Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 277 (всего у книги 350 страниц)

– Есть контроль герметичности, – отозвался Гагарин.

– «Рубин», готовность по бортовым системам.

– Готовность подтверждаю, – ответил он.

Следом пошёл отсчёт. Я слышал только голоса в наушниках, сухой шум вентиляции и своё дыхание.

– … девяносто секунд.

Юрий Алексеевич чуть шевельнул пальцами на подлокотнике.

– Держим.

– Держим, – отозвался Волынов.

Я сглотнул и моргнул, потому что некоторое время смотрел в одну точку.

– … шестьдесят.

Вот оно. Не верится, что мы и правда сейчас отправимся. Столько всего прошло, столько пережито, а сейчас оглядываешься назад и кажется, что начало пути было только недавно, пару месяцев назад.

– … пятьдесят.

– «Рубин», внимание. Переход на стартовую готовность.

– Есть стартовая готовность, – спокойно подтвердил Гагарин.

И именно в этот момент связь оборвалась.

Мы несколько секунд непонимающе пялились прямо перед собой, потом посмотрели друг на друга.

В наушниках снова щёлкнуло, кто-то на земле заговорил сразу на полтона выше, и тот же голос, что ещё секунду назад вёл нас к старту, жёстко произнёс:

– Стоп отсчёт. Повторяю: стоп отсчёт.

В кабине стало очень тихо. Если бы здесь были мухи, то они звучали бы как реактивный самолёт, такая стояла тишина.

Юрий Алексеевич выдохнул и как-то очень спокойно спросил:

– «Заря», я «Рубин». Причина остановки?

Пауза длилась всего несколько секунд. Но за это время я успел почувствовать, как всё внутри медленно и очень нехорошо скручивается.

Потом с земли ответили:

– «Рубин», старт откладывается. Экипажу сохранять готовность. Дальнейшие указания последуют позже.

И на этом всё.

Я закрыл глаза и медленно выдохнул.

– Вот тебе и «поехали», – проговорил Юрий Алексеевич вполголоса.

Мы с Волыновым хмуро переглянулись. Так себе знак перед полётом.

Глава 21

И на этом всё.

Несколько секунд мы сидели молча, будто надеялись, что сейчас связь снова оживёт и кто-то с земли спокойно, чуть устало скажет: ошибка, продолжаем отсчёт. Но в наушниках было тихо.

Первым молчание нарушил Юрий Алексеевич.

– «Заря», я «Рубин». Причина остановки?

Ответили нам с задержкой. Сначала в наушниках что-то треснуло, потом кто-то бросил неразборчивую короткую фразу, следом снова последовала пауза, и только после этого знакомый голос проговорил:

– «Рубин», я «Заря». Идёт проверка по наземному комплексу. Экипажу сохранять готовность. Повторяю: сохранять готовность.

Я переглянулся с Гагариным.

Он ничего не сказал, только едва заметно качнул головой.

Ну да, конечно. Сохранять готовность. Хорошая формулировка, удобная. Особенно, когда сам ещё толком не понимаешь, стартуем мы или уже нет.

– Понял вас, «Заря», – отозвался Юрий Алексеевич. – Экипаж готовность сохраняет.

Связь опять смолкла.

– И что это было? – спросил я по внутренней связи.

– Пока ничего хорошего, – сказал Волынов.

Он сидел почти неподвижно, как и до остановки, но по голосу было понятно, что ему всё это нравится не больше нашего.

– Не дёргайтесь раньше времени, – проговорил Гагарин. – Сейчас разберутся.

Легко сказать.

В кабине время перед стартом и без того течёт медленно, а уж когда тебя срывают с последних секунд перед пуском – и подавно. Организм приготовился к полёту, настроился на работу, все лишние мысли отвалились. И вдруг – стоп. И непонятно, что будет дальше: просто ждать или всё-таки полетим.

В первые минуты после остановки отсчёта ещё теплилась надежда, что сейчас действительно быстро разберутся. На старте всякое бывает. Где-то задержка, где-то датчик решил покапризничать, где-то с линии пришла не та информация.

Но, когда ожидание затянулось, стало ясно, что неприятность серьёзнее, чем я предполагал.

