Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 272 (всего у книги 350 страниц)

Керимов слушал молча, пока разговор не набрал силу. Спор пошёл предсказуемый, он такие каждый раз слышит в этом кабинете. Такие уж тут люди собираются – хлебом не корми, а поспорить дай. Одни начали говорить о важности политического и психологического эффекта, другие завели речь о рисках разглашения, о цене лишней публичности и о том, что космическая программа не театральная афиша.

Королёв в какой-то момент устало сдвинул бумаги в сторону и проговорил:

– Обе стороны по-своему правы. Полностью распахивать двери и показывать внутрянку нельзя. Но и делать вид, будто ничего не происходит, – тоже ошибка. Если мы работаем на благо страны, то страна должна видеть хотя бы результат этой работы.

Каманин посмотрел на него и нехотя кивнул.

– В разумных пределах, – сказал он. – Ключевые слова именно эти.

Керимов сцепил пальцы и подвёл итог:

– Хорошо. Вопрос о допустимом ослаблении режима секретности и новой подаче информации наверх донесём. Решать это не нам, но аргументы подготовим. С плюсами, минусами и границами допустимого.

Он постучал ногтем по столу и тут же вернул разговор к главной теме.

– С датой мы разобрались, – сказал Керимов. – Что по экипажам?

Сергей Павлович смахнул с рукава невидимую пылинку.

– Кандидаты есть, – проговорил он. – По основному составу и дублёрам мы практически определились. Остаётся проверить ещё несколько нюансов: сработанность, окончательную компоновку, медицину и отдельные технические моменты. После этого можно будет переходить к более предметной работе уже с основным экипажем и дублёрами.

Керимов внимательно посмотрел на него, затем на Каманина, потом на Громова-старшего. Не найдя на их лицах желания возразить, он радостно хлопнул в ладони.

– На этом и решим, – сказал он. – Дату запуска беспилотного аппарата утверждаем. Вопрос по допустимому ослаблению секретности наверх выносим. По экипажам не тянем. Аппарат должен сесть. Если сядет без накладок – после этого назначим дату полёта на Луну.

Он обвёл всех взглядом.

– Всё. Работайте, товарищи.

На этот раз никто не стал спорить. Все и так понимали важность грядущих событий. Если до этого время и так неслось быстро, то сейчас всё должно ускориться вдвое, если не больше. А значит, время на пустую болтовню и сомнения прошло.

* * *

Я вышел из родильного отделения с ощущением, будто у меня гору с плеч сняли.

Катя жива. Ребёнок тоже. И пусть меня к ним по правилам не пустили, но этого было достаточно, чтобы мир перестал шататься под ногами.

Домой я сразу всё же не пошёл, решил прогуляться. После всего произошедшего в голове было тесно от мыслей, и мне необходимо было некоторое время побыть на свежем воздухе, чтобы дать организму прийти в себя.

К тому моменту, когда я всё-таки добрался до квартиры, в окнах уже везде горел свет.

Дом встретил меня непривычной тишиной. Не так я себе представлял возвращение. Сейчас остро ощущалось отсутствие Кати. Не хватало её голоса, шагов, книг на столе, её привычки оставлять кружку где попало.

Я постоял посреди комнаты, не снимая куртки, и вдруг поймал себя на мысли, что улыбаюсь. Мальчик. У меня родился сын. Вроде и ждали, и готовились, а всё равно не верится.

В ту ночь я почти не спал.

И вовсе не из-за отсутствия сна. Наоборот, вырубиться должен был ещё на пути к кровати. Просто слишком много всего произошло, и мозг упрямо не хотел отпускать меня в страну снов.

Наутро я был в роддоме одним из первых.

Меня, разумеется, никуда дальше приёмного коридора не пустили. И Катю с ребёнком ко мне, конечно, не вывели.

Зато через сестру передали, что ночь прошла спокойно, температура у Кати нормальная, давление держится в пределах, а мальчика продолжают наблюдать особенно внимательно, но состояние у него уже лучше, чем сразу после родов.

Я выдохнул и только тогда понял, что всё это время стоял, будто на докладе у начальства: спина прямая, пальцы в кулак, челюсть сведена.

– Передачу будете оставлять? – спросила сестра.

