Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 230 (всего у книги 350 страниц)

Феликс Крес. Рафаэль Димиров
Космонавт. Том 3

Глава 1

Двигатель умолк. В наступившей тишине звенело в ушах. Но внутри у меня бушевал настоящий шквал эмоций. Я неподвижно сидел в кабине несколько секунд, крепко сжимая ручку управления. Чувство было… эйфорическим. Глубокое, всепоглощающее удовлетворение. Я справился! Да, я не сомневался в успехе, знал, что смогу. Но в авиации всегда есть место непредвиденному – порыв ветра, микропросадка двигателя, любая мелочь. Но всё получилось идеально. Не «примерно», не «рядом», а четко в цель. Лейтенант Орлов со своей фуражкой получил ответ сполна.

– Громов? – Голос Павла Ивановича в шлемофоне был необычно теплым, даже веселым. – Доволен?

– Так точно, товарищ подполковник! – отозвался я с улыбкой, снимая шлем.

– Ну, что ж… – Он сделал небольшую паузу, и я отчетливо расслышал в его голосе нескрываемое одобрение и гордость. – Поздравляю. Посадка отменная. Высочайший класс. Действительно, подвиг. – Он выделил последнее слово, напоминая о словах лейтенанта, которые он передал нам с курсантом.

Я распахнул фонарь кабины. Весенний воздух, пахнущий авиационным керосином, прогретым металлом и степью, ворвался внутрь. Солнце слепило. Гул толпы, ждавшей на краю летного поля, донесся сразу – это был не просто шум, а нарастающая волна аплодисментов, выкриков, смеха. Народ был в восторге.

Спускаясь на землю, я буквально ощущал, как напряжение последних дней куда-то испарялось, сменяясь приливом сил.

Обменявшись рукопожатием с техниками, я направился к зрителям. По мере того, как расстояние между нами сокращалось, я стал различать лица людей. Первыми бросились в глаза Зотов и Максимыч. Степан сиял, как медный таз на солнце, буквально подпрыгивал на месте, махал руками и что-то выкрикивал.

Рядом с ним стоял капитан. Он стоял расслабленно, руки были засунуты в карманы брюк, а лицо выражало безучастность к происходящему. Но! Глаза его лучились удовлетворением. Да, старый «зубр» был доволен. Очень доволен.

Я мазнул взглядом по лицам и увидел Наташу, которая стояла чуть позади Максимыча. Она не прыгала и не кричала, как Зотов. Она просто… сияла. Широко, открыто, ослепительно улыбалась и хлопала в ладоши. И смотрела. Смотрела только на меня. На этот раз в ее взгляде не было ни вины, ни растерянности. Я хмыкнул про себя, удивляясь таким переменам.

– Молодец, Громов! Браво!

– Вот это да!

– Видал, щегол? Вот тебе и выскочка!

– Здорово, Сергей! Обалденно!

Меня окружили. Курсанты хлопали по плечам, трясли руку. Инструкторы пожимали руку крепче, смотрели с новым, уважительным интересом. Даже те, кто раньше скептически косился. Поздравления сыпались со всех сторон. Я улыбался, благодарил, пытался отшутиться, но внутренне сканировал толпу. Искал одну конкретную фигуру. Но лейтенанта Орлова нигде не было. Ни его, ни его компании молодых инструкторов. Исчез, будто испарился.

«Ну и черт с тобой, – подумал я без злости и мысленно махнул рукой. – Сбежал. Не вынесла душа литёхи позора мелочных обид. Ну и ладно.»

Максимыч подошел ближе, его трость постукивала по бетонке.

– Доволен? – Поинтересовался он и, не дожидаясь ответа кивнул головой в сторону метки: – Фуражку помял. Теперь лейтенанту в кепке ходить, – он хохотнул и крикнул громче: – По машинам, пора возвращаться. День ещё не закончился.

Общий смех постепенно затих. Последовала еще пара похлопываний по спине и толпа начала расходиться к грузовикам. Я бросил последний взгляд на стоянку, на серебристые силуэты самолётов, на бетонку, где темнело очертание метки, и улыбнулся – отличное начало дня.

К машине я шёл вместе со всеми, но теперь изменилось всё. Не просто настроение людей. Изменилось их отношение. И это ощущалось в каждом взгляде, в каждом жесте окружающих. Я стал своим.