Минут через пятнадцать связь ожила снова.

– «Рубин», я «Заря». По стартовому комплексу зафиксирован отказ привода агрегата обслуживания. Идёт уточнение состояния. Пуск откладывается на три часа. Экипажу сохранять готовность.

Ну теперь стало хоть что-то понятно.

Проблемы с башней обслуживания. То есть проблема не с самой ракетой, а с наземкой.

Я быстро переглянулся с Гагариным. По его лицу мало что можно было прочитать, слишком уж хорошо он умел держать себя в руках в критические минуты.

– Принял, «Заря», – ответил он. – Экипаж готовность сохраняет.

– Три часа, – негромко сказал Волынов.

– Это если повезёт, – добавил я.

Юрий Алексеевич на секунду прикрыл глаза, потом снова открыл их и проговорил уже нам двоим:

– Не дёргаемся раньше времени. Если уложатся – улетим сегодня.

Пока не скажут что-то определённое, командир вообще не имеет права поддаваться на наши настроения. Даже если сам думает примерно то же самое. Поэтому я его всецело понимал в этот момент.

Мы сидели и ждали.

Прошло, наверное, ещё с полчаса. Потом ещё. По связи время от времени шли короткие фразы из ЦУПа. Слишком короткие и слишком обрывочные, чтобы по ним можно было сложить полную картину.

Что-то о неотведённой башне и о линии питания. Говорили о необходимости проверки блокировки. Всё это звучало так, будто там на площадке сейчас толпа очень умных людей пытается решить проблему и как можно скорее.

В один момент Юрий Алексеевич хмыкнул.

– Чего? – спросил я.

– Да ничего, – ответил он. – Просто думаю, что, если это просочится в иностранную прессу, – а у них везде свои глаза, – то завтра во всех газетах будет, что «Советская лунная программа под угрозой». Они раздуют из этого сенсацию мирового уровня.

– Ага, – сказал Волынов. – И не упустят возможность написать, что Советский Союз снова не смог. Им только повод дай.

– Обязательно, – подтвердил я.

Мы даже не улыбнулись, потому что все понимали, насколько всё серьёзно.

– «Рубин», я «Заря», – ожила связь. – Экипажу приготовиться к возможной эвакуации. Повторяю: приготовиться к возможной эвакуации. Окончательное решение будет сообщено дополнительно.

– Ждём команды, – ответил Юрий Алексеевич.

Ну вот. Приехали.

Команду дали минут через десять.

Официально нам было предписано сохранять спокойствие, выполнять указания наземной команды и начать процедуру выгрузки. На деле же это означало одно: сегодня мы, скорее всего, уже никуда не летим.

Внутри было муторно. Вряд ли кому-то понравится, если он сядет голодный за стол и начнёт есть, но в последний момент у него ложку выдернут из рук и продолжат морить голодом. Вот и у меня было примерно такое же чувство.

Нас начали выводить из корабля по эвакуационной лестнице под присмотром спасателей. Лифт уже не использовали. Ракета всё ещё стояла заправленной, башня не была отведена, и каждый шаг вниз в скафандре ощущался как отдельная, очень медленная пытка.

Когда мы оказались снаружи, меня поразил контраст. От ракеты тянуло холодом так, будто вокруг не июльская жара, а поздняя осень или зима. По белым инею на корпусе было видно, что кислород в баках ещё сохраняет лютый холод. А вокруг – солнце. Очень странное сочетание.

А вот когда мы оказались внизу и отдалились от ракеты, жара тут же немилосердно ударила в лицо. Пока мы сидели в кабине, солнце успело подняться выше, и площадка уже хорошо прогрелась. От неё шло тепло, ветер тянул по ней пыль, люди внизу двигались быстро и зло. Не только у нас настроение было испорчено.

Нас отвели в сторону, помогли снять часть оборудования и почти сразу увезли подальше от площадки. Держать экипаж поблизости смысла уже не было. Когда старт откладывается, очень быстро выясняется, что космонавты в этот момент – самые бесполезные люди на объекте. Всё теперь решают не они, а десятки конструкторов, инженеров, техников и далее по списку.

