Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 216 (всего у книги 350 страниц)

Глава 4

Следующее утро началось с сюрприза. После пробежки я сидел на кухне, завтракал и читал газету под шипение сковороды, на которой дожаривалась последняя партия драников. Я протянул было вилку к аппетитному кусочку на своей тарелке, когда на кухню влетела мать с таким видом, будто она решила брать её штурмом.

– Сереженька, представляешь! – Радостно прокричала она, размахивая синим кухонным полотенцем, словно флажком на первомайской демонстрации. – Папа наш нам новую мебель достал! Румынскую! Диван-кровать «Дружба» и стенку с зеркалом! С ума сойти можно!

Вилка моя замерла на полпути к тарелки. В памяти всплыли образы из прошлой жизни. Такая мебель считалась очень престижной и достать её было ой, как непросто. Как отцу – обычному советскому человеку, по словам матери – удалось провернуть подобное?

– Ничего себе, вот это новость, – произнёс я ровным тоном, нарочито медленно откусывая драник. Горячий картофель обжёг нёбо, но я даже бровью не повёл. – Как папе это удалось?

– Шурин его знакомого в «Союзвнешторге» бумаги подписывал! – Мать схватила со стола тряпку и принялась нервно вытирать уже чистый подоконник. Её глаза блестели, как у пионерки на ёлке в Кремле. – Говорит, вагон с браком пришёл – царапина на задней панели. Ну, а брак ведь списывают!

Мысленно я усмехнулся. Этим словом всё объяснить можно. Вчера я так линолеум «купил».

– На днях поедем забирать, – продолжала мать, наконец присев на табурет. Её пальцы дрожали, завязывая и развязывая узелки на фартуке. – Ты только представь – настоящая румынская стенка! С бронзовыми ручками и матовыми узорчатыми вставками!

Я угукнул, слушая мать вполуха и наблюдая, как мимо окна пролетела стайка воробьёв. Мысли мои по-прежнему вертелись вокруг отца.

– Кстати, мам, – вынырнул я из своих мыслей, – я ремонт затеял. Уже договорился. В понедельник вечером придут люди, стены штукатурить, полы перестилать. Вчера не успел сказать, пришёл поздно, а вы уже спали.

Мать ахнула, следом дзынькнула чашка о блюдце.

– Как… ремонт? – Она медленно подняла руку, прижимая ладонь к вязаному жилету поверх ситцевого платья. – Сережа, ты… как же это? Сейчас такие очереди на мастеров… И материалы…

– Материалы уже есть, – перебил я мать. – Мастера тоже уже есть. Я всё устроил.

Мать обвела взглядом нашу кухню: потрескавшуюся побелку с разводами от времени, старенькие обои, занавеску с выгоревшими цветочками.

– Но мы… мы же не можем просто так… – Голос её сорвался, превратившись в шёпот. – А если спросят, откуда?

Я усмехнулся, смакуя последний кусок драника.

– Скажем, через знакомого ремонт ускорили, – сказал я и, ловко смахнув со стола крошки, сбросил их в ведро для мусора. – И даже не соврём. Мастера – шабашники со стройки неподалёку.

Мать медленно выдохнула, разглаживая полотенце на коленях. Её взгляд метнулся к портрету Гагарина на календаре, будто ища у космонавта моральной поддержки.

– Ты… серьёзно подошёл к вопросу, – произнесла она с нотками гордости в голосе.

– А как иначе? Мне пора, дела, – я развернулся и направился в коридор. Пора было отправляться на склад.

Но на пороге я задержался, обернувшись. Мать сидела, прижимая обе ладони к щекам, словно пытаясь удержать наползающую улыбку. В её глазах читалось то самое поколенческое смятение, которое я прекрасно помнил: восторг от неожиданного счастья и страх перед «а вдруг что не так».

– Не волнуйся, мам, – я улыбнулся ей. – Всё будет хорошо. Только лучше.

Выскочив из квартиры, я бегом спустился по ступенькам. Настроение сегодня было отличное, несмотря на странности, связанные с отцом. Во дворе, у подъезда, тётя Маша из четырнадцатой квартиры вытряхивала половик. Завидев меня, она остановилась, чихнула и прогнусавила:

– Серёжа, голубчик! – она подошла ближе, прижимая половик к груди. – Ты ж соображаешь в технике! Скажи, когда уже телефон проведут? Третий год в очереди стою. Вчера в ЖЭКе опять сказали: «Товарищ Никифорова, ваша очередь подойдёт к семидесятому году!».

