Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 236 (всего у книги 350 страниц)

Глава 9

Вернувшись в училище, я первым делом направился в казарму. Нужно было проверить, заглядывал ли кто-нибудь в мою тумбочку и на месте ли записная книжка Орлова.

Осмотрев содержимое тумбочки, я разочарованно выдохнул. Внешне всё выглядело безупречно: тетради и письма, которыми я прикрыл записную книжку, лежали в том же порядке и положении, в котором я их оставил.

Но я решил проверить ещё кое-что. Достал записную книжку и едва слышно проговорил себе под нос:

– Посмотрим-ка…

Я принялся переворачивать страницы и вскоре нашёл то, что искал: небольшой кусочек нитки, которая непременно сползла бы, если бы кто-нибудь листал страницы, не зная, что она там.

Я знал, поэтому, когда перевернул нужную страницу, нитка осталась на месте и лежала ровно, как я её и положил. Никто не трогал записную книгу, а значит, и с содержимым не ознакомились.

Нахмурившись, я закрыл тумбочку и встал. Значит, у человека Грачёва нет доступа к личным вещам курсантов. Оно и не удивительно. Пробраться сюда сложно, да. Казарма – не ночной клуб. Любого сюда не пустят, а лезть в тумбочку курсанта под носом у дежурного и соседей – риск запредельный.

Мои провокации в столовой и мой «болтливый» спектакль – всё это, видимо, не дало должного результата. Грачёв либо не поверил, либо этого было недостаточно для того, чтобы он начал действовать без оглядки. Значит, наживка была слишком мелкой. Нужен удар посильнее.

Что ж, досадно, но ладно. У меня уже зрела идея, как ускорить процесс и как заставить Грачёва запаниковать по-настоящему. Но для этого требовалось участие Орлова и подходящий момент. А пока – сон. Завтра настанет день, который войдёт в историю планеты.

* * *

Утро восемнадцатого марта 1965 года началось в Качинском училище, как и всегда. Подъём, короткая, бодрящая зарядка на ещё прохладном утреннем воздухе, затем построение на плацу. После был завтрак: каша, чай, кусок хлеба с маслом. Всё шло как обычно.

Разговоры вокруг были тоже самые обыденные: о вчерашней лекции по аэродинамике, о предстоящей тренировке на тренажёре, о том, кто кому должен за проигранную в домино партию. Ничто не предвещало грандиозности этого дня.

Только я один, сидя за столом и помешивая остывший чай, чувствовал, как внутри всё сжимается от предвкушения. Знать, что случится через несколько часов, и молчать – задача не из простых. Я то и дело поглядывал на часы, отсчитывая минуты до выхода человека в безвоздушное пространство. До подвига, о котором пока не знал никто, кроме узкого круга посвящённых и… меня.

Первой парой у нас была тактика. Преподаватель методично разбирал схемы воздушного боя. Курсанты, склонившись над конспектами, сосредоточенно водили ручками по листам. Кто-то украдкой зевал.

Солнечный свет, пробиваясь сквозь высокие окна аудитории, ложился тёплыми прямоугольниками на парты. С улицы доносились редкие выкрики инструкторов.

Я сидел, стараясь выглядеть сосредоточенным на предмете, но мысли мои блуждали далеко отсюда. Я украдкой взглянул на циферблат часов: без двадцати одиннадцать. До выхода Леонова в открытый космос оставались считаные минуты.

Окинув взглядом аудиторию, я снова ощутил то самое странное чувство нереальности. Люди сидели, как ни в чём не бывало, погруженные в рутину учебного дня. И только я один знал, что прямо сейчас готовится к шагу в неизведанное Алексей Архипович Леонов.

Я снова посмотрел на часы. Скоро. Очень скоро.

И это «скоро» буквально взорвало упорядоченный распорядок дня в училище.

Ближе к концу пары в коридоре послышался нарастающий гул. Сначала это были отдельные возбуждённые голоса, потом они слились в единый поток. Дверь аудитории резко распахнулась, и на пороге показался запыхавшийся курсант-дежурный. Его глаза лихорадочно блестели.

– Товарищ майор! Разрешите? – Выпалил он, не дожидаясь команды. – Леонов! Он вышел в открытый космос! Прямо сейчас! По радио передают!