Потом начался слив компонентов – сначала окислителя, потом горючего. Самого процесса я, конечно, не видел в деталях – нас туда никто бы не подпустил. Но по звукам и командам, доносившимся с площадки, было ясно: процесс идёт медленно, под постоянным контролем. Техники замеряли давление, проверяли герметичность магистралей. Один неверный шаг – и малейшая искра могла вызвать вспышку.

Если пошли на слив, значит, на быстрый старт сегодня уже не рассчитывают. И значит, дело не только в том, что башня не отошла. Там было что-то ещё.

Отец нашёл меня у одного из служебных корпусов. И был он не один, рядом с ним шёл Королёв. По лицу Сергея Павловича было видно, что настроение у него скверное. Даже не скверное – злое. Очень.

– Ну? – спросил я, едва они приблизились.

Отец отстранённо провёл рукой по волосам, будто сам того не замечая.

– Накрылся шкаф питания привода башни, автоматика не отработала, не снялся стопор на рельсовом ходу, и агрегат обслуживания остался на месте.

Я посмотрел туда, где стояла башня. Вблизи она поражала размером. Сто сорок пять метров высоты. Почти четыре тысячи тонн металла. Почти как сорокавосьмиэтажный дом, поставленный на круговой ход. И вся эта махина не только «лестница» для экипажа. Через неё шёл и доступ людей, и часть кабельных и заправочных коммуникаций. Пока ракета готовится к пуску, без неё никак. Именно поэтому её и нельзя увести заранее «на всякий случай».

– А вручную? – спросил я.

Отец посмотрел на меня с таким выражением, будто хотел сказать: ты сам-то понял, что сейчас спросил?

– На заправленной ракете? – сухо переспросил он. – После того случая с Неделиным? Никто туда руками не полезет.

Это я и сам понимал. Просто спросил, скорее, чтобы услышать ответ вслух. Иногда человеку нужно, чтобы очевидную вещь кто-то со стороны озвучил.

– Опять этот клещ прав оказался, – сердито бросил Королёв.

Я перевёл на него взгляд.

– О ком речь?

– Об Ершове, о ком ещё, – буркнул Сергей Павлович. – Он мне ещё неделю назад талдычил, что, если и будут срывать старт, то полезут не в саму ракету, а в наземку. Там и шума меньше, и выглядит как обычная техническая поломка.

– Думаете, наш случай как-то с этим связан? – удивлённо спросил я.

– Связан, – мрачно кивнул Королёв. – Ершов уже отзвонился. Сказал, что уже работают. Мы для них наживкой были.

Отец зло выдохнул и снова взъерошил волосы.

– Ума не приложу, как они сумели всё это провернуть у нас под носом.

– Молчи уж, – отрезал Королёв. – Сейчас не об этом думать надо, а о том, как бы побыстрее всё исправить. Времени на раскачку у нас нет.

И в самом деле, когда авария уже случилась, поздно стоять и возмущаться на тему, как именно её допустили. Сперва нужно спасать ситуацию, а уж потом искать виноватых. Хотя Ершов вроде как этим уже занимается.

– И что делать будете? – спросил я.

Отец посмотрел на Королёва, и тот ответил:

– Сначала надо закончить слив компонентов и удалить остатки из магистралей. Пока инженеры не дадут «добро», к башне никто не подойдёт. Электрику всю, какую смогут, соберут по временной схеме. Потом не только контакты прозвонят, но и весь рабочий цикл прогонят, чтобы убедиться, что башня действительно отходит как положено. Если успеют привести всё в чувство – дадим новый старт. Если нет, привлечём дополнительные силы.

– Военные строители? – спросил я.

Он хмыкнул.

– А кто же ещё, – хмуро ответил он. – Сейчас сюда и тягачи притащат, и стройбат, и весь космодром, если понадобится.

Представив себе эту картину, я даже на секунду забыл про собственную злость. Ночь, степь, поворотная махина башни, тросы, домкраты, стройбатовские тягачи, офицеры, которые орут друг на друга и на солдат, потому что времени нет вообще.

Да уж, будет весело и шумно.

– Надолго старт переносится? – спросил я, отгоняя непрошеную картинку.

– На пятнадцатое, – ответил отец. – Если всё вытянем к утру.