Я кивнул и передал сумку, которую приготовил с вечера.

С этого момента жизнь распалась на две половины.

В одной половине был роддом. Я приходил туда утром и вечером после тренировок, тащил что-нибудь нужное и вылавливал кого-нибудь из персонала, чтобы услышать пару свежих новостей о состоянии моих.

Во второй половине была подготовка.

Её никто не собирался ставить на паузу из-за того, что у лейтенанта Громова в личной жизни наконец случилось нечто важнее тренажёров. Нас гоняли по-прежнему плотно, а местами даже плотнее. И я, честно говоря, был за это благодарен. Работа не оставляла слишком много места для лишних мыслей, и время не тянулось долго.

Через несколько дней Катю я всё-таки увидел.

Одна из сестёр, видимо сжалившись, кивнула мне на окно бокового коридора и сказала:

– Стойте здесь.

Я и стоял.

Через пару минут в глубине окна показалась Катя. Бледная, похудевшая, в больничном халате, с косынкой, повязанной кое-как. Но она улыбалась.

Она подошла ближе, хотя стекло и расстояние всё равно оставляли между нами целую пропасть. Рядом с ней мелькнула медсестра, что-то сказала, и Катя подняла руку и приложила ладонь к стеклу.

Я повторил тот же жест со своей стороны.

Глупо, наверное.

Но в тот момент это было единственное, что вообще можно было сделать.

Сына мне тогда не показали, но Катя знаками показала, что с ребёнком всё хорошо. Я кивнул. Потом она что-то спросила. Я не услышал, поэтому она повторила медленнее, и я прочёл по губам: «Ты ел?» Я даже рассмеялся.

Вот ведь. Чуть с того света не вернулась, а всё туда же.

Показал ей большой палец. Она покачала головой, будто всё равно не поверила. Потом медсестра тронула её за локоть, и Катя ушла.

Я ещё немного постоял у окна, а потом отправился домой.

Прошло ещё двое суток, я успел войти в привычный режим и уже перестал вспоминать о случившемся, но оно напомнило о себе само.

Ершов нашёл меня сам.

Был уже вечер, когда он появился. Я вышел из корпуса, думая только о том, успею ли заскочить к Кате до отбоя, когда услышал сзади знакомое:

– Товарищ молодой отец.

Я обернулся.

Он стоял в плаще, чуть сутулясь, с кривым намёком на улыбку, который у него заменял полноценную доброжелательность.

– Александр Арнольдович, – сказал я. – Какими судьбами?

– Теми самыми, – ответил он. – Есть пять минут?

– Для вас – да.

– Не ври, – поморщился он. – У тебя сейчас пять минут для всех одинаковые.

Я хмыкнул.

Отошли мы, как и в прошлый раз, туда, где меньше людей и меньше шансов, что чьи-нибудь уши внезапно окажутся длиннее положенного.

Против обыкновения Ершов закурил не сразу. Сначала просто посмотрел на меня внимательно, будто проверяя, насколько я вообще сейчас в состоянии воспринимать что-то кроме слова «роддом».

– Ну как они? – спросил он.

– Живы. Полежат ещё. Но уже лучше.

Он кивнул.

– Это хорошо. Поздравляю тебя.

– Благодарю.

На этом обмен любезностями закончился, и он перешёл к настоящей причине, по которой решил пожаловать в Звёздный. Он сделал первую затяжку, выдохнул дым в сторону и заговорил:

– Подтвердилось. Версия с вредительством уже не версия. Подробности тебе знать пока не положено. И не потому, что я вредный. Просто там слишком много гнили полезло наружу. В том числе на высоких уровнях.

Я медленно выдохнул.

– Понял.

– Ничего ты ещё не понял, – покачал головой Ершов. – Но это и не требуется. От тебя сейчас нужно другое.

– Что именно?

– Ничего не болтать. Ни друзьям, ни жене, ни тем более в курилке после тренажёра.

– Я не курю.

– Не суть, ты понял, о чём я.

Я кивнул, а он снова затянулся.

– И ещё. То, что вы с Гагариным тогда сели, очень многим испортило настроение. Так что я бы на твоём месте пока не расслаблялся.

Я усмехнулся без веселья.

