Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 215 (всего у книги 350 страниц)

Все замолчали. Даже Ваня перестал крошить хлеб. Я покрутил ложкой в стакане, наблюдая, как растворяются крупинки сахара:

– Страх – это когда не знаешь, что делать. А у нас инструкции на каждый случай. Даже дым в кабине… – Я сделал глоток чая и продолжил: – Вот, например, мой напарник – Борисов – сел как-то раз с заклинившим рулём на картофельное поле. И картошку потом всем аэроклубом ели.

Все засмеялись. Даже мать позволила себе лёгкую улыбку, а Ваня, стукнув кулаком по столу, потребовал подробностей.

– О, а я знаю эту историю, – оживился Володя. – Могу рассказать? – Он вопросительно посмотрел на меня.

– Рассказывай, – кивнул я, и пока он описывал встречу Борисова и колхозника с вилами, я поймал себя на мысли, что вот такие посиделки и беседы стали для меня не менее ценны, чем полёты. В прошлой жизни я подобному уделял гораздо меньше времени – вечно пропадал на работе, а всю прелесть таких встреч понял только сейчас.

Торт «Прага» исчез, оставив на тарелках лишь крошки да липкие следы от варенья. Официантка уже третью минуту нервно поглядывала на часы, но Володя, размахивая пустой вилкой, вовсю разглагольствовал:

– А я говорю, к 70-му году и до Луны дотянемся! Вот увидите – наш «Зонд» этих америкосов…

– Время, товарищи', – вежливо, но настойчиво прервала официантка его словесный поток.

Володя, достав часы-луковицу из кармана, присвистнул:

– Полдевятого! Нам пора, товарищи, а то троллейбусы не успеем.

Мы вывалились на улицу, где уже было темно. Осенний ветер гнал по асфальту пожухлые листья, а по тротуару торопливо шли редкие прохожие.

У остановки мы остановились в ожидании троллейбуса.

– До встречи! – шепнула Катя, после того, как я поцеловал её на прощание.

Троллейбус подъехал, звякнув дугой по проводам и ребята запрыгнули внутрь. Володя, уже сидя у окна, стучал кулаком по стеклу:

– Громов! В понедельник зачёт. Не опаздывай!

Я махнул ему на прощание рукой и мы с матерью неспешно пошли вниз по улице до другой остановки. Шли мы молча, оба думали о своём, да и сегодняшний день выдался насыщенным на события – усталость ощущалась.

Мать заговорила только тогда, когда мы поднимались на свой этаж. Она вдруг остановилась, схватив меня за запястье и произнесла:

– Теперь я верю, Серёжа. По-настоящему верю.

– Ты о чём? – не понял я.

– Когда ты тогда, на кухне, говорил про космос… – её голос был тихий, но уверенный, – я думала, это так – мальчишеские фантазии. А сегодня… – она резко выдохнула, поправляя сбившийся платок, – сегодня поняла – ты сможешь. Лети. Только обещай мне всегда возвращаться.

В этот момент я вспомнил последние моменты своей прежней жизни и нарушенное обещание.

– Обещать не буду, – качнул головой я. – Но сделаю всё для этого.

Мать постояла ещё немного, глядя на меня, а потом вздохнула и продолжила подъём по лестнице.

Мы вошли в квартиру, приглушённый свет в прихожей осветил потертый линолеум и вешалку с отцовским пальто.

На звук открывшейся двери, вышел отец из кухни и, привалившись плечом к дверному косяку, молча наблюдал за тем, как мы с матерью снимаем верхнюю одежду.

Мать кивнула в сторону комнаты:

– Василий, – голос её прозвучал устало, – я спать.

Только когда дверь в спальню захлопнулась, он выпрямился и серьёзно спросил у меня:

– Случилось чего?

– Небольшой инцидент на показательных, – я скинул сапоги, поставив их аккуратно у порога. Отец скрестил руки на груди и вопросительно посмотрел на меня.

Я прошёл на кухню и направился прямиком к чайнику на плите.

– Только что закипел, – послышался сзади голос отца.