Я кивнул.

Пятнадцатое так пятнадцатое. Всё лучше, чем откат на неделю или на чёрт знает сколько.

И тут я вдруг вспомнил одну вещь, которую хотел сделать ещё до первого старта, но тогда это вылетело из головы из-за предстартовой суеты.

– Отец, – обратился я к нему, – можно будет потом подойти к ракете? Когда её снова выведут в готовность.

Он не сразу понял, о чём я.

– Зачем?

А вот Королёв, похоже, понял сразу. Даже усмехнулся.

– Хочешь написать кое-что важное? – спросил он, и я кивнул.

Сергей Павлович похлопал меня по плечу.

– Устрою, – пообещал он. – Только перчатки не забудь, а то пальцы примёрзнут. Как потом лететь будешь?

Я улыбнулся и пообещал, что обязательно прихвачу перчатки. На этом мы и разошлись.

Ночь, как я и думал, оказалась шумной. Людей поднимали по тревоге. Где-то далеко рычали тягачи. Вокруг то и дело звучали короткие команды. Люди сновали туда-сюда, занимаясь своим делом.

Спать нас, конечно, отправили. Но какой уж там сон.

Я лежал, слушал, как за стеной кто-то прошёл по коридору, потом остановился, потом снова ушёл, и всё думал о том, что сейчас на площадке с этой чёртовой башней возятся люди, от которых в прямом смысле зависит, улетим мы завтра или нет.

Утром стало известно, что всё же улетим.

Стопор снял, питание на часть цепей дали по временной схеме, а потом прогнали весь рабочий цикл. Башню стронули с места не её родным приводом, а тяжёлой техникой военных строителей, которых, как и предсказывал Королёв, вытащили на площадку столько, сколько понадобилось

До нового пуска оставались считаные часы.

За мной пришли, как и обещал Королёв, заранее. Молча провели туда, куда посторонним и в обычный день хода нет без должного допуска.

Ракета снова была в готовности, и на одной из ступеней лежал плотный слой белого инея.

Я натянул перчатки и начал размашисто, крупно выводить слово «КАТЯ».

Отступил на шаг, посмотрел и сам себе улыбнулся. Шалость удалась.

Эта красивая традиция зародилась ещё в 1966 году. Именно тогда начали писать имя «Таня» на ракетах, стартующих с космодрома Плесецк.

По официальной версии, её положил начало молодой военный из боевого расчёта, который был влюблён в девушку по имени Татьяна.

Перед запуском ракеты-носителя «Восток-2М» он спонтанно написал её имя на корпусе. Запуск прошёл успешно. А потом это событие стало началом многолетней традиции, которая сохранится и в будущем.

Есть и другие версии, но мне нравится именно эта. Да, чёрт возьми, вот такой я романтик. Все космонавты в душе романтики, как мне думается.

Сопровождающий терпеливо ждал рядом, делая вид, что ему всё равно, что именно я там вывожу.

– Всё? – спросил он.

– Всё.

Я отдал ему перчатки и почти бегом направился обратно.

Второе утро старта прошло иначе. Вчерашняя нервозность сменилась сосредоточенной тишиной. Завтракали молча, почти не глядя друг на друга. В автобусе тоже никто особенно не шутил. Даже ритуал с колесом мы выполнили как-то больше для галочки, без вчерашнего веселья.

После вчерашнего сорванного пуска все стали серьёзнее, что ли. Готовились к очередному подвоху. И именно поэтому начали меньше болтать и больше сосредоточились на деле.

Когда нас снова посадили в кабину и за нами закрыли люк, я поймал себя на том, что тоже жду подвоха почти на каждом этапе. Вот сейчас не сработает связь. Вот сейчас ЦУП опять замолчит. Вот сейчас снаружи побегут какие-нибудь люди. Но ничего такого не было. Наоборот. Всё шло сухо, чётко и по делу.

Отсчёт начался.

На этот раз его не прерывали. Всё шло как по маслу. И это не могло не радовать.

Я сидел в кресле, чувствуя под спиной жёсткость ложемента и ремней, и ждал только одного момента – когда машина под нами наконец оживёт и мы полетим.

Наконец это случилось.