– Расслабишься тут.

– Тоже верно.

Мимо нас прошла группа людей, поэтому пришлось прервать нашу беседу.

– Что дальше? – спросил я, когда мы снова оказались одни.

– Дальше мы работаем, – сказал Ершов. – А ты тренируешься, ездишь в роддом и изображаешь из себя человека, которого волнуют только две вещи: жена с ребёнком и график подготовки.

– А меня, по-вашему, волнует что-то ещё?

Он покосился на меня.

– Тебя сейчас волнует слишком многое. И это видно.

Мы помолчали.

Потом он вдруг спросил:

– Имя выбрали?

Я аж не сразу понял, о чём он.

– Ещё не оформили.

– Я не про бумажку, – махнул он рукой. – Я про имя.

– Дмитрий, – ответил я после короткой паузы. – Скорее всего, Дмитрий.

Ершов с притворством вздохнул и покачал головой с видом великой скорби.

– Эх, а я надеялся на Александра.

Он отбросил окурок, растёр носком ботинка и уже совсем другим, деловым тоном сказал:

– Всё. Беги в свой роддом. А мне ещё есть чем заняться.

Я кивнул.

– Благодарю за новости.

– Рано благодарить пока, – пожал плечами Ершов. Потом помолчал и добавил: – Но за пацана рад. И за вас с женой. Будьте здоровы.

Сказав это, он ушёл, как уходил всегда: быстро, без прощальных жестов и без желания продолжать разговор дольше необходимого.

* * *

На выписку я пришёл раньше времени. С цветами, всё как положено. У входа толпились такие же мужья, как и я, которые ждали своих.

Когда Катю наконец вывели, я сначала увидел не её, а свёрток у неё на руках.

Белый. Слишком маленький.

Настолько маленький, что у меня внутри всё сжалось. Только потом уже разглядел саму Катю.

Она подошла ко мне и тихо сказала:

– Ну вот. Принимай.

И протянула мне сына.

Я подхватил его неуклюже, слишком осторожно, будто впервые. Сердце радостно застучало в ускоренном темпе.

Катя, конечно, сразу это заметила.

– Не бойся, – сказала она с еле заметной улыбкой. – Он не хрустальный.

– Я и не боюсь, – я оторвал взгляд от сына и посмотрел на неё. – Просто он такой кроха.

Она тихо рассмеялась.

Я снова посмотрел на свёрток в своих руках.

Из-под края одеяла торчал крошечный нос и сжатый кулачок. Всё остальное пока терялось в ткани, лентах и моём собственном ошалевшем состоянии.

– Привет, Димка, – сказал я едва слышно.

Формально на бумаге он ещё не был Дмитрием. До ЗАГСа мы доберёмся позже. Но в этот момент мне стало совершенно ясно, что передо мной именно Дмитрий Сергеевич и никак иначе.

Катя услышала, как я его назвал, и ничего не возразила. Ну да, это был один из первых вариантов, на которых мы с ней останавливались.

С появлением в доме Кати и Димки всё сразу стало другим. Квартира наполнилась жизнью и перестала быть квартирой двух взрослых людей. В нашу жизнь вошли осторожные шаги и шёпот, чтобы не разбудить сына, которого с трудом уложили спать.

Появилось больше вещей, которые нужно было помнить. Например, где кипячёная вода, где пелёнки, что уже выстирано, что ещё нет, когда кормили, когда спал, почему сейчас молчит и не слишком ли долго молчит.

Катя держалась хорошо, но я видел, как ей тяжело. Она ещё не успела толком оправиться, а уже жила в ритме ребёнка, который не интересуется ни временем суток, ни тем, сколько ты спала прошлой ночью.

Я старался помогать, насколько мог. И очень быстро понял, насколько смешно звучит эта фраза. Потому что «насколько мог» в моём случае означало: урывками, между подготовкой, выездами и занятиями. Если вообще бывал дома.

Но даже так я старался максимально включаться в домашние дела с каким-то жадным упрямством. После того разговора с Гагариным про наш профессиональный эгоизм, как я его про себя обозвал, я решил, что не хочу в этой жизни повторять ошибки прошлой. Поэтому вовлекался, как только мог.