– Вижу, – сказал я и налил себе чаю.

Сев за стол, я прислонился спиной к стене. Отец сел напротив, придвинув к себе чашку. Чайная ложка звякнула о дно, когда он принялся размешивать сахар.

– Ну? – отец спросил он.

– Взлёт, фигуры, на третьем вираже – отказ управления. Посадил на брюхо. Шасси не вышли, – коротко рассказал я суть.

Отец продолжил размешивать сахар, не поднимая глаз:

– Причину выяснили?

– Топливная труба повредилась, – я тоже принялся помешивать чай.

– Повредилась… – Он прищурился, ложка звякнула о дно особенно громко. – Сама?

– Так написано в акте.

Отец вдруг усмехнулся и покачал головой:

– Кровь не водица, – он вытащил ложку и положил её на блюдце, стоявшее рядом. – Топливные трубы сами по себе не ломаются.

Я пожал плечами:

– Завтра механики перепроверят.

– Механики… – он фыркнул, доставая из стола пачку сигарет. – Ладно. Не засиживайся, спать иди. И я пойду.

Он в несколько глотков допил чай, поднялся, но на выходе из кухни остановился.

– Молодец, сын. Горжусь тобой, – сказал он и вышел из кухни, не дожидаясь моего ответа.

Я остался сидеть за столом, медленно допивая чай. Взгляд скользил по стареньким обоям, пока не задержался на дверном косяке – там, где мать когда-то отмечала мой рост. Краем глаза заметил трещину в штукатурке над плитой.

«Если у Крутова всё получится, – подумал я, – то вскоре я уеду в Качинское училище и когда вернусь – неизвестно. Нужно решить вопрос с ремонтом до отъезда».

Поднявшись, потянулся так, что хрустнули позвонки. Через приоткрытую дверь спальни услышал ровное дыхание матери и тихие шаги отца.

В своей комнате поймал себя на том, что мысленно продолжаю строить планы на завтра: нужно сходить в магазин за материалами (или узнать, где они продаются), спросить, где купить новый шкаф в прихожую, написать письмо в ЖЭК насчёт линолеума…

Перед сном приоткрыл форточку, и в комнату ворвался прохладный воздух. Я лёг на кровать и укрылся одеялом, отпуская ворох мыслей.

«Всё завтра… » – подумал я, закрывая глаза.

За окном моросил дождь, стуча по жести водосточной трубы. За окном гудел ветер, но здесь, в хрущёвской пятиэтажке, было тихо и только часы отсчитывали секунды до утра.

Глава 3

Первая половина дня пролетела в суете. После зарядки и пробежки на стадионе, я направился на стройку. Пока бегал, ломал голову над тем, где бы достать материал для ремонта. Строительных рынков, как в будущем, ещё нет. Оставлять заявку – долго. В магазинах тоже очередь может быть. Да и рабочие нужны были, потому что у меня учёба, мать работает, отец тоже вечно пропадает.

И вот, пробегая третий круг, я вспомнил про Ваньку, который как раз работает сейчас на стройке. Во время одной из встреч, он как-то хвастался, что его бригада «кроет» новую школу к VII пятилетке. А ещё он вскользь упомянул, подмигивая, что там и гвоздь достать можно, и доски. В общем, я решил после пробежки заглянуть к нему.

Ещё на подходе к стройке я услышал рёв моторов. Прищурившись, разглядел, как гружёные щебнем машины медленно ползут по дороге, оставляя за собой шлейф пыли. Через разбитый забор виднелся крановщик в заношенной телогрейке, орущий сверху на грузчиков:

– Эй, Шурик! Куда ящики тащишь? Это ж для фундамента, а не для твоей дачки!

На территории стройки стоял стойкий запах извести и мазута. Вокруг царил гвалт: бетономешалки урчали, как голодные звери, а по дощатым мосткам сновали рабочие с тачками. На фасаде здания виднелся лозунг: «Догнать и перегнать капиталистов по темпам строительства!», на котором слово «перегнать» уже успело облупиться.

– Мужики, Ваньку не видели? – спросил я у двоих работяг, курящих у штабелей.