Эффект от новости был мгновенным и ошеломляющим. Майор Зарубко, только что объяснявший нюансы перехвата, замер с мелом в руке, его рот приоткрылся от потрясения. По рядам будто электрический разряд пробежал: кто-то вскочил с места, кто-то ахнул. Сдержанности и дисциплинированности как не бывало.

– Что⁈ – переспросил майор, будто не веря ушам.

– Наш человек в космосе, товарищ майор! В открытом космосе! – Повторил дежурный дрожащим от восторга голосом. – Трансляция идёт! Вечером в Ленинской комнате будут показывать сам выход в открытый космос! А сейчас в актовом зале включили трансляцию по радио. Все там.

Больше ему говорить не пришлось. Курсанты, забыв про устав, субординацию и дальнейшие наказания, ринулись к выходу. Майор Зарубко бросил мел на стол, стёр с доски недописанную схему одним взмахом тряпки и шагнул вслед за нами. На его обычно строгом и сосредоточенном лице, появилось выражение неподдельного изумления и недоверие.

– Если это чья-то глупая шутка… – пробурчал он сердито, когда прошёл мимо меня.

Что будет, если новость окажется шуткой, я не услышал, потому что окончание фразы заглушил взволнованный гомон курсантов.

Буквально за считаные минуты атмосфера в училище изменилась в корне. Весть о выходе человека в открытый космос разнеслась по всем корпусам с быстротой степного пожара. Волна человеческого восторга нарастала с каждой секундой. Коридоры наполнились гомоном, смехом и возбуждёнными криками.

Курсанты, сбившись в кучки, взахлёб обсуждали новость, жестикулируя, хлопая друг друга по плечам. Даже самые суровые инструктора и преподаватели не остались в стороне. Они улыбались и останавливали знакомых курсантов, чтобы переспросить, убедиться или поделиться охватившим их чувством.

– Слышал? Леонов! В открытом космосе! – эти слова звучали повсюду.

В воздухе витало ощущение праздника и всеобщего ликования. Люди радовались так искренне, так сильно, будто каждый из них лично побывал на месте Леонова, ощутил невесомость и бездну под ногами.

В глазах у каждого – от первокурсника до полковника – читалась неподдельная, глубочайшая гордость. Гордость за страну, за науку, за Человека, способного на такое.

Я шёл в людском потоке к актовому залу и впитывал эту энергию. Знание будущего не притупило остроту ощущений. Наоборот. Видеть эту стихийную, искреннюю радость, эту гордость за общее достижение – было потрясающе, в энтузиазм был заразителен. Я улыбался, отвечал на ликующие взгляды, чувствуя, как и мою грудь распирает чувство триумфа.

В какой-то момент я представил, как сейчас, точно так же как и мы все, Катя слушает радио. Хотел бы я увидеть её реакцию. Она всегда очаровательно выглядит, когда даёт волю эмоциям.

После актового зала и, когда первая волна эмоций от сенсационной новости схлынула, мы вернулись к лекциям. Часы будто нарочно тянулись невыносимо медленно, как обычно, это бывает, когда сильно ждёшь какое-то событие.

И вот, наконец-то, наступил вечер. По расписанию у нас был вечерний просмотр новостей в Ленинской комнате. Туда мы и с Зотовым и отправились.

Сегодня комната была битком набита людьми. Они стояли в проходах, сидели на подоконниках, теснились у стен. Пространство гудело от возбуждённых голосов.

Перед большим белым полотном для проектора стоял столик, на котором уже лежала стопка свежих, ещё пахнущих типографской краской, выпусков газеты «Известия».

На первой полосе издалека был заметён огромный, на всю ширину, заголовок: МИР ВОСХИЩЕН, МИР РУКОПЛЕЩЕТ! Под ним был напечатан ещё земной, постановочный снимок Леонова в скафандре, а дальше шло краткое сообщение ТАСС.

Газета начала переходить из рук в руки. Её жадно хватали, зачитывали заголовки вслух соседям, показывали пальцем на текст. Когда очередь дошла до меня, я взял газеты в руки и мой взгляд заскользил по знакомым строчкам официального сообщения:

'Сегодня, 18 марта 1965 года, в 11 часов 30 минут по московскому времени при полёте космического корабля «Восход-2» впервые осуществлён выход человека из корабля в космическое пространство.

