Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 73 (всего у книги 350 страниц)

Глава 8
Дом спящих

Дарт

Сидя за рулем своей старой колымаги, Дес приложился к пузырьку и сделал пару глотков. «Для разрядки», – объяснил он, поймав на себе осуждающий взгляд. Он не мог оставаться спокойным, пока в его кармане лежала недопитая склянка чего‑нибудь забористого, горького, именуемого «настойкой».

Дарт почти пожалел, что послушал совета и взял к себе в компанию помощников. Кажется, им самим требовалась помощь. Приготовления были в самом разгаре: Дес бодрился содержимым склянки, Фран все никак не могла укротить свои непослушные кудри, чтобы повязать на голову платок для полного преображения в уличную торговку. Дарт то и дело сверялся с карманными часами. Стрелка ползла к полуночи, но слишком медленно, будто нарочно изводила его.

– Ну как? Я похожа на торговку? – спросила Фран, поправив съехавший на лоб платок.

Образ ее довершал домотканый фартук, вроде тех, что носили молочники. Кувшин тоже был при ней, и всю дорогу в тряской колымаге она, прижав его к себе, точно сокровище, переживала, как бы не расплескать содержимое, что обошлось ей в полмонеты.

– Больше смахиваешь на воровку, которая обчистила ферму, – хмыкнул Дес.

– А заодно швейную лавку. И сейчас у меня есть сотня булавок, чтобы проткнуть твой болтливый язык, – огрызнулась Фран.

– Вообще‑то, я хотел сделать комплимент.

– А я – пожелать тебе хорошего вечера.

– Да замолкните вы уже, – не сдержался Дарт и раздраженно хлопнул крышкой часов. Добившись тишины, он добавил: – Можем начинать.

Фран тут же выудила из кармана фартука пузырек сонной одури, плеснула немного в кувшин, а затем слегка поболтала его, перемешивая. Минута – и молоко превратилось в зелье для смотрительницы. По ночам на жилом этаже всегда дежурила одна из воспитательниц, и следовало усыпить ее бдительность, чтобы Офелия могла незаметно ускользнуть из спальни. После ей предстояло спуститься по черновой лестнице к постирочной и ждать у окна, выходящего на задний двор.

Их колымага стояла неподалеку, скрытая ночным мраком. На безлюдной улице маячила лишь фигурка в белом платке – да и та вскоре скрылась за углом.

Они ждали в напряженном молчании. Тишину нарушало лишь глухое тиканье часов и постукивание пальцев о руль. Это действовало на нервы. Минуты текли чудовищно долго, и Дарту казалось, что его закупорили во времени, заставляя проживать одно мгновение снова и снова, чтобы свести с ума. Возможно, он уже помутился рассудком, если решился на такой отчаянный поступок. Откликнувшись на его мысль, изобретатель резонно заметил, что Дарт пытался действовать иначе, однако ничего не добился. Дуббс оказался безвольным исполнителем, от которого ничего не зависело; следящие в своих поисках не продвинулись ни на шаг; а градоначальник молча отсиживался за спинами секретарей, отклоняющих все прошения. Когда Дарт явился в городскую управу, хмурая женщина в приемной указала ему на дверь и, как бы напоминая, где его место, посоветовала перечитать служебный Протокол домографа. Все неудачи, тщетные усилия, ложные надежды привели его к тому, что он намеревался сделать теперь. И, по крайней мере, еще двое человек поддерживали его в этом.

Дес, сидящий рядом, резко оживился, и Дарт, вынырнув из своих мыслей, увидел то же, что и он: плывущее в полумраке белое пятно. Вскоре оно обрело очертания фигуры в фартуке и косынке.

– Сделано! – с гордостью заявила Фран, запрыгивая на заднее сиденье. – Ваша очередь рисковать задницами, мальчики.

– Что‑то меня это не вдохновляет, – пробормотал Дес, но так и не услышал ободряющей речи, а потому снова приложился к пузырьку с настойкой.

Пока Фран, приткнув кувшин рядом с собой, избавлялась от костюма уличной торговки, Дарт сверился с часами. До полуночи оставалось пять минут, и этого хватило, чтобы перемахнуть через ограду, пересечь двор и найти нужное окно.