Один, с татуировкой якоря на руке, хмыкнул:

– Какого Ваньку? У нас их три: Ваня-крановщик, Ваня-штукатур и Ваня-алкаш.

– Который молодой, – уточнил я. – Русый, здоровый, лицо как у медведя.

– А, Боксёр! – оживился второй, сплёвывая крошки махорки. – Он на втором этаже, арматуру гнёт. Через яму пройдёшь – увидишь леса. Только не вставай под балку, а то череп проломит – не успеешь моргнуть.

Поблагодарив мужиков, я отправился в указанном направлении. Под ногами хрустел битый кирпич, а справа, возле бытовки, женщина в берете разливала компот из бака, ругаясь с прорабом:

– Иван Вениаминович, я ж говорила – термосы кончились! Пусть сами кружки носят, как в нормальных бригадах!

– Марья, да ты хоть вёдрами лей! – огрызнулся тот, тыча пальцем в очередь из рабочих. – План горит, а они тут…

Не останавливаясь, я зашагал дальше, огибая снующих рабочих. На втором этаже, среди торчащей арматуры, Ваня в рваной робе с закатанными рукавами ворочал стальные прутья. Его русый ёжик поблёскивал на солнце, а круглое лицо с приплюснутым носом (память от драки у пивного ларька, если судить по его рассказам) было красным от напряжения. Увидев меня, Ваня швырнул арматуру в штабель с таким звоном, что даже крановщик сверху вздрогнул:

– Гром! Ты как тут? Небось, за шпунтом пришёл? Или глина понадобилась?

– Кирпичей не хватает, – пошутил я, осматривая леса.

– Хрена с два! – он хлопнул себя по груди, оставляя на робе белую полосу от гипса. – У меня тут каждый кирпич на счету. Так чего надо на самом деле?

Я объяснил про ремонт и в конце добавил, засовывая руки в карманы брюк:

– Готов отдать шпроты «Главконсерв», три банки. Два пузыря и две пачки «Казбека» для твоих шабашников. – я выдержал паузу, давая цифрам осесть в его голове. – С тебя люди, у которых руки из нужного места растут и знакомые, к кому обратиться насчёт материалов. За мной не заржавеет. В накладе ни ты, ни твои люди не останутся. А если работу выполнят качественно, то и деньжат подкину сверху.

Ваня вытер пот тыльной стороной ладони, оставив на щеке грязный след:

– Линолеум? Побелка? – задумчиво проговорил Ваня и потёр шрам у себя над бровью. – Ладно, отбригадирствую, – он подмигнул мне и достал из кармана потёртый блокнот с телефонами. – Ну вот, Сеня побелит, а Мишка стены заштукатурит… В общем, всё сделают в лучшем виде.

Снизу донёсся крик:

– Вань, ёб твою налево! Ты мне всю подачу перекрыл!

– Сам ты… – рявкнул он в ответ, сжимая кулаки. – Щас спущусь и так перекрою!

Повернувшись ко мне, Ваня понизил голос:

– Что касается материала… После смены зайди. Сторож Гришка – он у нас «левыми» материалами барыжит. Скажешь, от меня…

Гудок тепловоза где-то вдалеке перекрыл его слова. Ваня схватил арматурный прут и, как трость, упёр его в пол:

– Краску достать можно через Шурика, – он запустил руку в карман и выудил оттуда мятый листок. – Вот адрес. Только верни потом, ладно?

Я кивнул, а Ваня продолжил:

– Его брат в депо вагоны красит. Только тушёнкой его задобрить надо будет. Пару банок и будет тебе голубая эмаль, как у секретарши райкома.

Ваня внезапно поморщился, будто вспомнил что-то важное, и ткнул арматурой в сторону штабеля досок:

– А с побелкой не прокатит по-лёгкому. Известь у Шурика прошлогодняя – комьями. Придётся просеивать через чулок…

Он сбился на полуслове, заметив мой взгляд. А смотрел я на трещину в стене новостройки:

– Не гляди сюда, – махнул Ваня рукой. – Это не наша работа, «СМУ» уродовал. У них, гадов, цемент с песком напополам мешают…

Снизу донеслось громыхание тачки. Рабочий в заляпанной робе, спотыкаясь, выругался:

– Вань, куда ящик с гвоздями дел⁈

– В углу за мешками с алебастром! – крикнул в ответ он.

