неожиданный спазм. Я скользнул по нему взглядом, а затем посмотрел на Серого, аккуратно отодвигая фотографию пальцем:

– Туда ему и дорога, – холодно проговорил я. – Люди смертны, иногда внезапно смертны, – я пожал плечами и устроился поудобнее на стуле. – К тому же, если Морозов мёртв, то ваши вопросы ко мне теряют смысл, товарищ… – Я сделал паузу, так как не знал, как к нему обращаться. Не говорить же «товарищ Серый».

– Александр Арнольдович, – правильно понял мою паузу Серый.

– Так вот, товарищ Александр Арнольдович, разве я не прав? – Голос мой звучал ровно, словно я обсуждал погоду, а не труп человека. – Я не ясновидящий, чтобы знать, зачем ему понадобилось моё фото. Может, он собирал информацию на всех курсантов для стенгазеты. Или готовил мишень для стрелкового кружка. Мне почём знать? – я пожал плечами.

Серый хмыкнул и опёрся ладонями о стол, подавшись вперёд всем корпусом.

– Ёрничаете, Громов? – Процедил сквозь зубы Серый. – Хорошо. Где вы были с…

Крутов резко поднялся, стукнув ладонью по столу, перебив говорившего:

– Александр Арнольдович! Вы что, моего курсанта в соучастии подозреваете? – Уголок его рта дёрнулся от возмущения. – Он сам чуть не убился во время инцидента! Диверсию провернуть, чтобы самому же на посадке кости сломать – это ж надо идиотом быть!

Серый медленно повернул голову к майору, будто робот на заржавленных шарнирах:

– Ваша вера в курсантов достойна уважения, товарищ майор. Но моя работа – прорабатывать все версии. Даже абсурдные. – Он потрогал край фотографии, оставив на глянце жирный отпечаток. – Особенно абсурдные.

– Погодите, – я поднял руку в останавливающем жесте. – А почему вы не ищете второго диверсанта? Или он тоже мёртв?

– Второго? – переспросил Серый и удивлённо моргнул. Крутов и Борисов тоже посмотрели на меня в недоумении.

– Ну да, – кивнул я. – Нам доподлинно известно, что мой самолёт намеренно сломали. Также нам известно, что на самолёте Борисова было установлено некое взрывное устройство. И сделано это было в одно и то же время. Морозов физически не мог сделать это в одиночку. Значит, был второй человек. И этим человеком не мог быть я, потому что я был всегда на виду. Свидетелей куча. Или вы эту версию не прорабатывали, Александр Арнольдович? – Я улыбнулся, глядя, как меняется выражение лица у Серого.

Он только собрался что-то сказать, как в дверь неожиданно постучали. Не дожидаясь ответа, в кабинет заглянул человек в сером гражданском костюме – вылитый молодой клон Серого – с такой же неброской внешностью, только без морщин и с аккуратным пробором сбоку.

– Здравия же… Здравствуйте, – заговорил он. – Разрешите об… То есть, можно вас на минуточку, Александр Арнольдович.

Глядя на этого «молодого специалиста», мне захотелось рассмеяться. Я посмотрел на Серого и еле сдержал смешок. Он сейчас своим видом очень сильно напомнил мне одного известного министра иностранных дел в будущем на одной из популярных картинок моего времени.

Тем временем Серый оттолкнулся от стола, оставив на столешнице отпечатки ладоней, и направился к двери. Там он остановился и его младший коллега что-то быстро зашептал на ухо. Серый слушал его внимательно, уставившись в стену напротив и еле заметно кивал в такт словам. Вдруг его брови дрогнули – едва заметное движение, но я уловил – и он мельком посмотрел на меня.

– Принято, – отрезал Серый. – Скоро буду.

Молодой человек в сером кивнул нам и удалился, закрыв за собой дверь.

Вернувшись к столу, Серый начал сгребать фотографии в папку. Бумаги шуршали, мы молча наблюдали за его действиями.

– Курсант Громов, вы свободны. Вопросов по инциденту к вам больше нет… – он щёлкнул замком портфеля, – пока нет.

Крутов шумно выдохнул, разжав кулаки. Борисов нервно потрогал воротник гимнастёрки. Я же продолжил сидеть, не меняя позы.

– Не провожайте. Думаю, мы скоро увидимся. – Его взгляд скользнул по мне, задержался на царапине на щеке. – Поздравляю с успешной посадкой, курсант Громов. Хорошо сработано… Слишком хорошо.

Он развернулся и широкими шагами пересёк расстояние до двери. В кабине снова воцарилась тишина, лишь мерное тиканье часов нарушало её. Крутов швырнул в урну недокуренную папиросу и что-то проворчал невнятное про контору и паранойю.

Я встал, поправляя ремень. Сквозь окно виднелся дымящийся Як, вокруг которого копошились люди в защитных комбинезонах. Механик дядя Петя что-то яростно доказывал, тыча пальцем в двигатель.

– Товарищ майор, разрешите идти? – спросил я.

Крутов устало провёл рукой по лицу и кивнул:

– Свободны, – сказал он, махнув рукой и мы с Борисовым пошли на выход.

На выходе я обернулся. Крутов сидел за столом и задумчиво смотрел нам в след.

– Спасибо, Павел Алексеевич, – сказал я, намеренно опустив звание и уставной тон.

– Иди уже, Громов, – вздохнул Крутов и повернул голову к окну.

Мы вышли в коридор, который сегодня был необычайно пуст. Борисов шёл вполоборота и вещал:

– Всё-таки ты, Гром, форменный везунчик, – он ткнул меня локтем в бок, стараясь говорить бодро, но голос срывался на хрипоту. – Такая посадка и отделался всего лишь царапиной.