Ночь выдалась холодной и безветренной. Ни дуновения, ни шороха, ни движения. Воздух был прозрачным и хрупким, как лед: тронь – разобьется. Все будто застыло, онемело, и с ними случилось то же самое. Недвижимые и молчаливые, они вглядывались в мутное стекло и ждали, когда за ним появится Офелия.

– Кажется, она опаздывает, – не выдержал Дес.

– Подождем еще немного.

– А потом?

– Заберусь через окно и проверю, в чем дело, – ответил Дарт, надеясь, что ему не придется реализовывать эту часть плана.

– Рамы открываются изнутри, – резонно заметил друг.

– Значит, выбьем стекло.

– Это, по-твоему, тихо и незаметно?

Дарт промолчал. Тяжесть во внутреннем кармане куртки вселяла уверенность, однако он не стал ничего объяснять, раздумывая над тем, почему Офелия до сих пор не пришла.

«Что‑то случилось», – запаниковал трус.

«Пора вынести это окно и вытащить ее», – подстегнул хмельной.

Дарт не собирался выбивать стекло. Это бы наделало много шума и переполошило весь приют, да к тому же добавило проблем и без того ветхому, продуваемому ветрами, зданию. Зато он знал, что в постирочной, где стоял резкий запах щелока и клубился пар, всегда держали окна распахнутыми. Вряд ли прачка каждый раз закрывала рамы на задвижки. Его предположения оказались верны. Он всего лишь поддел раму снизу, и та поддалась.

Дес одобрительно присвистнул. Удостоившись похвалы, Дарт забрался через окно и спрыгнул на пол – осторожно, почти беззвучно. Мог бы не стараться. Следом за ним ввалился Дес и смачно выругался, потому что напоролся на торчащий гвоздь. Повезло, что от спального крыла их отделяли хозяйственные помещения и коридоры. Единственными, кто мог услышать его крепкое словцо, были живущие здесь мыши.

– Ну вот, наквакала, – выпалил он, потирая ушибленное место. Несмотря на то что Дес был категорически не согласен рисковать своей задницей, проклятие Фран настигло его в облике гвоздя, едва не вспоровшего ему штаны.

Дарт решил больше не терять времени и подняться на этаж, чтобы проверить обстановку. Что, если Офелию опоили сонной одурью? Или заперли в комнате? Или… Он перебирал разные варианты случившегося, и тревога толкала в спину, гнала наверх.

Взлетев по узким выщербленным ступеням и свернув с черной лестницы, они оказались в спальном крыле – с той его стороны, где обитали мальчики. Чтобы добраться сюда с другого края, где располагались комнаты девочек, Офелии предстояло пройти длинный коридор. Его обычно и патрулировала ночная дежурная, которая сейчас стараниями Фран отсыпалась где‑то в углу. На этаже было тихо и темно, только одна полоска лунного света падала на пол.

Они двинулись вперед, озираясь и вслушиваясь в каждый шорох. Глухой отзвук их осторожных шагов терялся в пространстве. Под покровом ночи приют всегда выглядел внушительнее и угрюмее. И этот мрачный облик напомнил Дарту о его побеге. Зная, что коридор под надзором, он даже не смел сунуться сюда. В нем, двенадцатилетнем, хватило отчаяния, чтобы выбраться через окно, спуститься по водосточной трубе и спрыгнуть. Дарт предложил Офелии более безопасный путь, но это не уберегло их план от провала.

Где же она? Дарт растерянно оглядел ряды дверей, ведущих в спальни. Намереваясь проверить каждую, они разошлись по разным сторонам, двигаясь от лестницы в глубь коридора. Все комнаты были одинаковы: лишенные уюта, с узкими койками и приткнутым в углу шкафом, куда вмещались скромные пожитки сироток. Открыв третью дверь, Дарт отшатнулся, заметив что‑то странное, похожее вначале на стоящего человека, потом на парящего призрака, но оказавшееся всего лишь платьем, висящим на крючке рядом с кроватью. Хозяйка оного посапывала во сне, как и остальные пять ее соседок. Он сглотнул подступивший к горлу ком. Казалось, это сердце, которое едва не выпрыгнуло наружу, а теперь провалилось в желудок.