Я приостановился, поправляя ремень сумки. Со двора донёсся визг мальчишек. Говорила тётя Маша так уверенно, будто точно знала, что я в курсе всего на свете и уж наверняка смогу повлиять на их очередь. И это меня и удивило, и рассмешило.

– Тёть Маш, может, через знакомых? – предложил я. Из рассказов мамы я знал, что её зять работает в горсвете. – У Славы же много знакомых есть.

Соседка недовольно поджала губы и нехотя произнесла:

– Да он уже пробовал! – махнула она в сердцах рукой. – В прошлом месяце пробовал, так они только руками развели: «Ничем помочь не можем. Очередь.» Тьфу!

Я едва сдержал усмешку. Последняя фраза прозвучала у неё как обвинение в шпионаже.

– Потерпите немного, – сказал я, перекидывая сумку на другое плечо. – Слышал, к семилетке каждую квартиру телефонизировать планируют.

– Ох, Серёжа, доживу ли я до этой вашей семилетки… – вздохнула она, и тут же спохватилась: – Ты только не болтай, что я про планы ругаюсь!

– Не буду, тёть Маша, – сказал я, уже не скрывая улыбки.

Путь до склада занял меньше времени, чем вчера, поэтому пришёл я даже раньше, чем было условлено. Как и вчера, склад гудел, скрипел и матерился на разные лады.

Старенький автопогрузчик, ревущий выхлопной трубой, неспешно ворочал грузы туда-сюда. Его кабина тряслась, будто в лихорадке, а вилы с тупым скрежетом впивались в ящики с надписью «Сельдь пряного посола».

Николай Борисович, прикрыв нос платком, тыкал ручкой в сторону каморки, в которой я вчера работал:

– Сергей! – Его крик пробивался сквозь рёв двигателя. – Хорошо, что вы пораньше.

Он махнул рукой востроносому мужичку в очках, который, сгорбившись под грузом лет и выцветшей куртки, тыкал палкой в колёса второго автопогрузчика, и пошёл к каморке.

– Сергей, рад вас видеть! – проговорил Николай Борисович, когда мы подошли к месту моей работы. – Всё подготовил, вот, – кивнул он в сторону стола, где аккуратными стопками лежали накладные и банка новых чернил. – Работайте спокойно, а мне срочно к заму надо. Иваныч опять с нормой выработки напортачил!

Проводив взглядом удаляющуюся спину Борисовича, я сел за стол и принялся за работу под лязг вил о бетон и хриплый мат грузчиков.

Работа спорилась, несмотря на шум. На свежую голову я за несколько часов привёл в порядок ведомости, аккуратно вписав «усушку-утруску» вместо брака. К полудню я уже закончил с документами, оставив в углу последнего листа кляксу-автограф. Даже раньше, чем планировал.

Привёл рабочее место в порядок и вышел в общий зал, где грузчики, сидя на ящиках с горошком, резались в «козла». Карты – потрёпанные и с загибами – шлёпались на фанеру с влажным звуком.

– Николай Борисович где? – спросил я у щуплого мужика.

– На улице с Иванычем бодается! – буркнул тот, сплёвывая шелуху от семечек в угол. – Там, у ворот, смотри…

На улице Николай Борисович, красный как флаг над райкомом, тыкал пальцем в грудь тому самому востроносому мужику. Тот стоял, упёршись взглядом в землю, жевал нижнюю губу и упрямо твердил:

– Были акты, Борисыч. Делись куда-то…

– Ты у меня сам сейчас… – начал Николай Борисович, но обернулся, услышав меня. Лицо его сменило выражение так быстро, будто скорость переключили на том самом автопогрузчике. – А, Сергей! Готово?

– Да, Николай Борисович. Примете? – протянул я папку. Ветер швырнул в лицо облако дорожной пыли.

– Потом, – ответил он и сунул бумаги в потрёпанный портфель. – В вас, Сергей, совесть есть. Я это ещё вчера увидел…

Он вдруг замолчал и посмотрел куда-то мне за спину.

– Степан! Подбросишь парня?

Я обернулся и увидел мужчину лет тридцати, стоявшего возле старенькой «Волги» и жующего бутерброд.

– Будет сделано, товарищ начальник. Куда?