Если была возможность – брал сына на руки или укачивал, чтобы Катя поспала хотя бы лишние полчаса. Или просто сидел рядом и смотрел, как Димка морщит нос во сне, будто уже сейчас чем-то недоволен.

И каждый раз, когда приходилось снова уходить, внутри неприятно тянуло. Не хотелось упустить что-то важное в его жизни. Каюсь, с дочкой я многое упустил и ещё больше не успел сделать, к сожалению.

Раньше дом был для меня местом, куда хотелось возвращаться. Теперь он стал ещё и местом, из которого тяжело уходить.

Весна и начало лета пролетели так быстро, что я не успел бы их толком разложить по неделям, даже если бы очень захотел.

Подготовка шла без поблажек. Дома подрастал потихоньку Димка. Катя к этому времени уже окрепла после родов и пришла в свою прежнюю форму. И где-то рядом со всем этим шла подготовка к запуску беспилотного аппарата на Луну.

Это был важный для нашего дела шаг. О нём говорили буквально везде: в коридорах, шептались на выездах, упоминали вполголоса, когда думали, что рядом нет лишних ушей. Как обычно это и бывало, шила в мешке не утаишь, особенно когда шило такого масштаба.

На изломе лета в Звёздный приехал отец. Выглядел он довольным, и я бы даже сказал, что он был взбудоражен и возбуждён. Его поведение сильно отличалось от привычного мне.

Поиграв с Димкой и побеседовав с Катей, он отозвал меня в сторону и хлопнул по плечу с загадочным видом:

– Собирайся.

Я непонимающе уставился на него. Дел никаких на сегодня не предвиделось, у нас был выходной. Да и отец одет был так, что вряд ли он на прогулку собрался.

– Куда? – всё же спросил я.

– В Москву, – ответил отец и повернулся к Кате, которая вышла из комнаты с Димкой на руках.

Он склонился над Димкой и стал приговаривать: «Идёт коза рогатая…» – и строить рожицы, а тот в ответ заливисто смеялся. Я же стоял на месте, не понимая, что происходит. Мне нужны были ответы.

– Ты ещё здесь? – обернулся отец, взяв Димку на руки. – Иди одевайся, у нас времени мало.

– Но… – начал было я, но отец не дал мне продолжить.

– И оденься соответствующим образом. Всё-таки первый раз в ЕККП к Керимову пойдёшь. Нужно выглядеть достойно.

Я ошалело развернулся и пошёл к комнате, прокручивая в голове сказанное отцом. Зачем мне в ЕККП ехать, да ещё и в выходной?

– Сергей, – окликнул меня отец, когда я был в дверях. – И награды свои не забудь надеть. И ту первую тоже.

Глава 14

Переоделся я быстро. Если уж отец отдельно намекнул про форму, награды и внешний вид, значит, дело действительно серьёзное.

Когда вернулся в гостиную, он стоял у окна и покачивал на руках Димку. Тот, на удивление, не капризничал. Лопотал что-то на своём, раздувая щёки и таращась на деда.

Катя заметила меня первой. Оглядела с ног до головы и одобрительно кивнула.

Я подошёл ближе, поправил край пелёнки сына и осторожно коснулся пальцем его кулачка. Он в ту же секунду сжал мой палец с удивительной для такого крошечного создания силой.

Отец передал Кате Димку, подхватил портфель и бросил мне на ходу:

– Всё, поехали. Не будем заставлять людей ждать.

Я быстро попрощался с Катей, и через несколько минут мы уже ехали в Москву.

Некоторое время я молчал. Смотрел в окно, на дорогу, на редкие машины и пытался понять, что именно меня ждёт впереди.

Отец сидел рядом, листал газету и делал вид, будто полностью занят чтением. Вид у него был такой сосредоточенный, что я бы, может, и поверил, если бы не знал его.

– Ты хоть намекни, – сказал я наконец. – Чтобы я там, в ЕККП, не сел в лужу.

Он перевернул страницу и невозмутимо ответил:

– Не сядешь. Ты и без намёков справишься.

Я покосился на него, раздумывая, с чем придётся справляться. Он, кажется, это почувствовал, потому что всё-таки отложил газету и посмотрел на меня поверх очков.