Шепотки за спиной о том, что я «проскочил» в училище по блату, что я «выскочка», что мне просто «везет» – всё это кануло в Лету. Посадить самолет на «блин» с такой точностью – это не везение, а демонстрация навыков. Для курсанта почти невероятное мастерство. А для первокурсника и вовсе феномен. Это был ответ всем сомневающимся. Яркий, неоспоримый, не на словах, а делом.

Я забрался в кузов грузовика, пристроился у борта. Двигатель заурчал, машина тронулась. Ветер бил в лицо, сметая остатки напряжения. Впереди ещё много дел, много испытаний, но сейчас я позволил себе расслабиться и насладиться моментом. Нужно уметь не только сражаться за место под солнцем, но и пожинать плоды этих сражений. Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

* * *

Одиннадцатое марта 1965 года.

Ж/Д вокзал «Волгоград-I».

Привокзальная площадь.

Полдень. Огромное пространство перед вокзалом залито по-весеннему теплыми солнечными лучами. Вообще погода сегодня выдалась чудесной. Я стоял, греясь на солнце, и рассматривал монументальное, слегка помпезное здание вокзала с колоннами и высокими окнами.

Гул голосов, переклички носильщиков, пронзительные гудки где-то за перронами, скрежет тормозов подходивших поездов – всё это сливалось в особенный фон, который встречается только на железнодорожных вокзалах.

По асфальту, еще влажному от утренней помывки дворниками, сновали автомобили и автобусы. Куда бы я не посмотрел, везде натыкался на спешащих людей: военные, женщины в аккуратных пальто и платочках, мужчины в костюмах и студенты.

Стоял я чуть в стороне от основного потока, у края тротуара, ведущего к главному входу, сжимая в руке букет цветов. Поезд из Москвы должен был прибыть с минуты на минуту.

Я вглядывался в поток людей, выходящих из здания вокзала. Вот группа моряков с чемоданами, вот пожилая пара, вот девушка в модном плаще с поясом и шляпке-таблетке… Не Катя. Я сверил часы – время точное. Поезд, должно быть, уже подан.

Вдруг моих глаз коснулись мягкие, немного прохладные ладони. Я инстинктивно напрягся на долю секунды – рефлекс. Но тут же расслабился, вдохнув знакомый запах.

– Приехала… – проговорил я с улыбкой, не пытаясь снять ее руки.

Сзади рассмеялись. Веселый, звонкий смех, по которому я, неожиданно, успел соскучиться. Я аккуратно взял ее запястья и опустил руки, разворачиваясь.

Катя стояла, чуть запрокинув голову, и улыбалась. Глаза её сияли. Я шагнул вперёд и обнял её, прижимая к себе. Она мгновенно откликнулась – руки обвили мою шею, прижалась вплотную, уткнулась лицом в шею, чуть ниже уха. Её нос, холодный от уличного воздуха, коснулся кожи. Я почувствовал, как она глубоко вдохнула.

– Я так скучала, Серёжа… – её шёпот был тихим, сдавленным от нахлынувших чувств. – Так сильно…

Я слегка отстранился, чтобы видеть ее лицо. Улыбка не сходила с ее губ, но глаза поблёскивали от слёз радости. Я смотрел в эти бездонные зеленые глаза, в которых отражалось и небо, и я сам. Наклонился и поцеловал её. На несколько долгих мгновений мир вокруг – гул вокзала, крики носильщиков, свистки поездов – исчез.

Когда мы отстранились друг от друга, глаза её сияли как два изумруда, а щеки горели румянцем. Не от стыда, как когда-то давно в самом начале нашего знакомства, а от нахлынувших чувств, от долгожданной близости.

– Я тоже соскучился, – мой голос прозвучал хрипло, поэтому я слегка кашлянул, прочищая горло. Наклонившись, я поднял с асфальта ее дорожную сумку и добавил: – Пойдем.

Взяв Катю за руку, я повёл её к выходу с площади, туда, где дежурили такси. Суета вокзала отступила на второй план, растворилась в нашем общем пространстве. Я чувствовал ее шаг рядом, слышал легкий стук ее каблучков по асфальту, ощущал тепло ее руки.