Сначала мы ощутили нарастающее внутреннее рычание – низкий гул двигателей первой ступени. Конструкция дрогнула, затем затряслась мелкой дрожью. Звук шёл снизу вверх, вибрируя в металле, передаваясь через ложемент кресла прямо в позвоночник.

Потом к нему добавилась вибрация. Она отличалась от той, что испытываешь в самолёте на разбеге. Более грубая, тяжёлая. Гораздо мощнее. В какой-то момент мне показалось, что всё вокруг разом превратилось в один огромный гудящий механизм, внутри которого сидим мы.

– Пошла, – коротко сказал Гагарин.

И в следующее мгновение нас вдавило в кресла.

Сначала нас просто тяжело прижало. Потом ещё сильнее. Потом звук сделался сплошным. Он уже не гудел где-то там отдельно. Пошла плотная работа двигателей, от которой всё вокруг дрожало.

Говорить приходилось с усилием.

Каждое слово сначала нужно было словно вытолкнуть из груди через эту навалившуюся тяжесть, а уже потом оно доходило до микрофона.

По корпусу ракеты шла дрожь, от которой зубы временами сжимались сами собой. Приборы перед глазами слегка подрагивали. Металл вокруг начал жить своей бешеной жизнью. И при всём этом голова, как ни странно, оставалась очень ясной.

Потом характер вибрации изменился.

Где-то внутри, за слоями металла, отработал следующий этап, и сразу всё заработало чуть по-другому.

Мы уходили вверх.

Доклады шли с паузами: вибрация и электромагнитные помехи мешали устойчивой связи. Мы повторяли каждую фразу дважды, а ЦУП подтверждал приём короткими сигналами. Но машина шла уверенно, как и должна была – без сбоев, без отклонений.

Потом наступил тот самый момент, от которого у меня всегда ёкало внутри. И дело было не в перегрузках.

Внезапно вокруг разом всё изменилось. Вес, державший нас в кресле, исчез не сразу, а будто провалился куда-то. Предметы в кабине слегка дрогнули. И маленькая игрушка, которую нам подарили дети из подмосковного детского дома, вдруг повисла в воздухе, а шнурок, на котором она держалась, безвольно обвис.

Мы заметили её одновременно.

Небольшая, смешная на вид, она в эту секунду была важнее любого индикатора.

– Есть невесомость, – сказал Волынов.

В его голосе я впервые за всё это время услышал не сухую собранность, а что-то очень похожее на выдох облегчения и радости.

Я тоже выдохнул. Так глубоко, будто до этого полдня дышал вполсилы.

Вот теперь можно было позволить себе признать: старт состоялся.

Дальше пошла работа уже не предстартовая, а орбитальная. Проверки. Доклады. Контроль систем.

Сейчас нам было не до красивой картинки и любования планетой со стороны, как это любят представлять обыватели. Всё это будет позже.

А в эти первые минуты после выхода в космос у нас дел хватало и без восторгов. Нужно было убедиться, что всё, что должно было сработать, действительно сработало. Что машина в порядке, что связка выведена как надо и что можно двигаться дальше по плану.

И только когда с Земли подтвердили, что всё идёт штатно, мы позволили себе немного расслабиться.

С Земли вскоре пришла команда готовить переход на следующий этап и держать курс к Луне.

Я выслушал её, улыбнулся про себя и тихо, почти себе под нос, пропел:

– Он сказал: «Поехали!» и махнул рукой…

Волынов и Гагарин повернули головы в мою сторону, явно не поняв, что это было. Потом Юрий Алексеевич хмыкнул и рассмеялся в голос.

А затем и мы с ним следом.

Вот так, смеясь и всё ещё не до конца веря, что самое трудное на этом этапе уже позади, мы и взяли курс к Луне.

Глава 22

После того как мы взяли курс к Луне, потекла обычная полётная жизнь, по которой я невероятно соскучился и теперь ощущал себя на своём месте. Словно в отчий дом вернулся, где тебе всегда рады и всегда ждут. Вот такие у меня ощущения, когда я возвращаюсь в космос.