– Сергей, – сказал он уже серьёзнее. – Всё, что тебе сейчас нужно, – это держать голову холодной и не суетиться. Остальное услышишь на месте.

– Значит, всё-таки что-то серьёзное.

– А я, по-твоему, в выходной день из Звёздного ради прогулки тебя в Москву везу?

– Вдруг соскучился.

– Я по тебе соскучиться не успеваю. Ты всё время так или иначе рядом, – проговорил он, скорчив при этом забавное выражение, мол, куда ни глянь, тебя увидишь или о тебе услышишь. Сказал он это немного суховато, но, судя по приподнятым уголкам губ, всё же шутил.

Я усмехнулся и отвернулся к окну.

Когда машина наконец свернула туда, где располагалось здание ЕККП, я подался к окну, чтобы получше рассмотреть всё.

До этого я знал об этом месте только по рассказам. В моей прошлой жизни его не было. Поэтому мне было любопытно увидеть, что получилось в итоге.

Само здание было большим, из светлого камня, с большими окнами. Издали я разглядел высокий центральный вход и широкие ступени с колоннами по бокам.

У подъезда уже стояли несколько машин. Водители курили в стороне, разговаривая вполголоса. По ступеням деловито поднимались и спускались люди с портфелями, в форме и в штатском, и у каждого на лице было крайне серьёзное выражение. Всё так и кричало: здесь вам не там и не до шуток.

Я вышел из машины, одёрнул китель и прошёлся взглядом по фасаду здания ещё раз.

– Впечатляет? – спросил отец, заметив это.

– Масштабно, – признался я.

– И это ты ещё внутри не был.

Мы поднялись по ступеням. У входа стояли двое дежурных. Один из них сразу узнал отца и вытянулся, второй глянул на список, сверил что-то и кивнул мне.

Внутреннее убранство не подкачало. Именно так я и представлял себе всё. Просторный вестибюль, высокий потолок, полированная плитка под ногами, от которой при шаге рождалось эхо. Вдоль стен в рядок стояли кресла и лавки, гардероб при входе, дежурный стол, несколько телефонов. Чуть дальше начинались длинные, светлые коридоры с ковровыми дорожками и с массивными дверями.

Я шёл рядом с отцом и ловил на себе заинтересованные взгляды. Не то чтобы меня разглядывали в открытую, но любопытства хватало. Отец же не обращал ни на кого внимания и уверенно вёл меня наверх. По дороге он здоровался со всеми, кому-то кивал, пару раз обменялся короткими репликами.

На втором этаже нас ждали. Секретарь поднялась навстречу, поздоровалась, сверилась с бумагой и сказала:

– Товарищи уже собираются. Прошу сюда.

Отец поблагодарил её, и через несколько секунд мы вошли не в кабинет Керимова, как я предполагал поначалу, а в одну из больших совещательных комнат.

Только сейчас до меня дошло, зачем мы прибыли.

В комнате находилась наша команда в полном составе. И не только она.

У окна стоял Леонов. Руки сцеплены за спиной, поза спокойная, взгляд устремлён вдаль. Когда мы вошли, он обернулся через плечо и коротко поздоровался. Чуть поодаль расположились Быковский и Хрунов.

С другой стороны зала сидели Гагарин и Волынов.

Юрий Алексеевич обернулся на звук открывшейся двери первым. Увидел меня, улыбнулся одними губами и кивнул, приветствуя нас. Волынов тоже поздоровался.

Разговоров было мало. Так, обмен несколькими короткими фразами, не более. В основном всех волновал один вопрос: не в курсе ли кто-нибудь, зачем именно нас собрали всех разом? Но всё это больше для виду, как мне кажется. Потому что несложно догадаться, зачем мы здесь в таком составе. Будут выбирать основной экипаж и дублёров.

Через пару минут вошли Керимов, Королёв и Каманин.

– Прошу, товарищи, – сказал Керимов, указывая на места.

Мы сели. Я сел между Гагариным и Волыновым. Напротив расположилась тройка Леонова. Сбоку сидели несколько человек, которых я мельком видел во время тренировок в Звёздном, но лично не был знаком.