Заметив неподалёку кафе, я остановился и спросил:

– Ты, кстати, как? Дорога вымотала? Голодная? Здесь рядом есть приличное место.

Катя мотнула головой.

– Спать совершенно не хочется – выспалась в поезде от души. А вот есть хочется ужасно! – призналась Катя, легонько сжимая мою руку. – Готова съесть слона. Или, на худой конец, пару пирожков с капустой.

Я улыбнулся и свернул в сторону знакомого кафе, притулившегося в арке одного из зданий рядом с вокзалом.

Дверь с мелкой сеткой от мух открылась с легким звоном колокольчика. Мы нашли свободный столик у окна, выходящего на боковую улочку. Официантка, в белом переднике и кружевном чепчике, тут же подошла к нам, чтобы принять заказ.

– Добрый день! Что изволите?

Катя, разглядывая меловую доску с меню, оживилась:

– О, беляши! И компот вишневый! Дайте, пожалуйста, два беляша и компот. И… ватрушку, – решительно добавила она.

– Два беляша, компот, ватрушка, – подтвердила официантка, записывая в блокнотик. – Вам, товарищ военный?

– Пожалуй, тоже беляш и чай, – кивнул я. – Черный, крепкий.

– Будет сделано.

Пока ждали заказ, я смотрел на Катю. Солнечный свет из окна играл в ее каштановых волосах, выбившихся из-под аккуратной шляпки. Она сняла перчатки и принялась постукивать по столу, поглядывая в сторону кухни.

– Ну, рассказывай, – она положила подбородок на сцепленные руки и посмотрела на меня с ожиданием. – На сколько дней курсант Громов поступает в моё распоряжение?

Я хмыкнул.

– Каждый день после занятий я твой. Но утром у меня полеты или теория. Иногда до обеда, иногда дольше. Но вечером я буду выходить в город.

Катя понимающе кивнула и слегка задумалась.

– Поняла, – проговорила она и, лукаво стрельнув глазками, добавила: – А чем займемся в эти драгоценные часы? Волгоград я почти не знаю. Музей? На Мамаев курган сходим? Или просто гулять?

Я откинулся на спинку стула.

– Например, на завтра вечером, – проговорил я с деланной небрежностью в голосе – я уже кое-что приготовил. Я купил билеты в театр. «Трёхгрошовая опера».

Эффект от сказанного превзошел все мои ожидания. Катя ахнула, всплеснула руками, чуть не опрокинув стакан с водой.

– Не может быть! Брехта⁈ Серёжа! – Она схватила меня за руку поверх стола, ее глаза сияли невероятным восторгом. – Ты даже не представляешь, как я хотела ее увидеть! Как ты умудрился? Говорят, билеты практически не достать было! – Она негромко захлопала в ладоши, затем, оглянувшись, смущенно опустила их, но счастье с лица не исчезло. – Я так рада. Спасибо! – Она поднесла ладонь к губам и послала мне через стол легкий, почти незаметный воздушный поцелуй. – Это чудесная новость!

Подача беляшей и напитков ненадолго прервала наш разговор. Ароматные, с хрустящей корочкой, они выглядели очень аппетитно. Катя с упоением принялась за еду, подтверждая свои слова о голоде.

– А еще, – сказал я, отламывая кусочек своего беляша, – меня ждет одно спортивное мероприятие на днях. Бег. Кросс. Я узнаю пускают ли на стадион родных и близких. Если да – приглашаю.

Катя проглотила кусок, вытерла губы салфеткой и посмотрела на меня как-то по-особенному серьёзно.

– Обязательно приду! – сказала она. – Конечно, приду! С удовольствием поболею за моего чемпиона. – Она подмигнула.

Я фыркнул, отхлебывая горячий чай.

– Как там наши? – перевел я разговор, указывая головой в сторону, откуда она приехала.

Катя оживилась и принялась рассказывать:

– О, все как всегда! Володя вовсю готовится к этим своим соревнованиям по радиоделу – сидит, паяет что-то день и ночь, весь в канифоли. Я тебе писала, что он этим увлёкся.

Я кивнул – писала.