Я неопределённо хмыкнул и добавил:

– Ловкость рук и никакого мошенничества.

Борисов хохотнул, а затем вдруг остановился, перекрыв мне путь.

– Слушай, давай как-нибудь вечерком махнём куда-нибудь, а? Пропустим по стаканчику?

Я хотел было по привычке отказаться, а затем подумал: «А почему бы и нет? После показательных выступлений график должен вернуться в норму».

– А давай, – согласился я.

Борисов широко улыбнулся и радостно хлопнул меня по плечу:

– Вот это по-нашему! Время обсудим позже, а то… – он мотнул головой в сторону окна, которое выходило прямиком на площадку перед входом в аэроклуб, – тебя уже делегация встречает.

За стеклом, у бетонных ступеней аэроклуба, меня и вправду ждали. Катя, теребя кончик платка, что-то шептала Володе, который неустанно кивал. Рядом, словно высеченная из гранита, застыла мать – только краешек её белого платка трепетал на ветру, как одинокий флаг.

Но самый неожиданный сюрприз ждал чуть в стороне: Ваня, бывший хулиган из нашего двора, теперь аккуратно подстриженный и в начищенных ботинках, стоял рядом с Наташей – библиотекаршей из техникума, в котором он сейчас учился. С ней я познакомился ещё в октябре, когда пришёл, как и обещал, к ним в техникум. Наташа прятала руки в карманы клетчатого пальтишка, но улыбка, которой она отвечала на его шутки, говорила сама за себя.

– Бывай, – протянул мне руку Борисов.

– До понедельника, – я ответил на рукопожатие.

Холодный ветер ударил в лицо когда я открыл дверь и шагнул на ступеньки. Катя первая бросилась ко мне, споткнувшись о бетонный бордюр:

– Сережа, ты… ты… – она вцепилась мне в рукав, тряся так, будто хотела вытрясти душу.

Я аккуратно разжал её пальцы и негромко сказал:

– Спокойнее, Катерина. Всё же хорошо.

Следом к нам приближалась мать. Она медленно подошла, поправив прядь седых волос. Её пальцы дрожали, когда она потянулась поправить мой воротник:

– Врач осмотрел? Рёбра целы?

– Всё в порядке, мам, – я взял её руку в свои. – Я абсолютно цел и здоров.

В ответ мать искренне улыбнулась и только сейчас из её глаз ушла тревога, а из позы напряжение и скованность.

Ваня с Наташей подошли последними. Девушка робко протянула мне свёрток в газете «Правда»:

– Это вам… от нашего коллектива. Варенье. Для восстановления сил.

– Спасибо, – я принял свёрток, уловив, как Ваня горделиво выпрямился. Его круглое лицо просияло:

– Ну ты, Серёга, ёлки-палки! – Ваня шлёпнул меня по спине так, что свёрток с вареньем едва не вылетел из рук. – Я как дым из твоего Яка увидал, так подумал, щас тебе… – он запнулся, сглотнул и покосился на Наташу, – ну, короче, капут! Ан нет – взял и приземлил, как заправский ас! Чисто по-нашему, кореш!

– Ага, по-нашему, – я улыбнулся, удерживая свёрток с вареньем. – Самолёт жалко, правда… – повисла неловкая пауза и я, чтобы разрядить атмосферу, предложил: – Может, нам всем вместе куда-нибудь сходить?

Мать неожиданно поддержала моё предложение, поправляя платок на плечах:

– Хорошая мысль. Праздник всё-таки.

– Тогда вперёд, – скомандовал я, и мать с Катей тут же взяли меня под руки.

Ваня потёр руками и с энтузиазмом произнёс:

– А я знаю, где неподалёку продают отличные пирожки. Есть охота жутко, если честно.

– Веди, раз знаешь, – сказал я, и мы отправились в кафе.

* * *

В небольшом кафе с занавесками в горошек и плакатом «Слава покорителям космоса!» возле стойки. На ярком изображении ракета «Восход» устремлялась ввысь, а внизу была напечатана надпись: «12 октября 1964 – экипаж из трёх советских героев открыл новую страницу в освоении Вселенной!».

За столиком у окна, застеленным клеёнкой в мелкий цветочек, мы уместились впятером. Официантка в белом переднике записывала заказ мелом на грифельной доске:

– Два компота, три порции котлет с пюре, салат оливье и торт на десерт. Всё?

– И пять чаёв с лимоном, – добавила Наташа, аккуратно вытирая ложку салфеткой.

– И пирожки, – вставил свои пять копеек оголодавший Володя.

Кивнув, официантка удалилась, ну а мы, пока ждали еду, принялись обсуждать последние новости. Володя, развернув свежий номер «Правды», ткнул пальцем в заголовок:

– Смотри-ка! «К 47-й годовщине Великого Октября: Введён в строй новый авиационный комплекс в Куйбышеве!». Пишут, завод выпустил первые двигатели для МиГ-21УС – в два раза мощнее прежних!

Ваня, разламывая хлебную горбушку, фыркнул:

– Ну и что? Ты ж помнишь, как Терешкова в прошлом году на «Востоке-6» летала – вот это да! Она ж потом рассказывала, как звёзды в иллюминаторе выглядят – будто алмазы на чёрном бархате. Вот это была новость…

Катя, поправляя рыжий платок, добавила:

– А в «Известиях» вчера писали, что эти двигатели для нового перехватчика. Может, скоро покажут на параде?

Я молча слушал болтовню ребят, размышляя о том, что как же всё-таки странно это – хранить секреты целой эпохи. Ведь никто из них не знает, что их ждёт в будущем, а я знаю…

Голос Наташи вырвал меня из задумчивости. Она, покусывая губу, вдруг негромко спросила, обращаясь ко мне:

– Вам… не страшно было? Когда дым пошёл?