– Куда? – переспросил у меня Николай Борисович, повернувшись ко мне.

Я назвал адрес Шурика. Борисыч снова повернулся к шофёру и повторил его, будто и без него водитель не расслышал адрес.

– Подождите здесь, – сказал Николай Борисович и скрылся внутри склада.

Через пять минут оттуда вышли те самые грузчики, что играли в карты, с коробками в руках. Следом шёл Николай Борисович. Грузчики подошли к машине, сгрузили всё на заднее сиденье и вернулись на склад.

– Приятно иметь с вами дело, Сергей, – протянул мне руку на прощанье Николай Борисович.

Пожав руку в ответ и и поблагодарив его, я запрыгнул на переднее сидение машины, захлопнув дверь.

– Поехали? – спросил у меня водитель.

– Поехали, – ответил я.

– Меня Федей зовут, – протянул он руку.

– Сергей, – представился я в ответ.

Федя оказался очень разговорчивым. По пути, он успел рассказать про тёщу-сантехника, про паёк из райкома, про то, как Николай Борисович пол часа распекал зама своего и многое-многое другое. Я молчал и наблюдал через окно, как в лужах на асфальте тонут отражения сталинских высоток.

До места мы добрались спустя час. Оказалось, что по адресу, который дал мне Ваня, находился гаражно-строительный кооператив.

Гаражи, выстроенные в кривую линию вдоль промоины, напоминали зубцы старой пилы – одни покосились, другие стояли ровно, а третьи и вовсе без ворот. Ржавые автомобили и запчасти виднелись то тут, то там.

Федя притормозил у третьего ряда, где парень лет двадцати пяти копошился под капотом «Москвича»

– Это не конечная? – спросил он, высовываясь из окна. – Потом куда?

– Домой, – ответил я, собираясь выходить из машины. – Такси вызову.

– Пф, такси! – Федя фыркнул, выключая зажигание. – Эти стервятники счётчики крутят, как прачки бельё. Я подожду, а потом отвезу куда скажешь.

– Спасибо, Федя, – сказал я и вылез из салона автомобиля.

На звук моих шагов, парень высунулся из-за крышки капота, вытирая руки туки тряпкой.

– Здравствуй. Не подскажешь, где найти Шурика? – спросил я, доставая бумагу с адресом и зачитывая его.

– Здравствуй, – насторожился он. – А тебе зачем?

– Гостинец от друга передать надо.

Парень вдруг рассмеялся, по-доброму, с облегчением.

– Сергей? – спросил он, выдыхая. Я кивнул. – Да я и есть Шурик! Ваня говорил, что ты придёшь. Только он описал тебя так, будто тебе лет тридцать, не меньше. Вот я и не понял сразу. Пойдём, я приготовил всё.

Шурик зашёл в гараж, я же встал у входа, прислонившись к двери плечом. Пока парень рылся в углу гаража, вытаскивая банки с краской, он без умолку трещал:

– Наташка-то моя, сестра двоюродная, тихоня такая, скромница. Никого к себе не подпускала. И представляешь наше удивление, когда она на семейных посиделках Ваньку как жениха представила. – Шурик поставил передо мной мешок с известью. – Отец тогда аж трубку выронил. Хе-хе.

– Ваня такой, своё не упустит и если решил – идёт до конца, – усмехнулся я, проверяя густоту краски.

Шурик вдруг выпрямился и щёлкнул пальцами:

– Момент, – сказал он и исчез в гараже, откуда послышался грохот, а затем вернулся с рулонами обоев. – Обойки есть, надо? Красивые, в цветочек.

Я глянул на «Волгу», где Федя дремал, прикрыв лицо газетой. Хорошо что моя «оплата за работу» была при мне.

– Давай, – кивнул я. – Пригодятся.

Пока Шурик возился с рулонами, Федя вышел покурить. Увидев обои, свистнул:

– А ты, парень, как я погляжу, не промах, – он пнул колесо «Волги», будто проверяя его на прочность.

Когда грузили в машину последний рулон, я расплатился с Шуриком. Когда я уже садился в машину, он вдруг сунул мне в карман небольшой свёрток:

– Наташке передай. Скажи, от меня. – Он подмигнул: – Там кое-что для её «золотых рук».

– Передам, – сказал и захлопнул дверь машины.

Федя, закурив вторую папиросу, завёл мотор. «Волга» дёрнулась, разбрызгивая грязь. В зеркале отражался Шурик, который махал нам рукой, будто провожал в долгий путь.