Но работа прежде всего. Сперва мы проверили всё, что только можно было проверить после выхода на курс. Гагарин работал с навигацией и связью с Землёй, Волынов вёл свой участок по системам и расходу, я занимался контрольными проверками по бортовой аппаратуре, сверял показания, переписывал цифры, подтверждал, где что уложилось в норму, а где есть мелкое отклонение, которое пока не опасно, но лучше его держать в поле зрения.

Потом пошла коррекция, проверка результатов, потом снова связь. Так всё и продолжалось по кругу.

Корабль ввели в режим медленного вращения – так называемый «режим барбекю». Один оборот за несколько минут. Это нужно, чтобы тепло равномерно распределялось по корпусу: один борт не перегревался под прямыми лучами солнца, а противоположный не переохлаждался в космической тени.

В кино это, наверное, выглядело бы красиво. На деле же ты просто замечаешь, что в иллюминаторе всё очень плавно и неторопливо меняется: сначала Земля, потом чернота, потом край корабля, потом снова Земля. И так час за часом.

С едой в космосе тоже всё интересно. Ничего сложного, но и на обычный обед это не похоже. На Земле человек может не заметить, как между делом что-то перекусил, запил чаем и пошёл дальше.

Здесь так не выйдет. Любой приём пищи становится отдельным небольшим ритуалом.

Сначала нужно аккуратно достать пакет из сетчатого крепления, придерживая его, чтобы он не уплыл в невесомости. Потом, если это сублимированное блюдо, подсоединяешь специальный штуцер к пакету, вводишь отмеренное количество тёплой воды из системы водоснабжения и тщательно разминаешь содержимое. Ждёшь пару минут, пока сухая смесь впитает влагу и достигнет нужной консистенции. И только после этого можно приступать к еде – медленно, аккуратно, без спешки, стараясь не разбрызгать капли.

Рацион у нас был разнообразный, на этом не экономили и кормили хорошо. Часть продукции шла в тюбиках, часть – в мягких пакетах. Мясные и овощные смеси, творожные, напитки и далее по списку. Меню сбалансировано и выверено до мелочей.

После очередной проверки и связи с ЦУПом у нас на несколько минут стало тихо, но вдруг Гагарин хмыкнул и сказал:

– Кстати, журналисты всё допытывались, как в космосе в туалет ходят. Прямо жизни им без этого не было.

– Ага, один из самых частых вопросов был, – отозвался я. – Животрепещущий, я бы сказал.

Волынов коротко усмехнулся.

Разговор этот возник неспроста. Как раз сейчас мы готовили сброс отходов.

В целом никакого секрета здесь не было. С жидкими отходами на лунных кораблях всё решалось через штатную систему сброса. У нас был специальный мочеприёмник с герметичным клапаном и накопительным баком. После использования содержимое под давлением выводилось за борт через дренажную систему. С остальным справлялись специальные герметичные пакеты. Занятие, мягко говоря, не поэтичное. Но без него никуда.

Пошёл сброс.

Тихо щёлкнуло, и за иллюминатором в черноте космоса потянулось искрящееся облачко. Сначала мелкое, потом оно растянулось, разошлось веером и заиграло в солнечном свете.

– А красиво полетело, – заметил я.

Юрий Алексеевич повернул голову, несколько секунд смотрел, потом фыркнул:

– Вот ведь, прости господи. Земля вон какая красивая, хоть картину пиши. А ты любуешься летающей мочой.

– Между прочим, – вздёрнул я указательный палец, – тоже часть космонавтики.

– И очень, я бы сказал, жизненная часть, – поддержал меня Волынов.

А за иллюминатором и правда было красиво. Маленькие сверкающие капли медленно разлетались в стороны, словно россыпь бриллиантов, ловили солнечный свет и вспыхивали на мгновение. За ними, в глубине черноты, висела Земля – огромная, яркая, живая. Голубые океаны, извилистые реки, белые завитки облаков, коричневые массивы континентов… Она казалась такой хрупкой и беззащитной в этой бесконечной пустоте. Можно было любоваться этим видом бесконечно, если бы не напоминание о том, что именно мы сейчас оставили за бортом.

Я фыркнул.

Волынов хмыкнул и добавил:

– Вот так и напишем потом в мемуарах: любовались прекрасным видом. А на деле это была санитарная операция.