Керимов оглядел нас всех и перешёл к сути собрания без долгого вступления:

– Товарищи космонавты, вы здесь потому, что мы наконец приближаемся к финишной прямой. Вскоре пройдёт запуск автоматического аппарата «Луна-15». После его успешного запуска и успешного прилунения мы перейдём к следующей фазе. Соответственно, все ключевые решения по экипажам тянуть дальше нецелесообразно.

Он сделал паузу. Мы молчали, внимательно слушали его и ждали развязки.

– По итогам подготовки, медицинских обследований и по совокупности рабочих показателей, – продолжил Керимов, – принято следующее решение: в основной экипаж войдут товарищ Гагарин в качестве командира, товарищ Волынов и товарищ Громов.

Я едва сдержал довольную улыбку. Я ждал этого слишком долго, чтобы сейчас позволить себе хоть какое-то внешнее движение. Поэтому всё так же сидел прямо и смотрел на Керимова, будто он ещё не закончил говорить, будто всё самое важное впереди.

– Дублирующий экипаж, – тем временем продолжил он, – товарищ Леонов – командир, товарищ Быковский и товарищ Хрунов.

Я перевёл взгляд на Леонова. Он сидел спокойно. Лицо каменное, только в глазах что-то на секунду мелькнуло и тут же исчезло. Кажется, понимаю его чувства. Всё равно как если бы человека подвели к двери и сказали что-то в стиле: постой пока снаружи, если у тех не получится – зайдёшь первым. Наверное, не очень приятные ощущения.

Неожиданно для всех заговорил один из сидевших сбоку мужчин, до этого молчавший. Я не знал его имени, да и видел впервые.

– Разрешите уточнить, – начал он осторожно, но с неприятным нажимом, который выдаёт не столько интерес, сколько сомнение, уже готовое стать возражением. – Правильно ли я понимаю, что товарищ Громов сразу вводится именно в основной состав?

Керимов повернул к нему голову.

– Правильно понимаете.

Тот выдержал короткую паузу и продолжил:

– Не рановато ли? Всё-таки решение очень ответственное. Товарищ Громов, безусловно, проявил себя хорошо, но…

Он не договорил.

Керимов даже не повысил голос. Просто оборвал его на полуслове, причём так, что дальше можно было уже не продолжать.

– А вы придумали, как посадить в лунный модуль второго человека? – спросил он.

Вопрос прозвучал так неожиданно и буднично, что в первую секунду мужчина даже моргнул.

– Нет, – ответил он после паузы.

– А этот молодой человек придумал, – сказал Керимов, кивнув в мою сторону. – И не только придумал, но и сумел изложить мысль таким образом, что она стала рабочим вариантом. На этом вопрос считаю закрытым.

В помещении повисла неловкая пауза. Все понимали того, кто задал вопрос, но также они принимали моё право находиться здесь.

Я же просто сидел и молчал. Правда, спину непроизвольно ровнее сделал и плечи ещё больше развернул. Ну а что? Стесняться и скромничать абсолютно не вижу смысла и нужды.

Тот неизвестный мне мужчина тоже больше тему не развивал. Только коротко кивнул, показывая, что принял отповедь и понял намёк.

Каманин слегка кашлянул в кулак и, не глядя ни на кого конкретно, проговорил:

– Вот и хорошо. Значит, дальше речь пойдёт уже не про списки, а про работу.

Разговор немедленно вернулся в рабочую плоскость.

Слово взял Королёв.

Он говорил без шпаргалок, по памяти, короткими, рублеными фразами, но за каждым словом чувствовалось, сколько всего внутри него просчитано, пережёвано и отработано.

– Теперь пройдёмся по общему профилю, – сказал он. – До успешного запуска автоматической станции никакой окончательной даты пилотируемого полёта не будет. Станция должна не просто стартовать, а сесть без накладок. После этого уже можно будет фиксировать точные сроки по экипажу.

– Станция идёт под наименованием «Луна-15», – добавил кто-то из сидевших справа, видимо, по линии аппарата. – Стартовое окно – десятое сентября.

При этих словах я заметил, как Быковский чуть сдвинулся на стуле, а Хрунов машинально взялся за карандаш.

– После «Луны-15», – продолжил Королёв, – время для нас всех побежит совсем иначе. И надо это понимать уже сейчас, а не потом.