Повернувшись ко мне, Ваня вдруг понизил голос до конспиративного шёпота:

– И ещё… С Гришкой говори чётко. Он глуховат после одного инцидента на карьере. Скажешь «для Боксёра» – поможет. Скажешь «для Вани» – пошлёт на хер.

Ваня вытащил из кармана смятую пачку «Беломора», вытащил одну папиросу и закурил.

– Вот ещё что, – продолжил он, выдыхая облако дыма. – Если надумаешь задобрить старика, «Казбек» ему дай. Гришка «Беломор» терпеть не может. Он всю войну его в зубах вертел.

Я уже хотел поблагодарить Ваню и отправиться дальше по делам, как вдруг его лицо осветила хитрая ухмылка:

– А если Шурик спросит для чего нужна краска, скажи, для агитплаката. Мол, «Слава КПСС!» рисуем. Он парторгом раньше был – слюни распустит и банки сам притащит.

Я поблагодарил Ваню и пошёл к выходу, обходя лужи цементного молока. На проходной старик-вахтёр, листая «Труд», буркнул не глядя:

– Пропуск!

– Да я к Ване заходил, дядя Миша, – сказал я наугад.

– Ладно, ладно… – он махнул рукой, даже не подняв головы. – Проходи.

Со стройки я направился прямиком к дяде Боре. Во время пробежки мы с ним разговорились и он рассказал, что сегодня он будет работать на складах, а не на овощебазе. На мой вопрос: «Почему?», он пояснил, что ещё вчера Иван Семёнович сообщил им, что его другу нужна помощь в разгрузке консервов. Дело срочное, объёмы большие, а рук не хватает. Вот Семёнович и предложил подзаработать.

Платить будут «натурой», как выразился дядя Боря. Именно тогда я и подумал, что заглянуть туда будет не лишним. Потому что время такое – бартер иногда ценился выше денег, а редкие продукты – хорошая валюта.

Поговорю с Иваном Семёновичем и либо отработаю товар, либо выкуплю. Главное, я знаю время и место, где он точно будет сегодня.

Склад располагался в промзоне, заросшей бурьяном. Длинное кирпичное здание с зарешеченными окнами и надписью над входом «База продовольствия».

У стены, прислонившись к груде пустых поддонов, курили дядя Боря в клетчатой кепке и двое рабочих в поношенных куртках. Один из них щёлкал семечки, бросая шелуху под ноги, второй, сутулый, с лицом, как у старого бульдога, что-то ворчал про «нормы выработки».

– О, Серёга, ты вовремя, – проговорил дядя Боря, завидев меня.

– Здорово, – я замедлил шаг и поздоровался с мужиками по очереди. – Иван Семёныч на месте?

Дядя Боря ткнул окурком в сторону входа на склад, где из полутьмы виднелись штабеля мешков с сахарной пудрой на подходах.

– Там, с Николаем Борисовичем чаи гоняют.

– Понял. Спасибо, дядя Боря, – сказал я и направился ко входу.

Внутри царил полумрак, прорезанный косыми лучами из вентиляционных щелей. Воздух был пропитан сладковатым запахом муки, квашеной капустой из бочонков и чем-то ещё терпким, едва уловимым.

Вдоль стен, как солдаты на плацу, выстроились ящики с надписями «Главмаслопром» и «Рыбсбыт». Наверху, на шатких стеллажах, сложили банки зелёного горошка и прикрыли их мешковиной от посторонних глаз.

Иван Семёнович стоял у железного стола, заваленного накладными. Рядом с ним сидел сухопарый мужчина в очках с толстыми линзами, которые делали его глаза огромными, как у ночной совы. Видимо, это и был Николай Борисович.