Вернувшись в коридор, Дарт едва не столкнулся с Десом, выскочившим из комнаты напротив.

– Я кое-что нашел, – шикнул друг и предложил ему самому взглянуть.

Те же напирающие стены, те же койки, но пустые. Среди разобранных постелей, белеющих в темноте, выделялась одна, заправленная покрывалом и увенчанная аккуратно сложенной ночной рубашкой в изголовье. Кто‑то не собирался спать и ждал назначенного часа, чтобы сбежать. Если Офелии не было ни в спальне, ни на месте встречи, то где же она?

«Думай, думай», – мысленно твердил он, чувствуя, как детектив мечется в сознании, пытаясь собрать воедино фрагменты того, что видел и слышал. Если ее поймали по пути, разразился бы скандал, который до сих пор не утих. Но здесь творилось что‑то иное, злонамеренное, скрытое. То, из-за чего остальные девочки покинули свои постели, а Офелия – исчезла. Воспоминания Тринадцатого заставили его метнуться к шкафу, распахнуть дверцы и разворошить вещи.

– Что ты делаешь? – удивленно спросил Дес, возникший рядом.

– Ищу ее.

– В шкафу? Мне заглянуть под коврик или сам проверишь?

Прежде чем Дарт осознал вспыхнувший в нем гнев, хмельной завладел его руками, которые сгребли Деса за грудки.

– И где она, по-твоему, гребаный ты умник?

Сохраняя невозмутимость, будто был готов к такому повороту, Дес ответил:

– Предлагаю проверить остальные комнаты… и отцепиться от моей куртки.

– Прости, – пробормотал Дарт и отпустил.

Понадобилась минута, чтобы подавить разбушевавшегося хмельного и вернуть спокойствие детектива. Пока он боролся с самим собой, Дес, не теряя времени, осмотрел другие спальни, где не нашел ничего, что приблизило бы их к разгадке.

– Слышал? – вдруг шикнул он и замер, точно охотничий пес, учуявший добычу. – Кто‑то плачет.

Дарт насторожился. Тишина приюта была зловещей, нагнетающей и предрекающей дурное. Он покачал головой.

– Да вот же, опять! – Его острый музыкальный слух уловил звук настолько отчетливо, что Дес, не раздумывая, устремился дальше по коридору, выбрал одну из спален и приоткрыл дверь.

И тогда Дарт услышал частые приглушенные всхлипы, а когда подошел и заглянул через плечо друга, застывшего на пороге, заметил дрожащий комок на кровати. В полумраке его можно было принять за измятую, сбитую простынь, но это оказалась девочка. Она лежала на боку, подтянув колени к животу, свернувшись, точно гусеница в коконе. Потревожить ее – значило нарушить уединение. Несколько мгновений они стояли в проеме, не решаясь ступить шагу, пока их не обнаружили. Почуяв их немое присутствие, малютка отняла лицо от подушки и уставилась на них.

– Чего не спишь? – спросил Дарт строго, чтобы сойти за воспитателя.

– Я хотела попрощаться с Эми, – призналась она и потерла кулачками заплаканные глаза.

– Кто она? Твоя подруга? Сестренка? – спросил Дес мягким, вкрадчивым голосом, словно собирался спеть колыбельную. Это было настолько не похоже на него, что Дарт с большей охотой поверил бы, что в комнате заговорила сама тьма.

– Эми уехала в новый дом. Она запретила ее провожать, а я все равно не послушала. И ночной сироп выплюнула, чтобы не уснуть. Хотела, чтобы она уговорила семью взять и меня тоже. Мы ведь сестры и должны быть вместе. Правда?

Ее широко распахнутые глаза, блестящие от слез, умоляли подтвердить это и подарить хрупкую надежду. И хотя в ответ Дарт и Дес согласно закивали, как два болванчика из шкатулки, их взгляды, которыми они обменялись после, выразили тревожное осознание. Добрые опекуны не разлучали родных сестер, счастливые семьи не воссоединялись под покровом ночи, а те, что хотели анонимности, забирали младенцев и хранили тайну их рождения.

– Давно она уехала? – спросил Дарт, предположив, что именно эта суета могла испортить все планы.