Катя продолжила перечислять у кого как дела обстоят. А потом сказала, что они сами всё лучше неё расскажут. Видя моё удивлённое лицо, она пояснила, что каждый из ребят написал письмо. Немного помолчав, она со смешком добавила, что каждый из них ждёт ответ на своё письмо, поэтому меня ждут занимательные часы писательства. Я кивнул, улыбаясь. Напишу, не проблема.

Закончив трапезничать, мы вернулись на вокзальную площадь и продолжили прерванный путь.

У выезда с площади стоял темно-синий автомобиль с шашечками такси. Шофер, мужчина лет пятидесяти в кепке и кожаном пиджаке, лениво курил, прислонившись к бамперу. Увидев нас, он бросил окурок и выпрямился.

Я подвел Катю прямо к машине. Она удивленно подняла брови, вопросительно глядя на меня, но не проронила не слова.

Я тоже не стал ничего говорить, просто открыл заднюю дверь такси и жестом пригласил ее внутрь: «Прошу».

Она улыбнулась и ловко скользнула на сиденье. Я постучал костяшками пальцев по крыше:

– Шеф, багажник открой, пожалуйста.

Шофер кивнул, щелкнул ключом. Я уложил Катину сумку в просторный багажник, захлопнул крышку и сел рядом с ней. Пространство салона сразу наполнилось ее запахом, смешавшимся с ароматом кожаных сидений и дымом папирос.

Катя сразу же придвинулась, взяла мою руку в обе свои и положила голову мне на плечо. Я обнял ее за плечи, притянул ближе.

– Улица Рабоче-Крестьянская, дом восемнадцать, – сказал я шоферу, назвав адрес.

Машина плавно тронулась, вливаясь в поток транспорта на привокзальной площади. Мы проехали мимо памятника, мимо высоких сталинок с лепниной, свернули на широкий проспект. Волгоград медленно проплывал за окном – еще не совсем отошедший от военных шрамов, но уже живой, строящийся, с новыми кварталами.

Катя оторвала голову от моего плеча и спросила:

– Серёж, а куда мы едем? Ты сказал… по улице Мира? Но тетя Нина, мамина подруга, живёт не там. У нее свободная комната и мама договорилась… – Она замолчала и недоумённо посмотрела на меня.

Я встретил ее взгляд и кивнул.

– Договорилась. Я помню. И это замечательно. Тетя Нина – добрейшей души человек. Вот и сходишь к ней в гости обязательно, навестишь, чаю попьешь. – Я сделал небольшую паузу, держа ее руку в своей. – Но о своей девушке я позабочусь самостоятельно.

Катя несколько секунд молча смотрела на меня. Легкая улыбка тронула ее губы – улыбка, в которой было и удивление, и радость, и капелька той самой Катиной строптивости, которая так меня всегда заводила.

– Самостоятельно? – переспросила она, чуть кокетливо наклонив голову. – И что это значит, товарищ курсант?

– Это значит, – ответил я, глядя прямо в ее глаза, – что я снял номер в гостинице «Южная» на время твоего пребывания в городе. Чисто, уютно. И полная автономия от маминых подруг, троюродных тетушек и прочего доброжелательного надзора. Разве это плохо?

Она не ответила, но лицо её озарилось такой теплой, безоговорочно счастливой улыбкой, что стало ясно – я всё сделал правильно. Она снова прижалась головой к моему плечу и зажмурилась, как котенок на солнышке.

– Се-ерё-ёжа-а… – протянула она, и в её голосе прозвучала вся нежность мира. – Какой ты у меня…

Я улыбнулся, глядя на её макушку и чувствуя, как ее дыхание согревает мне шею.

– Какой? – полюбопытствовал я.

Катя улыбнулась, не открывая глаз и проговорила:

– Замечательный. И самый-самый лучший. Вот какой.

Я не стал ничего говорить. Притянул ее еще ближе, крепче обнял, чувствуя, как бьется ее сердце где-то рядом с моим. Машина мчалась по улицам весеннего Волгограда. Шофер тактично молчал, лишь изредка переключая передачи.

За окном мелькал проспект Ленина, восстановленный после войны, с новыми домами в стиле сталинского ампира, с магазинами, афишами кинотеатров. Люди гуляли, наслаждаясь первым по-настоящему теплым днем. Девчонки в ярких платьях, ребята в модных узких брюках и куртках-дудочках. Жизнь кипела. И мы были ее частью.