На втором витке полёта второй пилот лётчик-космонавт подполковник Леонов Алексей Архипович в специальном скафандре с автономной системой жизнеобеспечения совершил выход в космическое пространство, удалился от корабля на расстояние до пяти метров, успешно провёл комплекс намеченных исследований и наблюдений и благополучно возвратился в корабль.

С помощью бортовой телевизионной системы процесс выхода товарища Леонова в космическое пространство, его работа вне корабля и возвращение в корабль передавались на Землю и наблюдались сетью наземных пунктов.'

Хоть я и знал практически наизусть каждое слово этой статьи, хоть и видел архивные записи этого подвига не раз и даже не раз сам бывал в космосе в другой жизни, но здесь и сейчас я ощущал то же радостное волнение, что и все, кто сидел и стоял рядом. Эмоции были настоящими, глубокими, идущие из самого сердца.

Я передал газету следующему, поймав взгляд Зотова. Он сиял, как начищенный пятак, и улыбался во все тридцать два зуба. Это он ещё видео не видел…

После того как с газетой ознакомились все, свет в комнате погас и включили проектор. Гул в комнате стих, наступила тишина. На экране замелькали кадры, снятые кинокамерой, установленной на обрезе шлюзовой камеры «Волга».

На двенадцать минут все присутствующие затаили дыхание и впились взглядами в мерцающий экран. Вот он, Леонов, в белоснежном скафандре, осторожно выплывает из шлюза в чёрную бездну космоса. Вот он отталкивается, медленно удаляясь от корабля. Вот он машет рукой в необъятную пустоту.

В комнате раздались сдавленные возгласы восхищения, кто-то от избытка чувств шлёпнул ладонью по колену, и на него тут же зашикали.

Но где-то на седьмой минуте записи, там, где, как я знал из будущих интервью самого Леонова, начались реальные проблемы, настроение в Ленинской комнате резко изменилось.

Картинка на экране говорила сама за себя, даже без комментариев. Леонов совершал странные, резкие движения, пытаясь развернуться. Было видно, что ему невероятно сложно, что он борется с непослушной, раздувшейся оболочкой скафандра и не втиснуться обратно в шлюз.

Комната наполнилась тревожным шёпотом. Курсанты невольно подались вперёд, к экрану, переглядывались, обменивались короткими репликами с соседями: «Что случилось?», «Застрял?». На лицах читался немой вопрос и нарастающая тревога.

Затем кадр сменился. На этот раз Леонова и вовсе не было в кадре, и на плёнке зафиксировались потрясающие виды Земли из космоса – белоснежные вихри облаков, синева океанов, коричневые пятна материков. Красиво, но… где космонавт? Шёпот стал громче.

Я знал, что в этот момент на Земле, в ЦУПе, царила настоящая паника. Я знал о проблемах с избыточным давлением в скафандре, о том, как Леонов, рискуя, сбросил давление внутри скафандра до критического минимума, чтобы согнуться и втиснуться в шлюз.

Знал я и то, что после отстрела шлюза «Волги» корабль закрутило из-за нерасчётного импульса, и Беляеву пришлось вручную стабилизировать «Восход-2», тратя драгоценное топливо.

Я знал, что позже, из-за негерметичности люка, в кабине поднялось парциальное давление кислорода до предельно допустимых значений, и в этот момент достаточно было малейшей искры, чтобы экипаж сгорел, как это случилось с «Аполлоном-1» в моей прошлой жизни.

И таких нештатных ситуаций в том полёте, насколько я помнил, было немало. Ошибки, которые можно было избежать, решения, которые могли поставить миссию под угрозу.

Но всё это оставалось за кадром официальной хроники. Об этом люди узнают спустя годы, десятилетия, из мемуаров и рассекреченных документов. А сейчас… Сейчас вся страна видела лишь триумф. Видела героя, шагнувшего в космос и вернувшегося.

Когда на экране, наконец, показали Леонова внутри кабины, снимающего шлем, в Ленинской комнате разразилась буря аплодисментов, послышались вздохи облегчения.