Дорога домой пролетела под аккомпанемент Фединых баек. Он, размахивая сигаретой, живописал, как он однажды овец дрессировал:

– Как-то вёз я рефрижератор с минералкой из Боржоми. Дорога через перевал. Серпантин, туман, камни с неба сыплются. Вдруг вижу – стадо овец перегородило путь. Пастух, дедок в войлочной шапке, курит у обочины, хохочет: «Молодой, – говорит, – тут только орлы летают, а ты на железяке лезешь!».

Федя прикурил, щурясь на закат:

– Я ему: «Дед, дай пройти, план горит!». А он: «А ты спой, как овцы зовутся по-грузински!». Пришлось вспоминать, как в армии в Тбилиси служил. Вспомнил, и как заорал: «ЦО-О-ДА!». Дед аж за живот схватился: «Ладно, – говорит, – проезжай, только гудком их разгони – они к звуку привычные!».

Федя хлопнул ладонью по клаксону, имитируя рёв:

– Так я и ехал Гудю, овцы бегут, дед машет палкой. А на посту ГАИ меня остановили и спрашивают: «Ты чего, больной, сигналишь?». А я им в ответ: «Так овец дрессирую, товарищи!». Они долго смеялись, потом чаем угостили из фляжки. Если ты понимаешь, о чём я.

Я понимал. Да и Федя мне нравился. С хитринкой парень, но при этом гнили в нём не чувствуется.

У подъезда нас встретил грохот. Отец и дядя Боря, красные от натуги, выносили старую кухонную тумбу.

– О, Серёга! – поприветствовал меня дядя Боря. – Помогать пришёл или зрителем?

– И то, и другое, – усмехнулся я, подхватывая ящик с краской. Федя, не дожидаясь просьбы, взвалил на плечо рулон линолеума.

В прихожей мать металась между кухней и коридором, зажав в руках веник и кастрюлю:

– Осторожно! Там же мои банки с огурцами!

Консервы я запихнул под кровать в своей комнате, чтобы не мешали при ремонте. Материалы сложили в углу коридора, где уже стояло ведро для известкового раствора.

Вернувшись в свою комнату, я вытащил пару банок из-под кровати, обернул в газету и вышел из квартиры.

– Держи, – я сунул Феде свёрток. – За терпение.

– Да не надо… – запротестовал он, но руки сами потянулись к свёртку.

– Бери-бери, – сказал я и вложил ему в руки свою ношу.

– Ну, раз настаиваешь… Спасибо, Сергей.

У машины Федя снова остановился, прикурил:

– Так, может, подкинуть тебя куда?

– Нет, благодарю, – отказался я. – Накатался уже. Здесь недалеко, пройдусь.

С Ваней мы переговорили быстро. Я передал ему подарок от Шурика для Наташи, он сообщил мне, что завтра к семи парни придут и начнут работу. Поболтав ещё немного с ним, я отправился домой. Дел оставалось много, а завтра уже снова на учёбу.

Обратная дорога заняла полчаса. Уже дома я переоделся в домашнее и вышел в коридор на помощь отцу, который уже сдвигал в углу коридора старую этажерку.

Сначала мы молчали, разговор не клеился и мы работали в тишине, которую нарушал только скрип половиц. Затем, мало помалу, беседа наладились. Говорили мы в основном о незначительных вещах и серии: лото, домино, погода. Так длилось до тех пор, пока отец не заговорил о моих планах на будущее.

– Мать говорит, ты в звёзды целишься, – неожиданно проговорил отец, вытирая пот со лба. – Говорит, космонавтом стать собираешься.

– Собираюсь, – кивнул я, убирая в сторону стопку старых журналов.

– Значит, не забыл мечту детства. Помню, как ты «Туманность Андромеды» под подушкой прятал, – отец усмехнулся, проводя пальцем по пожелтевшей странице журнала.

– Не забыл, – ответил я. – И это никогда не было мечтой. Разве что в самом начале. А затем это превратилось в цель, к которой я и иду.

Отец помолчал, а затем сказал то, чего я не ожидал от него услышать:

– А ведь я в детстве тоже мечтал о космосе, – он поднял глаза к потолку. – Зачитывался Жюль Верном и Гербертом Уэллсом. «Вокруг Луны» и «Первые люди на Луне» были зачитаны мной до дыр. А потом мне попались и «Марсианские хроники» Брэдбери. Эх, было время. До сих пор эти три книги самые любимые.

Отец сделал паузу, а затем продолжил:

– По правде говоря, я до сих пор представляю каков он. Я о космосе, – отец глянул на меня и улыбнулся. – Наверняка тихий, без суеты, спокойный и необъятный…

Воспоминания нахлынули резко, как вспышка солнечного света через иллюминатор. Я словно снова ощутил упругий вакуум скафандра «Орлан-МКС», слышал щелчки системы терморегуляции. МКС – белый лабиринт модулей. И Земля под нами – гигантский голографический шар, где Амазонка переливалась изумрудной лентой, а пески Сахары мерцали, как расплавленная бронза.

– «Союз МС-25», подтвердите калибровку манипулятора ERA', – голос ЦУПа, звучащий чётко, будто из соседнего модуля, и мои пальцы в перчатках с тактильной обратной связью, которые ловят вибрации роботизированной «руки», монтирующей новые солнечные панели.

Ещё вспомнился момент тишины, когда отстыковались от станции. В иллюминаторе «Crew Dragon» мелькала спутниковая россыпь Starlink, похожая на рой светлячков. И я, как ребёнок, прилипший к стеклу, считал их, пока коллега из JAXA не рассмеялся: «Алексей, ты ж их уже тысячу раз видел!».

Но самым ярким воспоминанием всегда была первая ночь на орбите. Когда выключаешь свет в куполе «Наука» и видишь, как над Тибетом танцуют авроры. Зелёные сполохи, смешивающиеся с огнями Шанхая внизу – будто вся планета пульсирует в такт какому-то космическому сердцу.

– А потом что случилось? – спросил я, выныривая из своих воспоминаний. – Почему не пошёл по этому пути дальше?

Отец ответил не сразу. Он долго молчал, перекладывая с места на место стопки газет. И я уже подумал, что так и не ответит, как это случалось уже много раз, когда я задавал ему неудобные вопросы, но он всё же заговорил:

– Потом… Потом я повзрослел, сын.

И в этом «повзрослел» я услышал звон миллионов осколков от разбитых мечт всех детей мира.

– Но, – нарочито бодрым голосом сказал отец, – я ни о чём не жалею. Ведь я встретил твою мать, потом у нас появился ты. Да и космос ближе, чем нам кажется, – он подмигнул мне. – Пойду перекурю и чаю выпью. Тебе заварить?

– Да, спасибо, – сказал, обдумывая его слова о космосе, который ближе, чем нам кажется. Ведь он прав. К примеру, от Москвы до Питера по прямой 634 километра. А до космоса – всего 100–122 километра.

Когда отец ушёл на кухню, я остался один на один с грудой хлама. Глянув на тумбочку и оценив её размеры, я решил, что справлюсь с ней и без помощи отца. Тумбочка поддалась с лёгким скрипом, обнажив на полу фотокарточку в пыльной паутине.

– Оп-па, что здесь у нас? – негромко проговорил я, наклоняясь за фотографией.

Подцепил её ногтем, поднял, пыль сдул. Перевернул и вгляделся в снимок, на котором был изображён отец лет двадцати, в кожаной куртке, рядом с ним сидят и улыбаются четверо. Лица смутно знакомые, кроме одного… Этого человека я узнаю везде и всегда.

– Да ладно… – неверяще проговорил, рассматривая снимок.

– Ну что, продолжим? – повеселевший отец вошёл в коридор, вытирая влажные руки о брюки.

Я поднял карточку, повернув её к свету.

– Объяснишь? – спросил я.

Взгляд отца скользнул по фото и с его лица медленно сползла улыбка. Передо мной снова стоял тот отец, которого я знал до сегодняшнего дня – холодный, осмотрительный, скупой на слова и эмоции.

«Что ж, – подумал я, наблюдая за трансформацией отца. – Это будет любопытный разговор».

Глава 5

Отец стоял в полушаге от меня, строго поджав губы.

– Нечего тут объяснять, – глухо проговорил он, широко шагнув через ящик с гвоздями. – Старая фотография, старые знакомые. Всё.

Снимок исчез у меня из рук быстрее, чем я успел моргнуть. Я мысленно хмыкнул, наблюдая, как он прячет карточку в карман старых брюк. Да-а, «старые знакомые». Как же. Ведь у всех «обычных советских людей» было фото с Сергеем Павловичем Королёвым. Которого часто называли человеком без имени или просто «Главный Конструктор». Живая легенда из моих учебников будущего. Но здесь, в 1964-м, его лицо знали лишь избранные. И мой отец один из них, получается.

– Отец, – сделал я наигранно-восторженные глаза, будто только что увидел диво-дивное перед собой. – Да ты же с Константином Петровичем Феоктистовым знаком! Это ж… – я специально запнулся, имитируя юношеский восторг. – Он же в «Восходе» летал! По телевизору показывали, в «Известиях» писали! Один из участников первого группового экипажа и впервые – без скафандров. Шестнадцать раз облетели землю за сутки и семнадцать минут!

Говорил я всё так же восторженно, но взгляд мой цепко отмечал малейшие изменения в позе отца. Стоило мне заговорить про Феоктистова, как я сразу же заметил, что отцовские плечи едва заметно дрогнули, словно с них сняли невидимый груз. Лицо разгладилось так же стремительно, как мятая простыня после горячего утюга.

– Феоктистов… – протянул он, разминая мочку уха. – Ну, пересекались когда-то. То там, то сям, то молодёжные бригады… – рука его машинально потянулась к пачке «Беломора» в нагрудном кармане. – Пути разошлись. Он – в звёзды, я – в цеха.

Я кивнул, делая вид, что верю. Враньё. Особенно, если учесть тот факт, что Феоктистов был единственным беспартийным космонавтом. В голове моей уже начал потихоньку складываться пазл. Остальные люди на фото тоже были смутно знакомы: лётчик-испытатель с орденом Красной Звезды, инженер в очках-«велосипедах»… И все они так или иначе крутились возле закрытого НИИ-88. Если отец среди них…

– Отдохнул? – перебил мои мысли отец, швырнув в угол смятый журнал «Огонёк». – Давай заканчивать. Поздно уже.

– Но как вы познакомились? – не отступал я, поднимая с пола ящик с гвоздями.

Отец резко обернулся. В его глазах мелькнуло странное выражение, похожее на растерянность, но быстро сменилось отстранённостью.

– На курсах рационализаторов, – буркнул он, хватаясь за тумбочку. – давай, Сергей. Не стоит терять время на пустые разговоры.

Я кивнул, делая вид, что повёлся на байку про рационализаторов.

– Отец, а если… – начал я, но он резко выпрямился и перебил меня:

– Серёжа. – Голос его прозвучал мягче, но со стальными нотками. – Завтра у тебя лекции. А у меня смена в шесть.

«Ладно, – подумал я, – сейчас расспросы ни к чему не приведут. Но теперь я знаю, в каком направлении копать и куда смотреть».

– Как скажешь, отец, – пожал я плечами и принялся за работу. – Давай лучше о космосе поговорим.

Мы продолжили таскать хлам под треск разваливающегося шкафа в прихожей. Но теперь между нами висел не просто семейный секрет, а целая вселенная невысказанного. Отец продолжал молчать, а я отслеживал его малейшие реакции на вскользь брошенные слова на тему космоса.

– Давай лучше про космос поговорим. Ты же «Марсианские хроники» любил…

Отец фыркнул, но уголки губ дрогнули. В этот миг он снова стал тем парнем с фотографии. Тем, чьи глаза горели живым огнём энтузиазма и увлечённости.

– Брэдбери – фантазёр, – проворчал он, но уже теплее. – Настоящее-то…

Голос его оборвался, будто споткнулся о невидимый порог. В тишине вдруг отчетливо затикали ходики на кухне.

– Настоящее интереснее, сын, – закончил он, с силой дёргая тумбу.

Когда мы вынесли всё из прихожей, отец вдруг обернулся в дверном проёме, заслонив собой свет из кухни:

– Константин Петрович… – проговорил отец неожиданно тихо, будто не хотел, чтобы нас подслушали. – Он в школе задачи по сопромату решал быстрее всех. Даже преподаватель рвал волосы.

«Не цеховик ты, отец, – мысленно улыбнулся я, глядя на дверной проём, в котором скрылась фигура отца. – Ты ведь даже трубку зажимаешь, как микрофон в ЦУПе. Вот, что мне это напоминало, когда я видел эту твою привычку».