Я поймал себя на мысли, что улыбаюсь, как дурак, глядя в лобовое стекло. И я не стал эту улыбку прятать. Пусть видит весь Волгоград. Курсант Громов счастлив. У него все получилось. И в небе. И на земле. И вот она, его главная награда, дышит тихо у него на плече, сжимая его руку своими теплыми ладонями.

Глава 2

Плавный ход машины стал замедляться. Мы свернули с широкого проспекта, и вскоре перед нами выросло массивное здание гостиницы «Южная». Первое, что бросалось в глаза – это внушительная высота здания. Она возвышалась над окружающими домами, словно маяк в деловом центре города. Фасад выполнен в светлых тонах, и это придавало «Южной» особую торжественность и нарядность.

– Приехали, – прогудел шофер, оборачиваясь.

Пока я отсчитывал деньги, успел заметить, как из дверей гостиницы выпорхнула парочка модно одетых дам. Одна что-то увлечённо рассказывала другой, при этом так энергично жестикулируя, что её сумочка чуть не слетела с локтя.

Я вышел из машины, открыл Кате дверь и достал её сумку из багажника.

– Сдачи не надо, – сказал я водителю в открытое окно.

– Благодарствуем, – хмыкнул таксист, трогаясь с места. – Хорошего отдыха.

Кивнув ему на прощанье, я подошёл к Кате и поставил ей локоть, за который она тут же цепко ухватилась.

– Внушительно, – заметила она, окидывая гостиницу оценивающим взглядом.

– Согласен. Пойдём, заселимся.

Вокруг гостиницы раскинулся небольшой сквер. Кусты аккуратно подстрижены, клумбы пока ещё пустые, но несложно вообразить, как здесь всё преобразится, когда цветы зацветут.

Фонари у входа ещё не горели, потому что день был в самом разгаре, но я уже представил, как вечером здесь будет совсем другая атмосфера: мягкий свет фонарей, светящиеся окна, приглушённые голоса постояльцев на входе.

– Ну что, посмотрим, что там внутри? – проговорил я, открывая перед Катей массивную дверь. Она согласно кивнула, улыбнувшись и скользнула внутрь, чиркнув подолом платья по двери.

Войдя в вестибюль, я оценил уют этого ме6ста: полы блестели, а высокие потолки создавали ощущение простора.

За стойкой из тёмного полированного дерева сидела администраторша: женщина лет сорока, одетая в строгий костюм, с безупречной причёской. Она приветливо улыбнулась нам, когда мы подошли поближе.

– Здравствуйте. Помочь вам?

– Добрый день, – начал я, отпуская Катину руку и кладя локти на стойку. – У меня забронирован номер на фамилию Громов. Сергей Громов. На Екатерину Дмитриеву.

Она кивнула и принялась деловито листать толстую книгу регистрации, проводя пальцем по строчкам.

– Нашла, – администраторша остановила палец. – Номер четыреста двенадцать. Двухместный, с удобствами. На четыре дня и три ночи. Паспорт и документ, подтверждающий бронь, пожалуйста.

Я достал из внутреннего кармана сложенный листок – квитанцию об оплате из кассы гостиницы, которую получил днём ранее, и свой военный билет. Катя подала свой паспорт. Администраторша тщательно сверила данные, переписала их в регистрационную книгу крупным, размашистым почерком.

– Распишитесь здесь, – она протянула Кате книгу и указала на строчку. – И здесь, – добавила она, обращаясь ко мне.

Мы расписались. Администраторша вынула из ящика тяжёлый ключ с крупной бляхой и номером «412».

– Лифт справа. Четвёртый этаж. Номер в конце коридора. Срок размещения – до полудня пятнадцатого марта.

– Благодарим, – кивнул я, забирая увесистый ключ.

Подъём на лифте занял считаные секунды. Коридор четвёртого этажа был длинным, застеленным немарким ковролином, слабо освещённым настенными светильниками. Вдоль стен расположились одинаковые двери с номерами. Наш номер действительно обнаружился в самом конце.