– После отбоя. – Малютка шмыгнула носом, а потом утерлась рукавом пижамы. – Я ждала, когда все уснут. А потом услышала шум в коридоре. Подумала, что это Эми, и выглянула… – Она задрожала и с трудом смогла договорить: – Там был какой‑то человек. С девочкой на руках.

– С Эми? – уточнил Дес.

– Не знаю. Я испугалась и спряталась. Думаю, он меня не заметил, иначе бы пришел и за мной. – Она подняла глаза, полные слез, и жалобно пискнула: – Я плохая сестра?

Дес, взявший на себя роль утешителя, что‑то ответил, но Дарт уже не слышал. Его голова горела изнутри, и тревожные голоса вспыхивали в темноте сознания, точно искры. Детектив узнал достаточно, чтобы сложить все детали воедино. И когда это случилось, Дарт вылетел из спальни. У лестницы его нагнал Дес, сыпля вопросами, что оставались без ответа.

– Приведи следящих, – бросил Дарт, спускаясь. – Пусть прихватят с собой Дуббса. Надеюсь, они в состоянии найти, где он живет.

– У тебя есть, что ему предъявить?

– Я его кабинет вверх дном переверну.

– И найдешь доказательства? – настойчиво переспросил Дес, прыгая через ступеньки. – Может, для начала стоит убедиться? Если что‑то опять пойдет не так, мы крупно влипнем.

– Иди уже, – сквозь зубы процедил Дарт, теряя терпение. Хмельной в его мыслях резонно предложил выдворить Деса вон, чтобы он не тратил время попусту. Кажется, друг почувствовал, что ходит по тонкому льду, и больше не препирался.

Спустившись на первый этаж, они обнаружили в нише под лестницей крепко спящую смотрительницу. Фран подошла к делу основательно и обставила все так, что никто бы не заметил ее вмешательства, решив, будто дежурная, утомленная ночным бдением, прикорнула на скамье. Дарт позаимствовал керосиновую лампу и, проводив Деса за дверь, свернул в коридор – сырой и темный как подземный ход.

Шаги отдавались гулким эхом, и Дарту казалось, что в приюте не осталось никого, кроме него самого. Ребенком он часто воображал себя в одиночестве: мечтал о личной комнате, тишине и спокойствии. Ему снилось, как он бродит по пустым коридорам и, словно хозяин, открывает любые двери, проверяет каждый уголок – даже кладовую, куда заходить запрещалось. Он живо представлял пространства, в которых никогда не бывал, и эти фантазии так прочно въелись в его память, так тесно переплелись с явью, что Дарт не мог отделить одно от другого. Действительно ли в кладовой мешки с крупами парили под потолком, подвязанные к балкам, чтобы до них не добрались мыши; и нашлась ли среди всех прочих лестниц та, что вела на чердак с круглым окном, смотрящим на Рабочий квартал?

Он размышлял об этом, пока не добрался до двери с табличкой. Подергал ручку и убедился, что кабинет заперт. Хмельной тут же подкинул идею снести дверь с петель, циркач предложил вскрыть замок, а безделушник расстроился, что при нем нет шпильки, что пришлась бы как раз кстати. Детектив заставил всех троих замолчать и, заявив, что предполагал такой исход, извлек из внутреннего кармана кожаный сверток – наследие домографа, хранящее труды ключников. Проверив замочную скважину, Дарт определил, что ему нужно, и среди десятков разносортных ключей, созданных, чтобы отпирать безлюдей, взял один – короткий, с тремя зубцами. В свою бытность лютеном он научился разбираться в замках не хуже мастеров, собравших этот арсенал универсальных отмычек. «Из домографов получились бы толковые взломщики», – подумал он, когда, провернув ключ, услышал характерный щелчок. Деловая этика не позволяла домографам использовать рабочие инструменты в личных целях, но сегодня он уже нарушил достаточно правил, чтобы следовать им сейчас.

Разделавшись с дверью, Дарт пробрался в кабинет и выкрутил лампу на максимум, с сожалением отмечая, что у приюта до сих пор не нашлось средств для замены освещения. Это место будто закупорилось во времени и не собиралось меняться, противостоя остальному миру.