– … Так я ему и говорю: «Федотыч, ты ж не цыплёнок, чтобы зерно клевать!» – смеялся Иван Семёнович, стуча костяшками по папке с бумагами. – Сергей! – Обернулся он ко мне, стоило мне приблизиться. – А вот и мой спаситель! Николай, гляди, это о нём я тебе рассказывал. Не из робкого десятка парень.

Николай Борисович оценивающе щурился, поправляя очки.

– Слышал, слышал, – произнёс он голосом, будто пересыпающим песок. – Здравствуйте, Сергей.

Я тоже, не стесняясь, стал рассматривать его. Всё в нём выдавало человека, который знает толк в обмене: чуть кривая ухмылка, пальцы, постукивающие по столу, будто отсчитывающие невидимые монеты, да и сам взгляд был цепкий, оценивающий, будто взвешивающий тебя на невидимых весах.

«Этот, если надо, и чёрта лысого достанет», – подумал я.

– Садись, Сергей, – тем временем проговорил Иван Семёнович и подвинул мне стул, доставая из-под стола жестяной чайник с выцветшей эмалью. – Чай горячий, сахар есть, если хочешь.

Я поблагодарил его, принимая кружку с парящим крепким чаем. Запах свежей заварки приятно щекотал ноздри.

– Борис говорил, у тебя дело есть, – продолжил Иван Семёнович, наливая себе. – Какое?

Я поставил кружку на стол и перешёл к делу:

– Да, Иван Семёнович, дело есть. Пришёл я спросить насчёт консервов. Мне нужно две-три коробки шпрот и тушёнки. Готов либо выкупить, либо отработать – как вам удобнее.

Иван Семёнович приподнял бровь, но в глазах промелькнуло одобрение. Николай Борисович перестал постукивать пальцами и наклонился вперёд, будто учуяв интересное.

– Отработать? – переспросил Иван Семёнович, слегка усмехнувшись. – А что можешь?

– Разгрузка, погрузка, сортировка – что угодно. Если нужно, могу и бумаги подшить, – я сделал паузу, – или с документами помочь.

Николай Борисович фыркнул, но в его взгляде появился деловой интерес.

– Документы, говоришь? – переспросил он, и голос его стал чуть менее «песочным».

– Да, – я уловил направление мысли. – Если есть что привести в порядок – справлюсь.

В прошлой жизни мне постоянно доводилось иметь дело с разного рода документами. Так что и здесь справлюсь, если потребуется.

Иван Семёнович потёр подбородок, обмениваясь взглядом с Николаем Борисовичем.

– Шпроты – дефицит, – начал он, но не в качестве отказа, а скорее, как констатацию факта.

– Знаю, – кивнул я. – Потому и предлагаю варианты.

Наступила короткая пауза. Николай Борисович вдруг снял очки, протёр их платком и неожиданно спросил:

– Ты почерк умеешь подводить под общий стиль?

Я понял намёк.

– Если образец дадите – сделаю неотличимо.

Иван Семёнович хмыкнул и налил мне ещё чаю.

– Хорошо, – сказал он, ставя чайник на место. – Берём тебя на разгрузку сегодня. А насчёт шпрот… – он взглянул на Николая Борисовича, тот едва заметно кивнул, – договоримся.

Николай Борисович снова надел очки и добавил уже почти доброжелательно:

– Только смотри, если возьмёшься за бумаги – никаких ошибок.

– Будет так, как надо, – я отпил чаю, давая понять, что условия приняты.

Иван Семёнович удовлетворённо хлопнул по столу ладонью.

– Тогда после обеда начинаем. А сейчас давайте чай допьём, перекусим и обсудим детали.

Я согласно кивнул, разговор пошёл в нужное русло. Николай Борисович снова принялся постукивать пальцами по столу, но теперь ритм был уже не нетерпеливый, а более бодрый и весёлый. Видимо, у него была нехватка кадров не только среди грузчиков.