Я вставил ключ в замок, повернул с характерным щелчком и толкнул дверь. Номер оказался просторнее, чем я ожидал. Две односпальные кровати с белоснежным бельём, прикроватные тумбочки, платяной шкаф, стол с телефоном и кресло у окна. На стене висела репродукция какого-то пейзажа в скромной рамке. Дверь в углу вела, видимо, в ванную. Чисто, аккуратно, функционально, но без изысков. Солнечный свет лился из большого окна, выходящего на тихую сторону улицы.

– Прошу, – сказал я, пропуская Катю вперёд и ставя её сумку у шкафа. – Ну как?

Она медленно обвела взглядом комнату, потом повернулась ко мне, сверкая широкой улыбкой.

– Прекрасно, Серёжа. Это и правда в разы лучше, чем у маминой подруги. Уютно и тихо.

Она подошла, обняла меня за талию, прижалась щекой к груди. Я обнял её в ответ и погладил по спине.

– Располагайся, – проговорил я негромко. – Отдохни после дороги ну или прогуляйся по городу. А мне уже в училище пора.

Катя немного отстранилась, положила руки мне на грудь и посмотрела снизу вверх своими изумрудными глазами.

– Спасибо, – прошептала она, улыбаясь. – И не опаздывай завтра, – добавила она и шутливо погрозила пальчиком.

Я деланно возмутился, округлив глаза:

– К тебе? Никогда! – Я наклонился и поцеловал её. – Ровно в шестнадцать тридцать я буду здесь. После театра погуляем по вечернему городу?

Катя кивнула.

– С удовольствием. Буду ждать тебя, – она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла и доверия, что на душе стало светло.

Я положил ключи от номера на столик, ещё раз окинул взглядом номер – всё в порядке, – и вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

По дороге к лифту я мысленно переключался на училищные дела. Предстоял вечер работы.

* * *

Обратно в училище я поехал на трамвае. Весенний ветерок гулял по салону, солнце клонилось к закату, окрашивая сталинские высотки в золотистые тона. В голове, поверх шума колёс и разговоров пассажиров, уже прокручивались пункты плана для будущего кружка.

По прибытии в училище, всё свободное время после лекций и перед отбоем я посвятил именно этому вопросу. Сидел в ленинской комнате, окружённый конспектами, уставами и методичками.

План рождался не на пустом месте. Я уже знал слабые места многих: у кого проблемы с аэродинамикой, кто путается в радиоделе, кто формулы штурманские не может запомнить. Задача была не просто «провести дополнительные занятия», а организовать систему взаимопомощи. Нужно было разбить отстающих ребят по проблемным темам и назначить более сильных ребят кураторами, а также составить график консультаций. И главное – найти стимул, кроме страха перед нарядом вне очереди.

Я писал чётко, по пунктам, без воды. Каждую идею подкреплял практическим обоснованием. К полуночи черновик был готов. Оставалось переписать начисто утром, перед занятиями.

* * *

Следующий день пролетел в привычном ритме. После обеда – физподготовка. Именно перед кроссом, переодеваясь в спортивную форму в раздевалке стадиона, я вдруг отчётливо вспомнил: восемнадцатое марта.

В памяти, как яркая вспышка, возник образ: человек в белом скафандре, парящий на фоне бескрайней черноты космоса и сине-белого шара Земли. Алексей Леонов. Первый выход в открытый космос. Событие, которое потрясёт весь мир. А пока, здесь, в марте 65-го, об этом не знает никто. Строжайшая секретность. Даже дата запуска корабля «Восход-2» была тайной. Никто, кроме меня.

Я застыл на секунду, завязывая шнурок кроссовка. По коже пробежали мурашки, но не от холода. Меня снова посетило это странное чувство: знать будущее, которое для всех здесь ещё неведомое чудо.

Интересно, как это будет выглядеть со стороны? Не на страницах учебников истории или документальных фильмов из моей прошлой жизни, а здесь и сейчас? Как воспримет это страна? Как отреагируют мои товарищи? Армейская среда, да ещё в авиационном училище, наверняка будет одним из первых рупоров восторга и гордости.

Я мысленно отметил дату. Надо будет обязательно послушать радио, почитать газеты, увидеть эту реакцию своими глазами. Увидеть историю в момент её свершения.

Эта мысль окрыляла, поэтому кросс по пересеченной местности за казармами я пробежал в числе первых, ощущая прилив адреналина не только от физической нагрузки, но и от предвкушения грядущих событий.