– Не порть момент, – отмахнулся я.

– А чего его портить? – спокойно заметил он. – Космос от правды хуже не станет.

Это да.

Вид на Землю за эти дни менялся много раз. Плавно, неторопливо. Сначала она занимала весь вид в иллюминаторе. Но по мере отдаления менялся и вид. Если смотреть на неё всё время, кажется, что почти ничего не происходит. Но стоило отвлечься на несколько часов, снова поднять взгляд – и она заметно меняется: ракурс, размер. И каждый раз вид был впечатляющий.

Спали мы эти дни по очереди, по прописанному графику. Но в реальности он часто сбивался. В невесомости нет привычного ощущения усталости, нет тяжести в теле, которая на Земле клонит в сон.

Иногда казалось, что только закрыл глаза – а уже пора вставать. А бывало, что часы тянутся бесконечно, и ты просто лежишь, привязанный к креслу, смотришь в темноту и слушаешь мерное гудение вентиляторов.

Любой, кто скажет, что в таком полёте человек спит как младенец, либо врёт, либо никогда сам не был на этом месте. Поэтому, да, порой график сна летел к чертям. Но и к этому мы приспособились.

Земля всё это время была на связи, но по мере приближения к Луне в каждом сеансе всё отчётливее ощущалось, что скоро мы останемся без неё на время.

До Луны мы летели чуть больше трёх суток. Не скажу, что это время тянулось бесконечно, но и быстро оно не пролетело.

По дороге мы сделали коррекцию, потом ещё раз сверили траекторию, уточнили время тормозного импульса перед выходом на лунную орбиту. Земля к этому моменту уже заметно уменьшилась. Луна, наоборот, медленно, но упрямо росла в иллюминаторе.

А затем у нас пошла подготовка к тормозному манёвру и входу в лунную орбиту.

– «Заря», я «Рубин», – проговорил Юрий Алексеевич, когда подошло время очередного сеанса. – Идём по расчётной. До точки торможения… – он глянул на данные, – чуть больше тысячи двухсот километров. Подтвердите параметры.

ЦУП ответил с заметной задержкой, эхо голоса оператора доносилось с опозданием, а потом связь вовсе пропала на минуту – помехи из-за расстояния. Когда сигнал вернулся, голос оператора звучал глухо:

– «Рубин», повторите данные. Повторяю: повторите данные.

– Понял вас, «Заря», – отозвался Гагарин и повторил данные.

После этого он чуть повернул голову к иллюминатору и тихо проговорил, уже не в микрофон:

– Ну здравствуй.

Я не стал уточнять, к кому именно он обращается. И без этого было понятно. Я тоже посмотрел в иллюминатор.

Сначала Луна показалась узкой, серой дугой. Почти как лезвие. Тонкий, резкий серп без земной округлости. Потом она подросла ещё немного, и в этот момент солнце начало уходить. Не так, как это обычно бывает на Земле. Здесь всё происходило иначе.

Если кто-то ночевал высоко в горах, то может представить себе нечто подобное. Я говорю о тех моментах, когда останавливаешься на ночёвку, разбиваешь лагерь, ужинаешь. Вокруг светло, а потом резко, будто по щелчку, выключают свет – и вот уже вокруг ночь. Нет вот этого сумеречного плавного перехода.

Вот и сейчас случилось так же, но во много раз мощнее, контрастнее, быстрее. Как и предупреждали на инструктаже, тень накрыла нас мгновенно, словно кто-то резко опустил гигантский чёрный занавес. Ни сумерек, ни плавных полутонов – только что был ослепительный солнечный свет, и вот уже абсолютная, первозданная тьма космоса.

Луна оказалась между нами и солнцем. Вокруг сразу стало темно. По-настоящему темно. Связь с ЦУПом оборвалась, и навалилась тишина.

Никакая ночь с этим не сравнится. Потому что там всё равно присутствует свет. А здесь будто бы кто-то взял и одним движением выдернул из выключателя шнур, отрезав всю планету от солнца.

Мы входили в лунную тень, и от этого внутри восторг и волнение сплелись в единый узел. Непередаваемые ощущения. Подобное я испытывал только во время первого своего выхода в космос.