После чая началась работа. Я вышел на улицу и подошёл к мужикам, которые уже полным ходом таскали ящики с консервами. Дядя Боря кивнул в сторону грузовика:

– Бери с левого борта, – проинструктировал он, затягивая самокрутку. – Там сельдь в томате. Потом справа. Там тушёнка. Не перепутай, а то Николай Борисович мозги вытрясет нам.

Разгрузка оказалась весьма трудоемкой. Ящики, обвязанные проволокой, оставляли на ладонях ржавые полосы. Солёный пот заливал глаза, а запах рыбы въедался в кожу. Через пару спина гудела так, будто в неё встроили трансформатор, но ритм задавали мужики-грузчики: сутулый Федотыч, не выпуская самокрутку из зубов, таскал по два ящика разом, притопывая ботинками в такт своей одышке.

– Эх, молодёжь, – хрипел он, проходя мимо с очередной ношей, – у нас в сорок пятом за смену эшелон разгружали!

К трём часам дня грузовик опустел и я отправился к Николаю Борисовичу. Пришло время для второй части нашей сделки – возня с документацией.

Сидя в небольшой каморке за столом с зелёным сукном, Николай Борисович с лязгом выдвинул ящик стола:

– Вот. Накладные за последние два месяца. Сверишь с ведомостями, подшьёшь в дело. – Он шлёпнул на стол папку с потрёпанными листами, где чернильные цифры расплылись от сырости. – И здесь, – он ткнул в строку с пометкой «Брак 5%», – добавь карандашом: «усушка-утруска».

Работа с документами оказалась тяжелее, чем таскать ящики. В потёртых ведомостях сквозили хитросплетения «левых» схем: мука, списанная на мышей, сахар, растаявший словно снег, и десяток загадочных «бочек рассола», исчезнувших в пути. Я вписывал аккуратные поправки химическим карандашом, подражая корявому почерку кладовщика, чьи буквы плясали, как пьяные матросы во время качки.

– Недурно, – прошелестел Николай Борисович, появляясь за спиной как тень. Его палец с жёлтым ногтем скользнул по исправленной строке. – Тут бы ещё запятую… для солидности.

К семи вечера у меня глаза слипались от столбцов цифр. Николай Борисович, разминая затекшую шею, бросил взгляд на незаконченную папку:

– Всё. Завтра с утра доконаем оставшееся. Принесу другие чернила, а то эти, – он поморщился, тыча в фиолетовые кляксы, – похожи на сок бузины.

На прощание он протянул мне свёрток, туго перевязанный шпагатом:

– Это за сегодня, – сказал Николай Борисович.

– Благодарю, но лучше я завтра всё разом заберу. У меня сегодня ещё дела на вечер запланированы, – сказал я, потирая шею.

Николай Борисович возражать не стал. Мы пожали друг другу руки на прощанье и разошлись, каждый по своим делам.

* * *

Вечерняя стройка напомнила мне брошенный улей. Днём здесь было суетно и шумно, а сейчас рёв машин сменился шелестом ветра, а вместо грохота тачек слышалось лишь потрескивание фонаря над проходной.

Гришку я нашёл в будке. Он сидел, привалившись к стене и гипнотизировал валенки, которые сушились на печке-буржуйке, поверх газеты.

Заметив меня, он нарочито громко заворочал газетой, делая вид, что не видит и не слышит никого, но уголок его рта еле заметно дёрнулся.

– Вечер добрый, дядя Гриша, – вежливо поздоровался я.

– Какой я тебе дядя? Гриша я, – донеслось мне в ответ.

– Ну, Гриша, так Гриша, – проговорил я, пожав плечами и громче добавил: – Я от Боксёра!

Старик медленно повернулся, изобразив преувеличенное усилие, будто шею заклинило.

– Чего-о? – протянул он, приставив ладонь к уху. – Громче, малец, ничего не слышу!

Сказал он одно, но вот его узкие глазки-щёлки под седыми бровями, говорили другое. Он внимательно следили за каждым моим движением.

«Ах ты хитрый старый лис», – подумал я и шагнул к нему поближе. Достав из кармана две пачки папирос, сунул их в расстёгнутый карман его ватника:

– Я от Боксёра! – Крикнул я. – За линолеумом пришёл.