* * *

Перед увольнительной я отправился к подполковнику Карякину. План получился компактным, но насыщенным. Он пробежал глазами по нему, хмыкнул, поставил резолюцию «Утверждаю» и свою размашистую подпись.

– В понедельник начнёте внедрять, Громов. Организуйте первую сходку кураторов. Молодец. Иди.

– Есть организовать, товарищ подполковник! – отчеканил я, чувствуя удовлетворение от выполненной задачи. Да и дело, как ни крути, полезное.

Теперь можно было переключиться с учебных дел и подумать о вечере с Катей.

Я тщательно подготовился к походу в театр: парадный китель и брюки были безупречно выглажены, ботинки начищены до зеркального блеска, фуражка сидела как влитая. В зеркале казармы отражался подтянутый, уверенный в себе курсант.

Проверив по списку, дежурный по роте отдал мне увольнительную записку – пропуск в город. Я вышел за КПП, вдохнул вечерний воздух и быстрым, решительным шагом направился к остановке трамвая.

Трамвай, позвякивая, покатил по рельсам, унося меня в центр, навстречу вечеру, который обещал быть незабываемым. Я ловил себя на том, что снова улыбаюсь. Даже предстоящий поход в театр не нагонял сонливость, как это случалось в моей прошлой жизни.

Трамвайный звонок слился с гудком какого-то грузовика, когда я сошёл на остановке у гостиницы «Южная». Вечерний воздух был прохладен и свеж, пахнул асфальтом после недавнего дождя и едва уловимым запахом мокрой древесины. Я поправил фуражку, убедился, что купленный по дороге букет цветов не помят, и уверенным шагом направился к гостинице. Энергия после насыщенного дня и предвкушение вечера гнали вперёд.

Лифт плавно поднял меня на четвёртый этаж. У номера я был ровно в оговорённое вчера время. Я постучал в дверь и следом услышал приглушённое: «Входи».

– Катя? – Позвал я, входя в номер.

Она стояла у окна, повернувшись ко мне лицом. На мгновение я потерял дар речи. Девушка преобразилась. На ней было элегантное платье глубокого синего, почти чернильного, цвета. Покрой наряда был скромный, но тем не менее он выгодно подчёркивал все достоинства фигуры: рукав три четверти, аккуратный воротничок-стойка, белоснежные манжеты. Талию обвивал тонкий поясок в тон платью. Юбка, чуть расклёшенная книзу, доходила до середины икр. На ногах надеты туфли-лодочки на небольшом каблучке. Волосы Катя убрала в гладкую, невысокую причёску, открывающую шею с тонкой ниткой жемчуга, в ушах аккуратные серьги.

Катя волновалась. Это было видно по её сцепленным рукам, по тому, как она время ото времени переминалась с ноги на ногу.

– Здравствуй, – сказала она, и в её зелёных глазах заплясали искорки лёгкого смущения от моего оценивающего взгляда. – Ты вовремя.

– Прекрасно выглядишь, – проговорил я, шагнув к ней и протягивая цветы. – Здравствуй.

Катя взяла букет, наклонила голову, вдыхая аромат.

– Спасибо, Серёжа. Очень красивые. – Её улыбка стала хитрой, игривой. – А у меня кое-что тоже есть для тебя. Подожди секунду.

Она отложила цветы на столик и подошла к своей дорожной сумке, стоявшей на стуле у окна. Порылась в ней и достала небольшую картонную коробочку, аккуратно перевязанную тонкой шелковой ленточкой. Вернулась ко мне, протягивая её.

– С днём рождения тебя, Серёжа, – сказала она тихо, но очень тепло. Встала на цыпочки и нежно поцеловала меня в губы.

Я стоял и смотрел то на коробочку в своей руке, то на её сияющее лицо. И… растерялся. Совершенно искренне.

– День… рождения? – переспросил я глупо.

В памяти всплыл бесконечно далёкий день, когда я впервые в новой жизни попал в свою квартиру в Москве и отыскал документы Сергея Громова. И да, он, то есть я, родился двенадцатого марта. А я за бесконечным ворохом дел и событий об этом совершенно забыл. О чём честно признался Кате:

– Совсем забыл. Учёба, дела, подготовка… – Я развёл руки, изображая полную беспомощность перед потоком жизни. – Вот так сюрприз.