Все кричали «Ура!», обнимались, подбрасывали фуражки. Даже суровый майор Зарубко вытер платком уголок глаза. Я аплодировал вместе со всеми, искренне, от всей души, глядя на улыбающееся, усталое лицо Алексея Архиповича на экране.

Вернувшись в казарму позже обычного, ещё находясь под впечатлением от увиденного и общей эйфории, я подошёл к своей кровати и сел на неё, задумавшись. Общее ликование не отменяло моей личной задачи. Шум в коридоре стихал, курсанты расходились, но до отбоя ещё было время.

Я лёг на кровать и уставился в потолок. Что мы имеем? Грачёв не клюнул. Мои театральные потуги если и не прошли впустую, то точно не дали должного эффекта. Грачёв слишком осторожен.

Как я и думал, нужны были более прямые, более рискованные действия. Идея, зревшая в моей голове, требовала воплощения. Если он не идёт к «книжке», значит, «книжка» должна пойти к нему. Вернее, информация о ней. И это должна быть бомба, чтобы Грачёв не смог отмахнуться от неё.

Мне нужно создать ситуацию, когда паника заставит его или его людей действовать необдуманно, совершить ошибку. И всеобщая эйфория от полёта Леонова, это состояние приподнятости настроения и некоторой расслабленности, могла стать идеальным прикрытием для того, что я задумал.

* * *

Наконец, наступили выходные, растворив напряжённую учебную неделю в двух днях относительной свободы. Пора было приступить к выполнению моего плана.

В субботу, переговорив со знакомыми парнями на КПП, я отправился в госпиталь, где сейчас находился Орлов.

Дорога не заняла много времени, благо идти было недалеко. Добравшись до места, я подошёл к сестринскому посту, назвал фамилию лейтенанта.

– Орлов? – Девушка слегка нахмурила аккуратные брови и принялась листать журнал. Наконец, она отыскала нужную фамилию и ткнула пальчиком в строчку. – Да, он сейчас в палате. Уже ходит сам. Прогресс налицо, – с улыбкой проговорила девушка. Она указала рукой в сторону длинного коридора. – Вам туда, палата в конце справа.

Поблагодарив медсестру, я прошёл мимо приоткрытых дверей палат и, постучав, вошёл к Орлову.

В палате было светло и уютно. Солнечные лучи падали на вымытый до блеска пол, а на тумбочке возле кроватей стояли небольшие вазы с цветами. Сам Орлов сидел на краю кровати, аккуратно застеленной серым госпитальным одеялом, и что-то писал в блокноте. Услышав шаги, лейтенант вскинул голову.

– Громов! – В его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся интересом.

Он улыбнулся, закрыл блокнот и отложил его на тумбочку. Лицо лейтенанта было всё ещё слегка бледным, а под глазами виднелись тени, но взгляд был ясным, без болезненного тумана.

– Рад вас видеть, – он подхватил костыль и, оперевшись, привстал, протягивая руку для приветствия. – Как дела в училище? Курсанты небось, без меня скучают?

– Скучают, Пётр Игоревич, не без этого, – ответил я с улыбкой и подошёл к лейтенанту, чтобы пожать ему руку. Осмотревшись, я заметил, что в палате, кроме кровати лейтенанта, стояли ещё две, но сейчас они пустовали. – Выглядите значительно бодрее. Говорят, уже на своих двоих передвигаетесь?

– Да, – с усмешкой ответил Орлов и похлопал себя по бедру. – Вернее, на троих, – пошутил он, постучав по полу костылём. – Нога окрепла. Ходить могу, даже по лестнице спускаюсь, хоть и медленно. Чувствую себя неплохо. Врачи говорят, ещё недельку понаблюдаюсь, и можно будет выписываться.

Он говорил, но я видел, что его интересует сейчас не столько собственное здоровье, сколько жена и дочь. Я понимал его беспокойство. Лейтенант любил свою семью и беспокоился о них, поэтому я не стал мучить его неизвестностью и, не дожидаясь вопросов, проговорил:

– Ольга и Аня в порядке. Они уехали с Катей в Москву. Там их встретят и помогут. Уехали без приключений. Так что всё будет хорошо.

Орлов выдохнул с облегчением и бледно улыбнулся.