Вначале осмотру подверглись бумаги на столе, но кроме счетов на закупку продовольствия и списка принятых пожертвований там ничего не нашлось. Бросив их, Дарт переключился на полки, забитые папками разной степени изношенности: какие‑то из них были подписаны и датированы, что облегчало поиск, другие были истрепаны и одним видом давали понять, что хранят сведения давно минувших дней. Тринадцатому уже доводилось хозяйничать здесь. Тогда он пробрался в кабинет, чтобы узнать адрес Луны – воспитательницы, проявившей к нему заботу. Благодаря ей он обрел друзей, получил первый в своей жизни подарок и решился на побег, движимый чувством вины за то, что стал причиной скандала и ее вынужденного ухода. Он не уберег ни подаренный ею свитер, ни саму Луну, пострадавшую за свою доброту – непозволительную слабость для работников сиротского приюта. Еще тогда жизнь показала ему, что он не способен защитить тех, кто ему дорог. И за годы ничего не изменилось. Осознание этого пришло вместе с легким покалыванием в висках, словно Тринадцатый рассыпал осколки внутри его головы.

В глазах потемнело. В такие минуты тело инстинктивно стремилось занять безопасное положение, и он опустился на стул. Когда его состояние выправилось, а ум прояснился, Дарт обнаружил себя на месте директора: на его стуле, за его столом. Чувство реальности уплывало все дальше, а он отчаянно барахтался на поверхности. Его снова спасла наблюдательность детектива. Блуждающий взгляд наткнулся на ящики стола. Оттуда, помнится, Дуббс выудил бумажку, которая по воле хмельного превратилась в клочья прежде, чем сделала тетушку Грубер опекуном Офелии. Можно было и догадаться, что важную информацию директор хранил под рукой.

Дарт бросился проверять содержимое ящиков и сразу же обнаружил стопку листов, сложенных отдельно, будто подготовленных заранее. Он понял, что искал именно их, когда среди подписей встретил уже звучащее сегодня имя: «Эми». Дрожащими пальцами он принялся спешно перебирать документы, пока не наткнулся на свидетельство об опекунстве. Лист с торжественно-зеленой печатью являлся в грезах каждому приютскому ребенку, а сейчас сообщал, что Эми, четырнадцати лет от роду, обрела приемную семью и новый дом в самом… Марбре.

Дарт догадывался о том, что увидит именно это, и все же оказался не готов к тому пронизывающему ужасу, что охватил его. Он стал ворошить другие бумаги, выуживая листы с зелеными, точно заплесневелыми, печатями. И каждый раз читал вслух одно и то же:

Марбр.

Марбр.

Марбр.

Словно карканье кладбищенского ворона.

Буквы расплывались перед глазами, мысли таяли и растворялись в голове. Остался только Тринадцатый: это были его боль и ужас перед лицом приюта и его воспоминания – далекие, похороненные где‑то глубоко, в том уголке памяти, куда он никогда не заглядывал. Но сейчас, не сдерживая эту личность, Дарт позволил ей проявиться и заговорить. Он вдруг понял, что именно почувствовал, слушая рассказ девочки о том, как забрали ее сестру.

В приюте такое уже случалось, прямо на его глазах. Просто тогда он был слишком мал, чтобы понять истинную природу вещей, и слишком доверчивым, чтобы распознать ложь. Но даже по прошествии лет он помнил то самое имя, потому что Мео произносил его чаще, чем любое другое. Оди красивая. Оди улыбнулась мне. Оди согласилась встретиться вечером у платана. Оди поцеловала меня. Оди приходила попрощаться и обещала писать мне. Оди забыла меня. А потом все приютские подхватили ее имя, как лихорадку, и шептались, как же повезло дылде Оди, нашедшей приемных родителей за год до своего шестнадцатилетия. Сироты понимали, что возраст, играя на руку в драках и спорах, становился недостатком в их борьбе за новую, счастливую жизнь. Чем старше они становились, тем дальше ускользал от них шанс обрести семью. Как перезревшие фрукты на ветке, они стремительно теряли свою привлекательность, а после, достигнув шестнадцати лет, падали в суровый взрослый мир. Одни разбивались сразу, другие гнили медленно, и лишь немногие – самые сильные и стойкие – могли закрепиться, чтобы вырасти.