– Тем более, – вставил один из неизвестных мне мужчин, кажется, из числа тех, кто занимается аналитикой, – что конкуренты в последнее время тоже перестали топтаться на месте.

Керимов посмотрел на него.

– Да. Об этом тоже хотел сказать. Продолжайте.

– По нашим данным, американцы после своих летних решений по «Аполлону» готовы пойти на более смелый шаг, чем предполагалось ещё весной, – сказал тот. – Если не споткнутся на своём железе, могут рвануть к Луне с людьми уже в этом году.

В кабинете не принялись ахать, охать, вскакивать с криками возмущения. Все сохраняли спокойствие. Но по их лицам стало понятно, что новость не из приятных.

Королёв недовольно подвигал челюстью.

– Это было ожидаемо, – проворчал он. – Потому мы и ускоряемся.

– Всё верно, – сухо добавил Каманин, – права на расслабленную работу у нас больше нет. Если кто-то ещё не понял, то гонка перестала быть только красивой фигурой речи.

– Тут вы, Николай Петрович, немного не правы, – заметил мой отец. – Гонка и раньше не была увеселительной прогулкой. Просто теперь дистанция сократилась до предела.

После недолгого обсуждения новости мы заговорили уже предметнее о самой экспедиции и о сроках.

Если кратко, то нас ждали трое суток туда, работа на орбите по обстановке, посадка, выход, развёртывание оборудования, фотосъёмка, сбор грунта, краткий маршрут по району, оценка рельефа и пыли, изучение поведения техники и скафандров, затем взлёт, стыковка и домой.

Получалось, что на поверхности Луны мы пробудем меньше суток. Никто не собирался устраивать на Луне долговременную экспедицию с чаепитием. Первый раз должен был быть коротким, быстрым и предельно насыщенным по задачам.

– Основные задачи первой высадки, – сказал Королёв, постукивая карандашом по столу, – не в геройстве и не в красивой картинке. Это пусть журналисты потом придумывают. Наша задача сейчас – доказать, что мы можем прийти, отработать и вернуться. Всё остальное – уже поверх этого.

– Отбор грунта, – вставил тот же сухой человек в очках, что говорил про автоматическую станцию. – Обязателен. Не символический, а нормальный. С фиксацией района.

– Панорамная и прицельная съёмка, – добавил кто-то из научной линии.

– Развёртывание приборов, – сказал Королёв. – Минимальный комплект. Без балагана. Всё только то, что оправдано по массе и задаче.

– И пыль, – не удержался я.

Все повернули головы в мою сторону.

Я мысленно выругался. Не потому, что сказал что-то лишнее, а потому, что влез раньше, чем следовало. Привычка, чтоб её.

Но отступать было поздно, поэтому я спокойно продолжил:

– Лунную пыль тоже нужно брать отдельным пунктом. И желательно сразу фиксировать, насколько она цепкая и как ведёт себя при работе.

Королёв посмотрел на меня внимательно, потом коротко кивнул:

– Верно. Записывайте.

Я чуть выдохнул.

Постепенно начали проступать и роли, которые нам предстояло осваивать. Хотя в открытую это пока называли не распределением мест, а предварительным функциональным делением.

Командир – Гагарин. Это не обсуждалось.

Один человек остаётся на орбите, держит ЛОК, ведёт подготовку к стыковке и возвращению. По этой части естественным образом всё сходилось на Волынове.

Двое – вниз. То есть Гагарин и я.

Керимов дослушал всех до конца и проговорил:

– На этом первая часть разговора закончена.

А вот для меня, похоже, будет продолжение, потому что, когда люди начали собираться на выход, переглядываться и собирать свои записи, Керимов вдруг поднял взгляд от стола и сказал:

– Товарищ Громов, а вы задержитесь.

Я кивнул и опустился на место.

Когда за последним человеком закрылась дверь, в помещении сразу стало заметно просторнее и тише.

Я сидел прямо, положив фуражку на колени, и ждал. Старался не гадать, что меня ждёт дальше. После всех последних месяцев я уже успел убедиться, что реальность обычно оказывается не совсем такой, какой её представляешь.

Керимов не торопился. Собрал несколько листов в ровную стопку, отложил в сторону, потом посмотрел на меня.