Несколько секунд за иллюминатором ничего нельзя было разобрать. Только воображение дорисовывало слабые очертания чего-то огромного где-то рядом. А потом…

Бах!

Будто кто-то щёлкнул рубильником.

Свет ударил по глазам резко, без перехода. Ещё миг назад была густая тьма, и вдруг – Луна. Вся сразу. Серая. Изрытая кратерами. Такая близкая, что у меня внутри всё ёкнуло от неверия.

– А вот и она, – выдохнул я.

– Угу, – отозвался Волынов, не отрывая взгляда от картинки перед нами. – Я скажу банальщину, но этот вид поистине неземной.

И действительно. Пока смотришь на Луну с Земли, она кажется почти гладкой. Ну пятна, ну моря, ну круглый диск в небе. Здесь же перед глазами лежал совсем другой мир. Изломанный, перекошенный, весь в шрамах и провалах.

Светлые гребни, освещённые солнцем, сияли так ярко, что даже через светофильтр шлема глазам было больно задерживаться на них. Они казались раскалёнными, почти расплавленными, как металл. А рядом, в считаных метрах, лежали тени – абсолютно чёрные, без полутонов, глубокие, как космические пропасти. Без атмосферы здесь не было смягчающего рассеяния света: либо слепящее сияние, либо абсолютная тьма. Третьего здесь вообще не существовало.

А потом мы поднялись выше, и в иллюминаторе появилась Земля.

Не сразу. Сначала был виден только край света, потом знакомый голубоватый отблеск, а потом она поднялась целиком – маленькая, яркая, удивительно живая на фоне всей этой каменной, мёртвой серости.

Я даже дышать стал тише и реже – Земля восходит.

Потому что одно дело – улететь от Земли. И совсем другое – увидеть её отсюда, рядом с Луной. Маленькую. Голубую. Такую далёкую, но такую родную.

– «Заря», я «Рубин», – сказал Гагарин в микрофон, и голос его прозвучал чуть глуше, чем обычно. – Вышли к Луне. Поверхность наблюдаем. Землю видим.

Пауза перед ответом была короткой, но почему-то именно её я хорошо запомнил.

– «Рубин», я «Заря». Вас понял. Продолжайте работу по программе. И… Вы молодцы.

Мы теперь не просто приближались к Луне. Мы входили в её пространство. И всё же, пока я смотрел в иллюминатор на её серую поверхность и на Землю, которая висела над ней живым огоньком, одна мысль крутилась у меня в голове особенно упорно: мы действительно добрались, и мы действительно молодцы.

Все мы. И те, кто сейчас находится на корабле, и те, кто остался там, на Земле. Все, благодаря кому этот полёт стал в принципе возможен. Сотни людей, которые упорно работали днями и ночами, выверяли каждый болт, каждую схему, каждый расчёт. Конструкторы, инженеры, техники, врачи, инструкторы…

И наши семьи, конечно же. Без их поддержки, без их веры нам было бы куда сложней пройти путь подготовки. Именно в этот момент я остро ощутил, что за моей спиной стоит не просто экипаж – за нами стоит вся страна.

– Ничего себе, – проговорил Юрий Алексеевич. – Вот это контраст. Под стать месту.

Он кивнул на кратер, край которого горел так ярко, что казался не камнем, а раскалённым металлом.

Мы сделали несколько проходов, сверяя реальную картину с картами и снимками. Всё, что на Земле было линиями, тенями и расчётными значками на бумаге, теперь лежало под нами.

Потом настало время перехода.

Подготовка к выходу прошла деловито. Проверили скафандры, связь, крепления, порядок действий.

Я, как обычно это и бывало перед серьёзным делом, несколько раз мысленно прогнал последовательность, хотя и без того знал её наизусть. Такое со мной бывало всегда без исключений. Если действительно важно, я сначала прокручиваю в голове всё, что собираюсь сделать, а потом уже делаю. Привычка.

В нашей схеме не предусматривался внутренний тоннель – спешили, экономили массу. Переход через открытый космос был рискованным, но инженеры разработали систему страховочных тросов и поручней между модулями. Мы проверили крепления ещё на орбите Земли – теперь пришло время испытать их в деле.