Как только новость расползлась по приюту, Оди стали провожать завистливыми взглядами, а разговоры о ней бродили среди ребят даже после ее отъезда. Поговаривали, что ее взяла под крыло обеспеченная семья, прикатившая за ней на роскошном автомобиле. Однако это были лишь фантазии детей, мечтавших о сказке. На самом деле никто не видел, как она покинула приют; просто в один из дней все заметили отсутствие Оди и сделали вывод, что она отправилась в новую жизнь.

В свои двенадцать Дарт верил тому, что говорили вокруг. Однако сейчас давняя картина, изображавшая Оди редкой счастливицей, медленно рассыпалась. Он вернулся к полкам с архивами и спустя несколько минут отыскал датированную папку, а затем – бумагу с ее именем и зеленой печатью. Он знал, что прочтет там, и не ошибся.

Марбр. Снова этот город, звучащий, как раскат грома, разящий, как удар молнии. Откуда в нем столько семей, готовых приютить сироток, и почему добродетель свою они пришли воплощать в другой город.

Дарт отвлекся, услышав накатывающее эхо шагов, и по их чеканному ритму узнал следящих. Вскоре их призрак обрел плоть и кровь: на пороге появились трое, и в кабинете стало в несколько раз светлее. Не потому, что следящие озаряли собой окружение, а из-за прожекторов, закрепленных на их фуражках так, что лиц было не видно. Просто лучи яркого света, облаченные в синие мундиры. Трое в форме загородили собой проем, но по шуму в коридоре Дарт понял, что сюда прибыла целая процессия, которую возглавлял командир следящей гвардии – Освальд Тодд.

– Ну что тут у тебя, Холфильд? – спросил он, выступив вперед. – Надеюсь, что‑нибудь важное? Иначе я лично пересчитаю твои ребра.

– Вам понравится, командир. Удильщики.

От одного слова лицо Тодда передернуло. Кто‑то из этой банды убил в Марбре его сына. И с тех пор любой отловленный в Пьер-э-Метале удильщик попадал за решетку без всяких шансов выйти оттуда.

Тодд мельком просмотрел врученные бумаги, поднеся их поближе к свету. С подсказки Дарта ему удалось связать все нити воедино. Командир медленно повернулся и приказал своим мундирам привести Дуббса. Сейчас, окруженный широкоплечими следящими, он казался меньше, будто бы за день сдулся в размерах. Втянув голову в плечи, затравленно глядя исподлобья, он казался совсем жалким, и на миг Дарт усомнился, что такой человек способен на серьезные махинации.

– Объясните, что это такое, – потребовал Тодд.

– Похоже на личные дела воспитанников. – Голос Дуббса дрогнул.

– Воспитанниц, – исправил Дарт. – Пять девочек в возрасте четырнадцать-пятнадцати лет. И все уехали в семьи Марбра. Что это значит?

– Лишь то, что в Марбре люди охотнее помогают нуждающимся.

Оправдание Дуббса вышло неубедительным и нелепым. Следящие переглянулись и сдавленно гикнули.

– А похищать девочек из постелей – это марбровская традиция на удачу? – закипая от гнева, выпалил Дарт, и Дуббс, застигнутый врасплох, зашелся в притворном приступе кашля, чтобы выиграть время для раздумий или не отвечать вовсе.

Тодд мрачно присвистнул.

– Скольких забрали сегодня? – вмешался он.

– П-п-пятерых, – хрипло ответил Дуббс, давясь кашлем.

В глубине сознания хмельной гуманно предложил придушить его, чтобы не мучился. Но детектив, игнорируя его злобный сарказм, продолжил:

– Офелия Гордер среди них?

– Н-н-нет. Таких указаний не было. – Исцеление произошло мгновенно, как только Дуббс заполучил шанс оправдаться и отвести от себя подозрения. – Я должен был забрать девочку и устроить Гордер встречу с теткой. Я ждал, что ко мне придет старшая, но она предпочла прислать вас. – Он ткнул пальцем в сторону Дарта, как будто испытав внезапный прилив смелости. Не будь здесь следящих, хмельной сломал бы ему фалангу, чтобы навсегда отучить от дурных манер. – Я должен был всего лишь показать ей, что у нас есть полномочия передать девочку другому опекуну. Все для того, чтобы подстегнуть лучше выполнять свои обязанности. В педагогике это допустимый метод воздействия.