Катя рассмеялась. Легко, будто серебристый колокольчик прозвенел.

– Ну ты даёшь, – она покачала головой и шутливо добавила: – И что бы ты без меня делал? Так бы и ходил, не заметив, что стал на год старше и мудрее? – поддразнила она.

– И правда, – проговорил я с улыбкой.

Чувство нежности, смешанное с благодарностью, нахлынуло волной. Я притянул её к себе, крепко обнял за талию. Наши губы встретились снова. Но на этот раз поцелуй был другим. Глубже, медленнее, откровеннее. Мы забыли о времени, о театре, обо всём на свете. Когда, наконец, оторвались друг от друга, оба дышали тяжело, часто. В глазах Кати горел огонь, щёки пылали румянцем.

Я прочистил горло и спросил:

– Идём? – Голос мой прозвучал хрипло. – А то ведь опоздаем. Или… ну его? – добавил я с нарочитой небрежностью, но в шутке сквозило искреннее желание остаться.

Катя энергично замотала головой, отстраняясь, но не отпуская моих рук.

– Не-не-не, пойдём! Ты же билеты достал! Брехта! – Она быстро сбегала в ванную, наполнила вазу водой и поставила в неё букет. После этого покрутилась у зеркала, поправила платье и, подхватив сумочку, выпалила: – Я готова!

Мы вышли. До Волгоградского драматического театра имени Горького, где и должна была идти «Трёхгрошовая опера», было рукой подать, поэтому было решено прогуляться. Вечерний город преображался на глазах: зажигались фонари, витрины магазинов начинали светиться приглушённым светом. Мы шли не спеша, плечом к плечу, и я чувствовал, как Катя время от времени сжимает мою руку. Она выглядела взволнованной и счастливой.

Подходя к театру, мы увидели, что народу собралось уже много. Здание, с колоннами и высокими окнами, светилось изнутри. У парадного входа кипела жизнь.

Дамы щеголяли в нарядах словно по подиуму. В основном преобладали элегантные платья, как у Кати, но встречались и костюмы: жакет с юбкой-колокол, часто из шерсти или плотного шёлка. Цвета женщины выбирали глубокие, благородные: бордо, изумруд, тёмно-синий, чёрный. Видимо, они нынче в моде, в которой я был не особо силён.

Встречались и меха на плечах: горжетки или небольшие палантины. А вот с причёсками дамы были смелее. Можно было увидеть всё разнообразие моделей: от классических пучков и каре до более смелых объёмных укладок.

Мужчины же были в основном в костюмах – тёмные, чаще всего серые или синие, с галстуками в мелкую полоску или неброский узор. Молодёжь могла позволить себе свитера под пиджаками или даже просто хорошие брюки и рубашку с воротником под горло. Фуражки, шляпы-котелки или просто аккуратно уложенные волосы.

Отовсюду слышались разговоры, смех, приглушённый гул голосов. Люди узнавали знакомых, обменивались новостями, рассматривали афиши. Чувствовалась атмосфера предвкушения культурного события, выходного вечера в хорошем обществе.

– Ой, Серёж, смотри! – Катя сжала мою руку, её глаза широко распахнулись от восторга, когда мы вошли в вестибюль. – Какая красота! – Она замерла, озираясь по сторонам. Высокие потолки с лепниной, огромные хрустальные люстры, мерцающие сотнями огней, бордовый бархат драпировок на стенах и дверях, зеркала в золочёных рамах, мраморные колонны.

Я видел это всё, когда покупал билеты, но её искренний, детский восторг заставил и меня взглянуть на внутреннее убранство по-новому. Театр действительно впечатлял своей торжественностью, слегка помпезной, но по-советски монументальной.

– Прямо как в кино! – прошептала она.

Мы немного постояли, пока Катя осматривалась, затем двинулись с потоком людей в сторону зрительного зала. Фойе постепенно редело. Пора было занимать места.

Зрительный зал театра был огромным, подковообразным, с ярусами балконов. Партер, бенуар, бельэтаж – всё заполнялось нарядной публикой. Гул голосов становился гуще, слышался скрип кресел, шелест программок.