Он тут же оживился, ловко подхватив папиросы, будто сорока схватила блестяшку. Пальцы – узловатые, в шрамах – дрожали нарочито сильно, но хватка была железная.

– А, Боксёр… – задумчиво проговорил он, разминая «Беломор» в руках. – Так бы сразу и сказал. Чего орать-то?

Он чиркнул спичкой о подошву, затянулся, выпустил дым колечками и вдруг фыркнул, будто вспомнил анекдот:

– В пятидесятых, когда мы промзону строили, был у нас прораб – Валерьян Игнатьич. Жадина, как тот… В общем, как-то раз приходит он ко мне ночью и говорит, мол, Гришка, спрячь два мешка цемента, завтра комиссия будет. А сам, ясное дело, планировал их на дачку утартать.

Старик прищурился, разглядывая тлеющую папиросу, будто в ней таилась развязка истории:

– Я ему: «Ладно». А сам позвал ребят с ночной смены – Витьку-штукатура да Марысю, нашу учетчицу. Высыпали мы цемент в бочку с водой, размешали до жижи, а сверху ветошь накидали. Приходит утром Валерьян Игнатьич, орёт: «Где мешки⁈». Я ему: «Товарищ прораб, комиссия же! Мы всё в фундамент слили, чтоб брака не нашли!».

Гришка фыркнул, стряхнув пепел на пол:

– Он позеленел, давить начал: «Это бунт!». Тут как раз Марыся подходит с бумагой и говорит, мол, акт подписывайте, Валерьян Игнатьич. Цемент пошёл на укрепление объекта, как вы и велели. Пришлось ему рожу скривить да расписаться. А через неделю дожди зарядили и весь его дачный пристрой из украденного кирпича поплыл, как кулич из песка.

Он вдруг заковылял вокруг буржуйки, пародируя разгневанного прораба:

– После этого Валерьян Игнатьич меня стороной обходил. А Марыська за смекалку премию получила – отрез на платье «в честь женской инициативы», – глаза Гришки блеснули ехидством.

А ведь в этой истории сквозила своя особая философия: начальство можно переиграть, если действовать в рамках их же правил.

– Размеры? – внезапно перепрыгнул на другую тему Гришка, доставая из-под лавки потрёпанный сантиметр.

– Кухня – два с половиной на три, коридор два на полтора, – ответил я с задержкой, не сразу поняв, о чём он. Так и хотелось ответить ему: «Приборы», как в том анекдоте.

Гришка задумчиво почесал переносицу, затем резко встал. Видимо, позабыл, что играет в старого и немощного. Я это почти сразу заметил. То он ковылял, будто развалина, то его движения были резкими и точными. В общем, интересный старик. С ним точно не соскучишься.

Вытащив из-под груды мешков ключ на ржавой цепи, он махнул мне:

– За мной. Только не шуми – крысы тут злые, прошлой зимой прорабу палец отгрызли. – И снова непонятно: шутит он или серьёзно.

В углу бытовки он отодвинул фанерную панель, за которой оказался тайник. Полумрак озарился аккуратными штабелями: краска в вёдрах с замазанными этикетками, рулоны линолеума, перетянутые проволокой, даже пачка бельгийских обоев с цветочками.

– Вот, – он ткнул заскорузлым ногтем в рулон, – узор «под паркет». Чешский. По документам брак, а на деле – царапина с тыльной стороны.

Вынос Гришка организовал со знанием дела. Завернул рулон в брезент от дождя и сунул мне в руки. После, кряхтя как столетний старик, провёл меня через дыру в заборе.

– Скажи Боксёру, что мы в расчёте, – бросил он мне вдогонку.

– Спасибо, Гриша, – ответил я ему. – Передам. Бывай.

Махнув мне на прощанье, старик развернулся и зашаркал обратно к будке, нарочито громко причитая: «Ох, спина, совсем замучила, окаянная…». Но в свете фонаря я заметил, как он ловко перепрыгнул лужу, даже не сбавляя шага.

«У каждого свои причуды», – подумал я и зашагал к дому.