Лампа под абажуром мерцала последние полчаса, как будто повторяя ритм моих мыслей. Отец давно ушёл спать в комнату, оставив на столе недопитую кружку чая с плавающей чаинкой-полумесяцем. Я перебрал все аргументы, которые могли объяснить ту фотографию, но ответа не нашёл. Даже тиканье ходиков на кухне звучало теперь иначе.

Сон пришёл под утро, короткий и тревожный. Снилась мне всякая ерунда, в которой переплелись фрагменты из моей прошлой жизни и этой. Проснулся я от резкого звонка будильника – его медная стрелка дрожала на отметке 6:30.

«Проспал», – подумал я, вставая.

В кухне на столе уже дымилась тарелка с геркулесом. Мать, закутавшись в платок возилась с чайником у плиты:

– Ты в аэроклуб сегодня? – спросила она, обернувшись.

– Угу, – кивнул я и принялся за завтрак.

Отца этим утром я так и не увидел. Вскоре и мать ушла на работу, а после и я отправился в аэроклуб.

Дорога заняла привычные час с лишним. Через запотевшее стекло я наблюдал, как дворники в брезентовых фартуках скребли лопатами остатки листьев. Где-то в середине пути я задремал, пока кондукторша не ткнула меня в плечо билетиком:

– Молодой человек, конечная.

Поблагодарив её, я вышел на улицу, подняв воротник – день был хоть и ясный, но ветренный. Аэроклуб, по своему обыкновению, полнился суетой и приглушённым гулом голосов. Но сегодня учебный день у меня начинался на лётном поле.

– Третья группа! Построение у ангара! Проверка подвесных систем за десять минут! – Орал сквозь мегафон наш инструктор.

Володя подскочил ко мне, поправляя кожаный шлем с потёртыми наушниками. Его лицо сияло, как штурвальный огонь на взлётной полосе.

– Слышал? – прошептал он, делая вид, что затягивает подвесные ремни. – Вчера Петрович на Як-18 бочку крутил! Говорят, у завклуба чай из стакана расплескался!

Я фыркнул, проверяя карабины. За спиной уже висел парашют – двадцать восемь килограммов шёлкового купола и стальных заклёпок.

– Тебе бы, Володь, в «Крокодил» фельетоны писать, – проговорил я. – Вместо парашютиста из тебя анекдотчик первой категории получится.

Он засмеялся, дернув за мой страхующий трос. Где-то в небе уже гудел самолёт, готовящийся к выброске первой группы.

– Серьёзно, – Володя вдруг понизил голос, пока мы шли к самолёту. – После третьего прыжка ко мне подошёл кадровик из Чкаловского училища. Спрашивает, не хочу ли я…

Его слова заглушил гул двигателей. Мы втиснулись в брезентовые сиденья, ноги упёрлись в стальные трубы фермы. Самолёт дёрнулся, поплыли мимо полосы бетонки, потом – резкий рывок вверх.

На высоте восемьсот метров инструктор щёлкнул затвором флажковой сигнализации. Один красный – приготовиться. Второй – к люку.

– Главное – группировка! – крикнул я Володе на ухо, пока мы ползли к выходной двери. – А то в прошлый раз ты приземлился, как мешок с картошкой!

– Скажешь тоже, – буркнул Володя и пополз дальше.

Холодный ветер бил в лицо, вырывая слова и унося их прочь. Внизу плыли клочки совхозных полей, будто лоскутное одеяло из учебника по экономической географии.

– Пошёл! – раздалась команда.

Толчок в спину и… тишина, нарушаемая только свистом в ушах. Три секунды свободного падения, пока вытяжной трос не дёрнул купол. Рывок – и меня резко подбрасывает вверх, будто невидимая рука легендарного дяди Степы.

Купол расправился чётко, как по учебнику. Внизу уже стоял Володя и махал руками:

– Эй, Гром, сегодня без картошки! – Володя заорал, подпрыгивая на месте, когда мой купол аккуратно коснулся земли.

Я хлопнул его по плечу, сбрасывая подвесную систему:

– Молодца, анекдотчик. Теперь твоя берёза скучать не бу…

Внезапный тоненький визг сверху перекрыл мои слова. Подняв голову, я увидел парня из второй группы. Его парашют крутился волчком, стропы спутались в плотный жгут. Парень хотел раскинуть руки, пытался дотянуться до запасного кольца, но центробежная сила мешала ему это сделать. Я прикинул высоту на глаз – не больше трёхсот метров.

– Запасной! – рявкнул я, но ветер унёс мои слова.