– Шантаж? Угрозы? Похищение? Как насчет этого, дерьма ты кусок? – Дарт почувствовал ярость хмельного всем телом. Метнулся вперед, выкинул руки и почти дотянулся до Дуббса, но командир преградил ему путь и оттеснил назад, не позволив добраться до цели.

– Эй, полегче! – пробасил он предупреждающе. Стальной хваткой вцепившись в его локоть, Тодд повел Дарта за собой, на ходу отдав своим мундирам приказ проверить спальни наверху.

Среди тех, кто ждал за пределами кабинета, где разворачивалось основное действо, оказался Дес, и он вызвался сопроводить следящих. Они ушли, а двое других остались присматривать за Дуббсом. На какое‑то время коридор опустел, что позволило Тодду завести открытый разговор.

– Послушай-ка, Холфильд. Хочешь моей поддержки – не веди себя, как истеричка. Понял? – Дождавшись, когда Дарт кивнет, он продолжил: – Определись уже, зачем позвал меня: чтобы разобраться с приютом или поднять всех на уши из-за твоих Гордер.

В его интонациях не звучало вопроса, однако Дарт сообразил, что должен ответить.

– Я прошу помощи и в том, и в другом.

– Тогда послушай меня. Внимательно. – Тодд наклонился, дохнул ему в лицо табачной горечью. – Раз власти используют младшую как рычаг влияния, для чего им похищать старшую? Без зрителя нет представления. А твоей Гордер отводилась важная роль добропорядочной опекунши: биться за сестру и пойти на любые жертвы, чтобы их оставили в покое. И что в итоге? Она вновь отказалась играть по их правилам, и, давай будем честны, ее таинственное исчезновение вам на руку. – Он сделал паузу, чтобы проследить за реакцией на его слова. – Заметь, я не спрашиваю, что ты делаешь здесь, потому что и так все очевидно. Ты пришел за мелкой, чтобы забрать у властей самый простой инструмент манипуляции.

Дарт выдержал суровый взгляд, хотя каждый нерв в его теле был натянут, как струна.

– Как видите, она исчезла без моей помощи. Есть идеи, как так вышло, командир?

– Ошибка, случайность, стечение обстоятельств… Что угодно. – Тодд невозмутимо пожал плечами. – По пути сюда Дес рассказал, что одна из воспитанниц видела на этаже кого‑то подозрительного, напугавшего ее. Не удивлюсь, если твоя девчушка тоже струсила и спряталась. Обойди приют, быстрее ее найдешь.

Тодд совершенно не представлял, о ком говорит. Офелия бы позвала на помощь, подняла шум, дала отпор, но не стала бы в страхе забиваться в темный угол. Это не убедило бы командира следящих, и потому Дарт прибегнул к другим аргументам.

– Вы упускаете один важный нюанс, – отчеканил он, обретая уверенность. Когда детектив начинал козырять фактами, Дарт чувствовал себя шулером, достающим из рукавов припрятанные карты. – Все воспитанницы пропали из одной спальни. Их сложили, как груз, в одну коробку. Похоже на отлаженную схему, чтобы удильщики не тратили время. Какова вероятность, что Офелия попала в эту же комнату случайно? – Он замолчал, но, так и не дождавшись от командира ответа, подытожил: – Дуббс врет и выгораживает власти. Надавите на него. Иначе это сделаю я.

Брови Тодда поползли к переносице, выражая его раздражение и недовольство.

– Я согласился помогать, а не рисковать мундиром, – сдавленно прорычал он. – Еще раз бездоказательно обвинишь власти, и я лично арестую тебя, как должен поступить командир следящей гвардии.

– А если доказательства будут?

– Тогда и поговорим. А сейчас не путайся под ногами, – зло сверкнув глазами, ответил Тодд. – И не пытайся вить из меня веревки. Так и в петлю угодить можно.