– Ну что, товарищ Громов, – сказал он. – Догадываетесь, зачем вы остались здесь?

Вопрос был вроде бы простой, но отвечать на него сходу не хотелось. Потому что можно было сказать «так точно» – и это прозвучало бы дежурно. Можно было начать рассуждать о том о сём – и это уже отдавало бы лишней эмоциональностью.

Поэтому я выбрал середину.

– Понимаю, что работы станет больше, – ответил я. – И что спрос теперь будет другой. А о причинах, по которым я остался здесь, не догадываюсь.

Керимов чуть приподнял брови.

– Правдиво, – заметил он. – Хотя, признаться, я ожидал от вас чего-то более смелого и самоуверенного.

Я пожал плечами. А что тут скажешь? Ответил, как есть.

Уголок рта Керимова дрогнул в улыбке. Каманин коротко хмыкнул, а отец, сидевший чуть в стороне, отвёл взгляд, но я понял, что он с трудом удержался, чтобы не улыбнуться.

– Ладно, – сказал Керимов. – Перейдём к формальностям.

Он кивнул кому-то у двери. Та почти сразу приоткрылась, и секретарь внесла небольшую бархатную коробочку и ещё одну папку. Положила всё перед ним и без лишних слов вышла.

Керимов открыл папку, пробежал глазами по тексту и заговорил официальным тоном, каким читают документы, где каждое слово выверено до идеала:

– За мужество, самообладание и грамотные действия, проявленные в нештатной ситуации во время выполнения специального лётного задания, за спасение экипажа и сохранение самолёта… – он поднял на меня глаза, будто проверяя, слышу ли я вообще хоть что-то, кроме собственного сердцебиения, – наградить лейтенанта Громова Сергея Васильевича орденом Красной Звезды.

На последних словах он раскрыл коробочку.

Я смотрел на орден и какое-то время не мог сообразить, что именно меня зацепило сильнее: сама награда или то, что это была вторая Красная Звезда.

– Отдельно замечу, – уже не по бумаге, а от себя добавил Керимов, – что на награждении настаивал товарищ Гагарин. Причём в достаточно недвусмысленных выражениях.

Каманин поддержал:

– Он настаивает, что без вас, товарищ Громов, вы бы не сели. А если бы и сели, то совсем не так благополучно.

Я медленно выдохнул. Не ожидал.

– Благодарю, товарищ генерал-полковник, – сказал я. К счастью, голос не подвёл и мне удалось проговорить всё без волнения.

– Поблагодаришь как следует делом, – отрезал Каманин.

Керимов встал.

Я тоже поднялся, и только теперь понял, что ладони у меня слегка вспотели. Вот ведь. После аварийной посадки не трясло, а тут на тебе.

Он подошёл ко мне сам. Не спеша. Вынул орден из коробочки, и я почувствовал, как он цепляет награду к кителю рядом с первой Красной Звездой.

– Поздравляю, – сказал Керимов, отступая на шаг.

– Служу Советскому Союзу, – ответил я на автомате.

– Пока ещё служишь в прежнем звании, – заметил он. – Но это мы тоже сейчас исправим.

Он вернулся к столу, взял второй документ и раскрыл его.

– Приказом… – начал он, и дальше уже пошёл текст, который я слышал как будто сквозь воду.

Смысл, впрочем, дошёл сразу. Мне присваивали звание капитана раньше срока, в порядке исключения. Мол, негоже лейтенанту на Луну лететь. Не по статусу это.

И на этот раз мне потребовалась не одна секунда, чтобы переварить всё. Одно дело – ждать большой перемены. Другое – получить её вот так, почти пакетом: основной экипаж, вторая Красная Звезда и капитан.

Если бы кто-то ещё год назад, да что там – даже полгода назад, попробовал мне это вслух предсказать, я бы, наверное, сам покрутил пальцем у виска.

– Возражения будут? – сухо спросил Керимов, дочитав.

Это он, конечно, не всерьёз. Просто настроение у него, видимо, сегодня было шутливое.

– Никак нет, – ответил я.

– И правильно, – сказал он. – Возражения здесь всё равно не принимаются.

Отец на этом моменте всё-таки не удержался и коротко усмехнулся в сторону.