Наш инструктор уже бежал через поле, размахивая мегафоном:

– Группа! Расчистить зону!

Я рванул к месту предполагаемого приземления, сдирая комбинезон. Парень падал с ускорением, жёлтый шлем мелькал среди клубов парашютной ткани.

– Руки к кольцу! – орал я, вскидывая кулаки к груди в универсальном жесте парашютистов.

Он наконец ухватился за оранжевую ручку З-5. Рывок – и белый купол резко наполнился воздухом, но слишком низко. Земля приближалась со слишком высокой скоростью.

– Группировка! – закричал Володя, вцепившись мне в рукав.

Парень вжал голову в плечи за миг до удара. Щёлк – и его нога неестественно выгнулась в сторону. Я первым подбежал, успев подхватить его под мышки до полного падения.

– Держись, – прошипел я, укладывая его на расстеленный мной же парашют. – Володя! Шину из ангара!

Он уже мчался к зданию, снося по пути ведро с болтами. Парень стиснул зубы, вытирая слёзы рукавом комбинезона:

– Чёрт… Чёрт… Я ж дернул вовремя…

– Автоматчик заело, – проговорил я, хмуро осматривая её парашют. Верхний карабин был перекошен. Видимо, погнулся при укладке. – Смотри: вытяжной трос за клипсу зацепился.

Подбежавший инструктор уже принялся накладывать шину из двух досок и бинтов. Его лицо, обычно красное от крика, стало землистым.

– Молодец, Сергей, – кивнул он мне, затягивая узлы. – Запасной на двухстах метрах – это вам не в цирке клоуна ловить.

Через полчаса «скорая» увезла парня с переломом лодыжки. Бледный Володя, сжимая в руке смятый купол парашюта пострадавшего парня, изумлённо смотрел то на удаляющуюся скорую, то на меня.

– Ты как понял? – спросил он, кивая на автоматчик.

– Видел в прошлом месяце на разборе ЧП, – сказал я, поправляя шлем. На самом деле, знание пришло из будущего. Я узнал об этом на курсах аварийных ситуаций в Звёздном городке в 80-х.

После отъезда «скорой» нас собрали у ангара полным составом. Пока все строились, я вчитался в плакат, висевший на стене ангара, и усмехнулся, потому что там было написано: «Комсомолец! Освоишь небо – защитишь Родину!» и нарисован красноармеец в будёновке, указывающий штыком на истребитель. А под ним кто-то подписал карандашом: «А если не освоишь – будешь рыть окопы».

Инструктор, заметив надпись, рявкнул:

– Кто остроумит – отправится на картошку с Сафроновым!

Он прошёлся взад-вперёд, собираясь с мыслями и продолжил:

– Сегодняшний случай – не ЧП, а учебный материал! – рявкнул инструктор, тыча пальцем в смятый купол. – Карабин проверяли трижды? Нет! Уложчик торопился на свидание к Марьиванне? Да!

Кто-то сзади фыркнул. Инструктор метнул взгляд-штык в сторону весельчака, но продолжил:

– С завтрашнего дня вас ждёт двойная проверка снаряжения. И чтобы каждый запасной парашют лично ко мне нёс!

Разбор длился ещё полчаса. Потом нас погнали на тренажёры – деревянные макеты люков с пружинами. Тренировали группировку, пока спина не начала ныть как после смены на разгрузке вагонов.

– Серёжа, вот ты где, – услышал я голос Кати.

Я обернулся. Катя, махала мне рукой у ангара. Её косички торчали из-под шлема, как две антенны.

– Привет, – крикнул я и пошёл к ней.

– Серёжа, ты не поможешь мне с азбукой Морзе? – сказала Катя, когда я приблизился и чмокнул её в нос, пока никто не видит. – Завтра зачёт, а я путаю «Й» «Ч» «Ш» и цифры «1» «9» «0»…

– Легко. Что у тебя там?

Мы уселись на ящики из-под парашютов. Катя достала блокнот с ровными строчками:

– Вот тут… «Шифрограмма для связи с экипажем»…

– Погоди, – остановил девушку я. – Пойдём в радио класс. Если свободно будет, там позанимаемся.

Класс оказался свободен и мы с Катей засели за отработку ошибок. Час пролетел незаметно. Оказалось, учить её – всё равно что объяснять принцип реактивного двигателя котёнку. Мило, смешно и энергозатратно.