– Благодарю за помощь, Сергей. Присядем?

На его лице мелькнула извиняющаяся улыбка. Кивнув, я придвинул стул, присел возле кровати Орлова, и мы некоторое время обсуждали последние новости.

– Сергей, как дела с нашим делом? – спросил Орлов, когда пауза в разговоре затянулась. – Есть прогресс?

Я отрицательно мотнул головой.

– На записную книгу не клюнули. Либо не смогли добраться, – проговорил я и сделал паузу. Затем я серьёзно посмотрел Орлову в глаза и продолжил: – Нужны более решительные действия, Пётр Игоревич. У меня есть план, но вам придётся рискнуть.

Несколько секунд лейтенант молчал, а затем он выпрямился, поджали губы и решительно кивнул:

– Излагай.

* * *

Мы вышли из палаты, прошли по коридору и, миновав пост медсестры, вышли на улицу. Вокруг было тихо, лишь изредка слышалось пение птиц и из открытых окон доносились негромкие голоса. Медленно шагая по асфальтовой дорожке, огибающей госпитальный корпус, мы обсуждали дальнейшие действия.

– Итак, – проговорил я негромко, когда убедился, что рядом никого нет. – Ситуация… замерла. Мои попытки расшевелить их в училище не дали результата, как я уже говорил. Именно поэтому я думаю, что настало время для прямого контакта.

Орлов слушал внимательно, лицо его было сосредоточенным. Я продолжил:

– Как я и говорил, риск есть. И большой. Когда он узнает обо всём, то непременно запаникует и неизвестно к чему это приведёт. Отступать будет поздно.

Орлов шёл молча, глядя прямо перед собой. Потом он посмотрел на меня.

– Мне и так уже поздно отступать, Сергей. С того самого дня, как я отказался плясать под его дудку. Сидеть сложа руки – тоже риск. Если мы не заставим его ошибиться, он рано или поздно прижмёт нас так, что и пошевелиться не сможем. – Орлов резко выдохнул. – Пора переходить в наступление. Я готов.

Мы дошли до конца дорожки и повернули к воротам. Вдалеке виднелись городские постройки. Мне нужна была телефонная будка. Мы вышли за ворота госпиталя и направились в сторону жилых кварталов. Через несколько минут я указал на знакомую стеклянную кабинку на углу улицы.

– Нам туда, – указал я рукой на неё.

Мы остановились перед будкой и завертели головами по сторонам. На улице было тихо, лишь изредка мимо проезжала машина или проходил прохожий. Я открыл дверь будки и положил руку на трубку. Обернувшись к Орлову, спросил:

– Уверен?

Орлов поджал губы и уверенно кивнул.

– Уверен. Давай.

Я снял тяжёлую чёрную трубку с рычага и протянул её ему. Орлов взял её и, зажав её между ухом и плечом, достал из кармана сложенный листок бумаги с записанным номером телефона. Развернув его, Орлов положил листок на маленький выступ под аппаратом. Пальцем он начал вращать диск с характерным щёлканьем после каждой цифры: щелк-щелк-щелк… Звук казался невероятно громким в тишине будки.

Я стоял рядом, гудки в трубке отчётливо были слышны и мне. Один… два… три… Десять. Ответа не было. Орлов перевёл взгляд на меня, в его глазах мелькнуло разочарование и вопрос: «Звонить снова?» Я кивнул. Он повесил трубку, дождался коротких гудков «занято», снова снял её и набрал номер ещё раз.

На этот раз после пятого гудка в трубке что-то щёлкнуло. Орлов напрягся, прижал трубку к уху. Я видел, как его пальцы ещё крепче сжали чёрный пластик. Послышался голос: нечёткий, смазанный из-за расстояния и качества связи, но слышно было, что говоривший запыхался, будто человек спешил к телефону:

– Алло? Я вас слушаю.

Мы с Орловым переглянулись. Лейтенант переступил с ноги на ногу, облизнул губы и сухо проговорил:

– Михаил Валерьянович, приветствую вас. Говорит лейтенант Орлов. Нам нужно с вами обсудить один важный вопрос.

Глава 10

Я придвинулся поближе к Орлову, чтобы лучше слышать ответы Грачёва. Но на другом конце провода возникла долгая пауза. