Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 80 (всего у книги 350 страниц)

Ее дорожная сумка висела на гвозде, приколоченном к деревянной балке. Цель находилась от него так близко – только руку протяни, – а он вместо этого пререкался, выглядя еще большим посмешищем. Но с него довольно, решил Дес и, повесив рыбину на соседнем гвозде, бесцеремонно обшарил сумку. Схватил склянку, жадно припал к ней и не оторвался, пока не выпил все. Следом достал вторую под сварливую ругань Фран и спрятал в кармане, чтобы в ближайшие дни не зависеть от ее вздорного характера и подачек.

– Вообще‑то я здесь по делу, – сказал Дес, разобравшись с проблемой, мучавшей его все два дня, что он провел на побережье.

– Вижу, какие у тебя дела, – фыркнула Фран.

На этот раз ему хватило терпения не поддаться на ее уловки. Он поделился тем, что узнал, стараясь отбросить мысль, что ждет одобрения своей слушательницы, но ее занимало другое.

Фран накрутила на палец локон и призналась:

– Ничего не понимаю в этих ваших интригах. Просто передам все слово в слово. А там пусть сам разбирается. – Встретив его молчание, она нахмурилась. – Или ты считаешь, что пора бить тревогу?

– Думаю, предупреждения достаточно. Риз приезжает сюда послезавтра, и к тому моменту должен знать, что оховцам обо всем доложили. Если они поймают его на лжи, никакой сделки не будет, а мы дружно нырнем в помойную яму.

– Дум! Почему ты просто не уничтожил это письмо, раз из-за него столько проблем?

– Поработай денек на пневмопочте, тогда узнаешь, – защищаясь, сказал он. – У писем в резиденцию особый статус. Их регистрируют, помечают, пересчитывают… Они не могут исчезнуть бесследно. В отличие от меня.

– Не только ты рискуешь. Рин сейчас в такой же ловушке.

– А ты только о нем и думаешь?

– Ничего странного, что я беспокоюсь о том, кто всегда был ко мне добр.

– Всегда?

– Мы росли вместе. Мой отец работал садовником у Эверрайнов, и все детство я провела у них. Рин общался со мной, как с равной, и не отвернулся, даже когда я стащила у них столовое серебро. – Она стыдливо опустила взгляд. – Никакого злого умысла. Просто баловство на спор. Я бы потом вернула все до последней ложечки, если бы пропажу не обнаружили так быстро. С тех пор я была для всех воровкой, и если что‑то случалось в доме, то косо глядели на меня.

Она вдруг замолчала, осознав, что в своих откровениях зашла слишком далеко, но не представляя, что оправдывается перед человеком, который совершил намного больше гадких поступков и непростительных ошибок. Деса охватило внезапное желание признаться ей во всем, но в последний момент он передумал.

– И что случилось потом?

– Я сбежала. И попала в Марбр, где мне быстро нашли занятие. – Фран пожала плечами, словно говорила о пустяке. – Спустя годы Рин нашел меня и спас.

– Именно спас? Или привез, чтобы ты работала на него?

– Ну и срань у тебя в башке! – гневно воскликнула Фран. – Думай о нем, что хочешь, только ко мне не лезь. И забудь, что я рассказала. Я все придумала. Соврала. – Она толкнула его в грудь, прогоняя. – Проваливай! И мозги себе прополощи!

Ее сердитые возгласы эхом гремели под сводами маяка, будто снаружи начинался шторм. Но когда Дес вышел на берег, его встретил тихий рокот волн. Только ветер донес до него брошенное с высоты «дум!».

На языке у него крутились ответные ругательства, но сказать их было некому. В бессильной злости пнув камень, Дес зашагал прочь.

Глава 15
Дом чучельника

Дарт

Ветвь железной дороги тянулась с запада на север, связывая Пьер-э-Металь с главной станцией – Тересом. Путь занимал несколько часов, и все это время, трясясь в прокуренном вагоне, Дарт боролся сам с собой. Комок страха, будто хлебная корка, застрявшая в горле, не давал покоя. В приюте его пугали городскими легендами, после – Протоколом. И хотя он уже не был ни ребенком, ни лютеном, необъяснимая сила тянула его обратно. Так случалось всякий раз, когда он покидал Пьер-э-Металь, и ничто не могло изжить детские страхи.

В конце осени он по долгу службы посетил Ривье – славный город, стоящий на реках, шумный и бурлящий, как рыночная площадь в разгар Ярмарки. С первого шага на пристань Дарт запаниковал. Но тогда рядом с ним была Флори. Она взяла его за руку и шепнула: «Позволь миру говорить с тобой», а потом повела в самую гущу толпы, словно знала, куда идти. Чтобы унять тревогу, он вспоминал ту поездку в Ривье и почти чувствовал ладонь Флори на своей.

Случайные попутчики замечали его нервозность: кто косо поглядывал, кто, напротив, пытался ободрить. На одной из станций к нему подсел представительный господин в шляпе. Багажа при нем не было, только свернутая газета, торчащая из кармана пальто, и жареные каштаны в бумажном пакете. Незнакомец любезно предложил угоститься, но Дарт отказался и отвернулся к окну, а когда господин попытался заговорить – притворился спящим, да так натурально, что уснул.

Его разбудила едва уловимая мысль на кромке сознания. Шевельнувшись, Дарт ощутил, как чьи‑то руки копошатся в кармане его пальто. Он распахнул глаза и увидел перед собой чумазое веснушчатое лицо. Воришкой была тощая девчонка-оборванка. Видимо, на многолюдной станции прошмыгнула в толпе, чтобы также незаметно поживиться содержимым чужих карманов. Пойманная, она резко отпрянула и удрала прочь. Все произошло за секунды и могло показаться наваждением, если бы не другие пассажиры, наблюдавшие сцену.

– Зачем вы ее отпустили? – с укором спросила великовозрастная дама в меховом палантине. – Она же кого‑нибудь ограбит.

– Таким спуску давать нельзя, – поддакнул почтенный господин, оторвавшись от книги, чтобы выказать возмущение.

– Куда она денется? – вступил третий, мужчина с красным обветренным лицом. – Ее можно поймать и сдать следящим на ближайшей станции.

Они все говорили и говорили, сотрясая воздух. Ни один так и не покинул своего места, не бросился в погоню, не попытался найти воришку. Их брюзжание не смолкало до самого Тереса, и Дарт был рад распрощаться с попутчиками. Однако стоило ему сойти на станции, и он понял, как заблуждался.

Весь город ревел, коптил и дрожал. На платформе носильщики толкали багажные тележки, разрезая людской поток. Толпа текла к распахнутым воротам вокзала, за ними начинались улицы, по которым грохотали паровые четырехместные вагонетки – стальные короба с козырьком и деревянными скамейками. Более вместительные и комфортабельные вагоны были привилегией тех, кто жил наверху. Для этого здесь возвели крепкие мосты на сваях – огромных и громоздких, делавших улицы еще теснее.

Тересу досталось немного земли, зато умелые инженеры и строители нашли решение, соорудив город в два этажа: нижний для нищих и верхний для респектабельных господ. И пока над головой баловней судьбы простиралось открытое небо, бедняки жили в тени мостов, слушали грохот вагонов, дышали сажей и угольной пылью.

От самых вокзальных ворот Дарта начали осаждать попрошайки, лоточники и пьянчуги. Кто просто клянчил монету, кто норовил всучить ему жевательную смолу. Здесь ее продавали повсюду, и каждый второй прохожий самозабвенно ворочал челюстями. В северном Харс-Хоуте, откуда привозили смолу, она была средством от цинги, а в нижнем Тересе ее жевали, чтобы унять чувство голода или заменить ею зубной порошок.

Раньше Дарт путешествовал только при помощи карт и книг из домашней библиотеки. Но бумага не передавала масштабы города, его громкий глас и особый запах, рожденный из смеси дыма, машинного масла и смолы. В книгах не писали о крысах, шныряющих под ногами, о тяжелом воздухе, наполняющем легкие и о черной грязи, смешанной со снегом. Она, как клей, прилипала к ботинкам и забивалась в подошвы. Тут же словно из ниоткуда появлялись чистильщики обуви, навязчиво предлагая свои услуги. Казалось, весь город был с ними заодно: производил столько грязи, что мог обеспечить их постоянной работой.

Терес пугал, оглушал и сбивал с мысли. Дарт с трудом нашел дорогу к подъемникам, соединяющим верхний и нижний город. У платформы дежурил смотритель: следил за порядком и решал, кому дозволено попасть на второй ярус. Ему хватало одного взгляда, чтобы выцепить из толпы пьянчугу или оборванца, и одного предупредительного свистка, чтобы отвадить нарушителя. Видимо, здесь считали, что верхний Терес сохраняет чистоту и свежесть, покуда там живут лишь порядочные, сверкающие, как новые монеты, господа. К их числу причислили и Дарта, пропустив его в подъемную кабину. Вместе с десятком других горожан он поднялся на мостовую верхнего Тереса – тихого и благочестивого. Никто не горланил, не толкался, не лип в надежде продать барахло или обчистить карманы. Широкие улицы позволяли господам чинно прогуливаться, не мешая друг другу.

Верхний Терес относился к своему соседу снизу с таким пренебрежением, словно не стоял на его земле, словно не опирался на него, не жил на нем, как паразит. Казалось, никто из почтенных господ не задумывался о том, что вся их жизнь держится благодаря крепкой и надежной опоре; что их прекрасные дома с террасами на крыше, есть одно целое со скромными комнатами, где ютятся бедняки.

Боясь заблудиться, Дарт предусмотрительно обзавелся картой города, и сейчас она говорила, что домографная контора располагалась неподалеку, достаточно перейти дорогу и не попасть под колеса уличного поезда. Дарт справился с этой задачей и вскоре нашел нужное здание: его фронтон украшал металлический щит с гербом, гравюрным изображением шестерни в обрамлении ворот, похожих на те, что вели из вокзала в город. Цокольные этажи использовались под лавки и конторы для нижнего Тереса, этаж посередине пустовал, выступая разделительной полосой, а на трех верхних размещалось все городское управление.

Обшарпанные стены, увенчанные помпезной архитектурой, напоминали комедийного актера, чей костюм состоял из пиджака и кальсон. Уличный спектакль высмеивал чиновника, которого никто и никогда не видел за пределами его рабочего стола, а потому он решил не тратиться на штаны, дабы их не протереть. Каждый год на ярмарке находились смельчаки, кто устраивал театральное действо и развлекал простой люд, пока не появлялись следящие. Дарт видел спектакль трижды, но еще ни разу на его памяти артистам не удавалось доиграть его до конца.

Домографная контора занимала половину этажа под крышей. Из-за этого в коридорах было свежо и прохладно. Однако настоящий озноб Дарта пробрал в приемной, где его встретил ледяной взгляд помощницы домографа. Кожа ее была белой, как снег, затянутые на затылке волосы – бесцветными, а глаза – водянистыми и злыми. Казалось, это от нее веет таким холодом. Она спросила, как его представить, а после исчезла в кабинете, чтобы сообщить о визите Даэртона Холфильда.

Он остался ждать у дверей, слушая пугающий скрежет над головой. Очевидно, сложная архитектура с покатой крышей, фронтонами и слуховыми окнами пришлась по нраву птицам, и они основали там птичий город «повыше верхнего Тереса». С минуту Дарт занимал себя догадками, кто из пернатых облюбовал крышу, на мыслях о совах его прервали и пригласили в кабинет.

Местный домограф – господин Вальд, как гласила именная табличка у входа, – оказался человеком непримечательной наружности. Худощавый и высокий, похожий на стальной рельс и облаченный в строгий костюм, он поднялся из-за стола, приветствуя его.

– Господин Холфильд, какими судьбами? – За словами последовала дежурная улыбка.

– По делу о погибших безлюдях. Как я понимаю, это не первый подобный случай на западных землях, и мне…

– Напомните, откуда вы? – перебил домограф, подойдя к нему, чтобы обменяться рукопожатиями, но не торопясь делать этого. Вначале он хотел выяснить, кто перед ним. – Ваше имя мне знакомо, но вижу я вас впервые.

– О, извините. – Дарт нервно кашлянул и представился: – Действующий домограф Пьер-э-Металя. – И протянул руку.

Вальд бросил на нее презрительный взгляд. Повисла неловкая пауза. Дарт так и застыл, будто просящий милостыню – не монету, так немного уважения. Спустя несколько секунд его визави доходчиво объяснил ему свое промедление:

– Я не веду дел с лютенами. И тем более с лютенами-выскочками.

Это прозвучало обидно, но Дарт не подал виду. Расправил плечи, чтобы казаться чуточку больше и весомее, хотя перед таким столбом все равно выглядел недоростком.

– Вы, кажется, не расслышали. Я домограф, – с напором повторил Дарт.

Вальд сухо засмеялся:

– Ну, раз вы требуете, чтобы с вами обращались, как с господином, я вам поддамся. – Он шагнул к двери и, открыв ее, жестом пригласил его к выходу, как вежливый портье: – Прошу.

Дарт не нашел, что ответить, понимая, что любые оправдания бессильны в разговоре с закостенелым догматиком. Вальд ясно дал понять, что не одобряет новые правила и праведно поддерживает Протокол. Дарт и раньше осознавал, что среди домографов будет изгоем, но оказался не готов к тому, чтобы встретиться с этим непринятием лицом к лицу.

Подавив в себе детскую обиду, какую мог испытывать безделушник, когда соседские мальчишки не приняли его в игру, Дарт направился к двери. Он почти смирился с тем, что должен уйти, не связываясь с Вальдом, но услышал вслед скрежещущий голос, полный презрения:

– Кем ни представься, все равно останешься жалким отбросом.

Его сдержанность была шаткой конструкцией, рухнувшей от одного тычка. И среди этих обломков выжил только хмельной. Дарт сам не понял, как за доли секунды успел отметить, что домограф стоит на расстоянии вытянутой руки, а его массивный нос – идеальная мишень для удара. Именно так он и поступил. Замахнулся и со всей силы врезал Вальду в лицо, чтобы он раз и навсегда запомнил: ладонь, которую отказались пожать, легко превращается в кулак.

Домограф запрокинул голову и коротко гикнул, будто подавился злобой и презрением.

– Ты поплатишься за это, гаденыш, – процедил он.

– Что с меня взять? – Дарт пожал плечами, отступая. – Я же лютен.

В дверях он столкнулся с бледной помощницей, примчавшей на шум. Вальд был спасен. Он мог бы уткнуться в ее ладони, используя их вместо льда.

Дарт скользнул в коридор и поспешил прочь, пока им не заинтересовалась охрана. Покинув здание, он спустился в нижний Терес, где проще затеряться среди толпы. Постепенно триумф хмельного угас, и голос разума, за которым скрывался строгий изобретатель, заставил его признать чудовищную ошибку. Он все испортил.

Никто, кроме Вальда не владел информацией о произошедшем. И теперь оставалось метаться по нижнему Тересу в поисках того, кто знал историю разрушенного безлюдя.

А о ней не знал никто. Дарт обращался к мусорщикам, обошедшим каждый квартал, и торговкам, собиравшим все городские сплетни; искал проводника среди мальчишек-оборванцев и местных пьянчуг. Но всякий, кто слышал вопрос о безлюдях, шарахался от него, как от чумного. В Тересе, как в большинстве западных городов, живые дома считались заразой, от которой держались подальше.

Уже не разбирая дороги и не боясь потеряться, он шатался по улицам, донимая прохожих, как один из тех, от кого прежде отмахивался сам. На карте города не отмечали безлюдей, как не отмечали крысиные норы и мелкие свалки на задворках.

Фонарщики уже начали зажигать огни, когда Дарт вышел на грязную улицу неподалеку от вокзала. Из подворотен несло гнилью и крысами. Вдоль фасадов, покрытых копотью, стояли размалеванные девицы, по одному виду которых было ясно, что они предлагают. Несмотря на зимний холод, все были одеты легко. Платки и накидки, наброшенные на плечи, не грели, а служили занавесом, чтобы эффектно обнажать скрывающиеся за ними декорации перед потенциальными клиентами.

Одна из девиц отделилась от стайки и метнулась к Дарту.

– Грустишь, сладкий? – пропела она и преградила дорогу. – Так давай я тебя утешу.

– Нет, извините. – Вильнув в сторону, он ускорил шаг, чтобы поскорее скрыться.

Но девица, прилипчивая, как пиявка, ухватила его за рукав.

– Отцепись.

– Две монеты, и отстану. – Снова поймав на себе его взгляд, она с заискивающей улыбкой наклонилась и тряхнула плечами, предлагая использовать глубокий вырез ее платья как монетоприемник. – По одной на каждую.

Девица стрельнула глазами – приметила карманы. Что ж, если дама хотела заработать, у него было для нее предложение.

– Город знаешь хорошо?

– Да получше многих. Я тут в каждой подворотне бывала.

– Я ищу дом, вернее, безлюдя.

Девица скривила лицо, будто столкнулась с худшим из того, что видела за свою жизнь.

– Знаю парочку лютенов. Захаживают ко мне, когда есть, чем платить. А про безлюдей спроси вон у той мышки. – Она указала куда‑то в угол между зданиями, где, казалось, никого не было. Приглядевшись, Дарт различил неподвижный силуэт, прилипший к штукатурке, похожий скорее на полосу копоти, нежели на человека.

Он поспешил туда, не реагируя на недовольные возгласы девицы, требующей хотя бы монетку за помощь. Расплата настигла его немедленно, когда его перехватила дама в меховом жилете и многослойных разноцветных юбках. На ее лице не было вызывающего грима, как у остальных девушек, а волосы скрывались под шляпой. На ее запястье висел кошель, а в другой руке она держала веер, неуместный для зимних прогулок. Возможно, владелица использовала его, чтобы отмахиваться от сажи и дыма, предположил Дарт, привлеченный этой странностью.

– Куда намылился, дружок? Ты уже довольно пообщался с моей конфеткой. Еще одну тронешь – и получишь. – Она пригрозила сложенным веером, готовая отхлестать его по щекам. – Нельзя брать сладости без спроса. Тебя разве мама не учила?

– Я хотел поговорить.

– Уши – тоже часть тела, дружок. И любая что‑нибудь да стоит, – заявила она, жуя смолу. – Кого выбрал? – За его ответом последовала ухмылка, неизвестно что означавшая. – Значит, тебе приглянулась наша мышка? У нее со счетом беда, так что плати сразу. Три монеты. – Она протянула руку и похлопала по ладони веером, как указкой.

Когда его деньги упали в чужой кошелек, Дарт запоздало задумался о том, как легко угодил в ловушку. С него стрясли три монеты, а он даже не понял, за что заплатил: за возможность задать вопрос, за призрачный шанс что‑то узнать или за собственную глупость.

– Только учти, – предупредила дама, затягивая тесемки на кошельке, – она диковатая и тупая как пробка. В безлюдях другие не вырастают.

– Она лютина? – изумленно спросил Дарт, не задумываясь о том, что его удивление истолкуют иначе.

– Значит, диковинки любишь, дружок? – хмыкнула дама и подмигнула ему. – Вроде, была лютиной, пока ее не прогнали. Мы ее на улице подобрали: замерзшую, голодную, еле живую. Так и оставили у себя. А то она ж, дуреха, совсем к жизни не приспособлена. Так что поласковее с ней, ага?

Он кивнул, поняв, что бессмысленно отнекиваться.

– Вижу, ты из верхних господ, – продолжала она, перекатывая языком смолу, и вместе со словами из ее рта вырывалось чавканье, как из-под ботинок, шагающих по грязи. – За комнату заплатить сможешь. Там, за углом есть уютное местечко. Скажешь, что от мадам Бовейн, получишь кровать без вшей. – Она подмигнула ему, а затем повернулась к лютине и подозвала ее к себе: молча, одним лишь жестом.