Он вцепился в удильщиков мертвой хваткой и видел только их: бандитов, чья круговая порука делала их всех одинаково виновными в смерти его наследника. Поймать их, наказать, свершить месть – вот чего хотел Тодд, как будто это могло вернуть его единственного сына или ослабить горечь утраты. Дарт был на грани того, чтобы высказать все ему в лицо, однако от ошибки его уберегло возвращение следящих.

Вместе с ними был Дес. «Все в порядке?» – спросил он обеспокоенно, пока мундиры докладывали командиру о положении дел. О пустых кроватях в спальне, о маленькой девочке, испугавшейся незнакомца в приюте, и о том, что младшие дети спят беспробудным сном под действием сонной одури, которую в приюте называют сиропом. Лицо Тодда все мрачнело и мрачнело, пока не обратилось в застывшую гримасу, сделавшую его похожим на каменную горгулью. Дарт отстраненно следил за тем, как укрепляется решимость Тодда. Он слушал, сцепив зубы, так что выпирающая линия челюсти стала казаться слишком массивной. Даже не зная его истинных мотивов, можно было предугадать, что Дуббсу грозит тюрьма. Пособника удильщиков, человека, запятнавшего свою совесть, не могли спасти ни грязные деньги, ни связи, ни выслуга перед властью. И Тодд, с презрением взглянув на взмокшего от напряжения директора, который мямлил что‑то, тщетно пытаясь спасти свою шкуру, ответил ему короткой фразой: «В камере трепаться будешь». Его ледяной тон остудил пыл арестанта, и он, поникнув, зашагал по коридору, подгоняемый одним из синих мундиров.

Процессия двигалась в молчании, только грохотали ботинки следящих. И сердце Дарта отбивало чеканный ритм. Когда они вышли в холл, их встретили десятки любопытных глаз. У лестницы столпились воспитанники в белых ночных одеждах, словно рой мотыльков, слетевшихся на свет. Это были мальчишки и девчонки постарше – те, кого не опоили ночным сиропом, и кто проснулся от переполоха в спальном крыле. Смотрительница, которая могла бы призвать их к порядку и разогнать по комнатам, тихо посапывала под той же лестницей, где они толкались и мялись, измученные любопытством и тревогой. Глядя на них, Дарт невольно задался вопросом, сколько искалеченных жизней было на совести Дуббса, скольких воспитанников отослали в Марбр и другие города, где не гнушались использовать детский труд.

Тодд поручил двум следящим остаться здесь, чтобы тщательно осмотреть приют и поговорить с его обитателями. Дарт был уверен, что толку из этого не выйдет, но благоразумно промолчал. Он уходил последним и видел, как дети бросились к окнам, облепили стекла и вытаращили глаза, силясь понять, что случилось и почему господина Дуббса уводят под конвоем. На миг Дарт ощутил себя одним из них: растерянным, встревоженным ребенком. У этого ребенка были чувства Тринадцатого, его воспоминания и обиды. От боли в затылке он зажмурился, а когда открыл глаза, то со всей очевидностью понял, что должен сделать.

Дарт вылетел на улицу, и холод обжег его пылающее лицо.

На вытянутых руках Дуббса, похожих на дубины, уже гремели цепи кандалов. Спина его сгорбилась, голова поникла, точно провалилась в плечи под собственной тяжестью, и при своих внушительных габаритах он вдруг превратился в маленького человека, которого придавило к земле. Но единственное сказанное слово вынудило Дуббса оторвать подбородок от груди и поднять полные бессильной ярости глаза.

– Разувайтесь!

– Что?

– Снимай свои гребаные ботинки, – повторил Дарт, шагнув ближе.

Дуббс в растерянности посмотрел на следящих, словно ища у них защиты. Зря надеялся.

– Слышал, что тебе сказали? – прогремел Тодд. – Выполняй.

Неуклюже перетаптываясь, Дуббс избавился от обуви.

– Носки тоже.

Балансируя на одной ноге, он, пыхтя и сопя, изловчился стянуть их с себя, оставшись босым на холодных досках. На том самом крыльце, куда с его молчаливого одобрения выводили провинившихся воспитанников. А теперь они, прижавшись к стеклам, запотевшим от их дыхания, наблюдали, как тому же наказанию подвергся директор. И вместе с ними ликовал Тринадцатый. И впервые ни одна другая личность не посмела его заглушить, оттеснить, прервать.