Темная фигурка отлипла от стены и подошла. Из-под теплой накидки торчала голова с парой мышиных хвостиков. Не подняв на него глаз, девушка взяла Дарта за руку, пальцы ее были липкими и тонкими, точно паучьи лапы, и повела за собой. Двигалась она неуклюже, заторможенно, и Дарт поначалу решил, что ее чем‑то опоили. Когда они скрылись за углом, лютина припала спиной к стене и подхватила подолы юбок.

– Нет-нет, я хотел просто поговорить, – остановил Дарт, и тогда она вскинула голову, впервые показав лицо: измученно-худое, с кожей пепельно-серого оттенка.

– Не бойся, я не больна, – тихо проговорила она, – это мне от безлюдя досталось.

– Почему ты здесь, а не с ним?

– Он умер. Из-за хартрума. А меня наказали и выгнали.

– Когда это случилось?

– В начале зимы.

Все указывало на то, что перед ним стояла лютина из того самого безлюдя, пострадавшего от рук таинственного разрушителя.

– Отведешь меня туда?

– Ладно. Но учти, – ее голос стал строгим, – через час я должна вернуться. Мадам не любит, когда мы уходим далеко.

Он дал обещание, и лютина повела его сквозь грязные улицы. Она торопилась, путалась в лохмотьях юбок и спотыкалась, но не сбавляла шагу. Дарт следовал за ней. Пару раз пытался заговорить с ней вначале о трагедии с безлюдем, затем о других лютенах: как они жили, как относились к службе и местному Протоколу. Лютина была не лучшей собеседницей и на любой вопрос отвечала одинаково – пожимала плечами. Она не помнила событий той ночи, когда разрушили хартрум, и оправдывалась, что ничего не слышала. Информатор из нее был не лучше. Она даже не смогла толком объяснить, где найти других безлюдей, и совсем уж растерялась, когда Дарт показал ей карту города.

Поняв, что так ничего не добьется, он перестал донимать лютину, и они молчали, пока не оказались у покосившегося дома в полтора этажа. Нижними окнами он почти врос в землю, и надстройка в виде чердака под треугольной крышей была чуть выше других хибар, что его окружали.

Дверь была опечатана сургучом, ручка – перетянута колючей проволокой, но их это не остановило. Дарт просунул палку под металлическую оплетку и рванул на себя. Печать раскололась, осыпалась на доски. Сургучное крошево хрустнуло под подошвами его ботинок, когда он переступил порог.

Закупоренный воздух пах пылью и чем‑то резким. Полы скрипели на каждом шагу, но это не было голосом безлюдя. Слабый свет почти не проникал сквозь замаранные стекла, словно за домом не следили несколько десятилетий. Дарт не торопился винить лютину. Среди безлюдей попадались и те, что предпочитали грязь и копоть, считая их своей броней. Если бы Голодный дом был таким же, ему, как лютену, не пришлось бы каждую неделю орудовать тряпкой и щеткой, вычищая трубы, чердак или слуховые окна на крыше.

Лютина, раздобыв где‑то слабенькую масляную лампу, повела Дарта по лестнице наверх, мимо стены со звериными головами. Суровые стражи пялились в темноту слепыми, искусственными глазами, и они проскользнули незамеченными. Чердак представлял собой выставочный зал, если так можно было назвать скромное помещение под скошенной крышей. Толстый слой пыли укрыл полки и чучела, а пауки довершили дело, сплетя поверх замысловатые сети. Под музейными колпаками хранились самые ценные экземпляры – целые сюжетные композиции с мелкими птицами. Казалось, что, если поднять стекло, птахи вспорхнут и обретут свободу. И над всем этим витал дух самой смерти: целой смеси запахов, сплетенной из тлена и гнили, пыли и плесени.

Оглядев пространство, Дарт не обнаружил никаких следов разрушения, и спросил:

– Это и есть хартрум?

– Я думала, ты хотел посмотреть чучела… – растерянно ответила лютина. – Хартрум внизу.

И они пошли обратно, чтобы обследовать ту часть дома, что скрывалась под лестницей. Потолки здесь были низкими, как в подвале. Повсюду Дарта преследовали звериные головы и шкуры: приколоченные к стенам, брошенные где попало, забитые по углам, грязные и потрепанные, точно уличные бродяги.

– Все мертво, – глухо проговорила лютина. Вначале Дарт подумал, что речь о чучелах, но ошибся. – Дом молчит.

Она постучала по стене, изрытой глубокими трещинами в отсыревшей штукатурке.

– Слышишь? Ничего. А раньше отвечал, – с тоской в голосе сказала лютина.

– Мне жаль.

– Тебе‑то что?

– Я понимаю твои чувства, потому что сам был лютеном.

Она посмотрела на него странным взглядом, в котором промелькнуло нечто диковатое, как у затравленного зверька.

– Твой безлюдь тоже погиб?

– Нет.

– Тебя выгнали на улицу?

– Нет.

– Тебе велят ублажать клиентов?

Он снова повторил свое «нет» и заметил, как лицо лютины помрачнело.

– А что ты тогда понимаешь?

Справедливый вопрос загнал его в тупик, и Дарт не нашелся, что ответить, внезапно осознав, что не имеет права причислять себя к лютенам, чьи судьбы до сих пор решал Протокол. Он застрял где‑то между, став чужаком и для домографов, и для лютенов. Он был как одно из тех чучел, выставленных в коридоре – лишний, потерянный, без своего места.

– Извини, – после долгой паузы проговорил он.

Лютина кивнула и побрела дальше по коридору. Она легко переступила эту неловкость и, казалось, забыла о ней через пару секунд.

– Расскажешь о доме? – попросил Дарт, прервав молчание. Он вспомнил о том, что у них не так много времени и половина уже растрачена впустую.

– О нем есть легенда. Мне ее рассказала прежняя лютина. Я ухаживала за ней и помогала с безлюдем, когда она уже не справлялась.

Лютина замолчала на несколько секунд, словно выжидая, а когда снова заговорила, речь ее внезапно переменилась – стала связной и стройной, как будто она излагала выученную наизусть сказку.

Легенда о Доме чучельника

На окраине города жил чучельник. Он построил дом и в уединении творил свое ремесло. Его мастерская смотрела окнами на улицу, где каждое утро появлялась прекрасная незнакомка. Вначале чучельник любовался ею украдкой, потом осмелился здороваться с ней, распахивая окно, когда она проходила мимо. Со временем они стали добрыми приятелями и однажды поняли, что полюбили друг друга.

Встречая возлюбленную по утрам, он провожал ее к вокзалу, – к одной из торговых лавок, где она работала. Он восхищался ее трудолюбием, кротостью и лучезарной улыбкой, что заменяла собою солнечный свет. Она считала его талантливым ремесленником и каждую неделю появлялась в мастерской, чтобы поухаживать за чучелами: стряхнуть с них пыль, расчесать шерсть или переставить туда, где они смотрелись бы лучше.

Но счастье влюбленных не продлилось долго. Беда случилась темным дождливым вечером, когда все вокруг помогает злу оставаться незамеченным. В торговую лавку ворвались грабители, унеся с собой не только выручку, но и одну невинную жизнь.

Узнав, что солнце ее улыбки померкло навеки, чучельник обезумел от горя. Он не мог допустить, чтобы ее красота исчезла под могильной плитой, и сделал все, чтобы его возлюбленная осталась такой же прекрасной, как и в день, когда впервые увидел ее. Кожа ее сияла перламутровым блеском, черные волосы струились по плечам, а глаза сверкали как редкое кобальтовое стекло, каким украшают витражи соборов.

Это была его самая совершенная работа.

Он обустроил для нее целую комнату. Приносил цветы, которые она любила. Бережно расчесывал ее длинные волосы, сдувал пылинки. Каждое утро устраивал чаепития, говорил с ней, делился планами на день. Поначалу он находил в этом утешение, но со временем рутина стала для него мукой и проклятием. Чучельник грустил, мрачнел и увядал. Возлюбленная не отвечала ему, не смеялась над его шутками, оставалась молчаливой и неподвижной. Она больше не могла кружиться по комнате в беспечном танце, не улыбалась ему, не восхищалась цветами, что он дарил.

Но однажды она заговорила: позвала его по имени. И голос, мог поклясться чучельник, исходил из самого нутра, которое он бережно заполнил соломой. В ужасе чучельник бросился прочь из дома. В последний раз его видели у станции, ночью слышали тревожные гудки паровоза, под колесами которого он и встретил свою смерть. Говорят, он сам кинулся на рельсы, чтобы из него не могли сделать чучело.

Долгие годы брошенный дом простоял в запустении, пока не обратился безлюдем. А та комната – обитель возлюбленной – и стала его сердцем.

Лютина довершила рассказ и устало привалилась к стене. После услышанного Дарт заново окинул взглядом коридор, заполненный чучелами.

– И что из этого правда? – спросил он.

– Все, – не задумываясь, ответила лютина и, направив свет лампы на дверь в конце коридора, добавила: – Сам проверь.

Вне всяких сомнений, за ней скрывался хартрум. Дарт надеялся отыскать следы того, кто уничтожал безлюдей и мог быть причастен к исчезновению Флори. И он должен был пойти туда, невзирая на ужас при мысли, что ждет за закрытой дверью.

Дарт понадеялся на уверенность детектива, решительность смельчака, рациональность изобретателя или безрассудство хмельного, но в голове было пусто, словно ее набили опилками.

Задержав дыхание, как при нырке, Дарт вошел в комнату. Там, за круглым столиком сидела она: в пожелтевшем от времени платье с кружевами, словно в ожидании, когда начнется чаепитие. За долгие годы чучело обветшало, обросло налетом времени и приобрело жуткий вид. Волосы превратились в паклю, стекло в запавших глазницах покрылось таким слоем пыли, что утратило цвет.

С улицы в комнату проникали серый вечерний свет и холодный воздух. Самого окна не было. Его вырвали вместе с рамой, и образовавшийся провал зиял как пустая глазница. Разрушения навевали мысли о вторжении грабителей, хотя Дом чучельника совсем не походил на сокровищницу, что могла бы их привлечь.

Тем не менее Дарт обратился к лютине с вопросом:

– Что‑нибудь пропало из вещей?

– Кажется, нет. Я всегда держала хартрум на замке. Чтобы она никуда не ушла.

Дарт сглотнул подступивший к горлу ком.

– Ты запирала… чучело?

– Ее зовут Кальма, вообще‑то. – В голосе прорезалась обида.

Дарт ничего не ответил, не желая выяснять, на самом ли деле хартрум заставлял чучело двигаться, или же это было больной фантазией самой лютины. Он предпочел довольствоваться рациональным объяснением. В конце концов, она могла слышать скрип ветхого дома, шуршание мышей, живущих под полом, или царапанье веток о стекла.

Дарт вернулся к двери, проверил замок. Не поврежден. Значит, злоумышленник не входил в дом, а орудовал снаружи. Все здесь было ветхим и хлипким; любой смог бы справиться с этой работой, вооружившись ломом или гвоздодером.

– Ты сдала ключ от хартрума?

Лютина кивнула и рассказала, как сюда приходил домограф, чтобы подтвердить гибель безлюдя, хотя она и без всяких проверок знала наверняка. Неизвестно, удалось ли Вальду обнаружить что‑то подозрительное. Спросить его Дарт уже не мог, как и добраться до заключения, чтобы изучить вопрос самостоятельно. Любая мелочь могла оказаться важной и навести на след, но шанс был безнадежно упущен.

От мыслей его отвлекла лютина – пятно света, метнувшееся к столу. Поставив лампу, она подхватила гребень, найденный среди заплесневелых чашек, и принялась расчесывать спутанные волосы чучела. Она делала это ласково и бережно, точно боялась причинить боль.

– Как ты здесь, моя милая? – Ее вопрос провалился в тишину, но на краткий миг почудилось, что чучело вот-вот повернет голову и заговорит. Так и не получив ответа, лютина горестно вздохнула и изрекла: – Надо тебя забрать, вместе нам будет не так одиноко…

Она продолжила что‑то лепетать, превратившись в маленькую девочку, играющую с любимой куклой. Но разве можно сохранить здравый рассудок, прислуживая безлюдю, где хранится тело человека, набитое соломой.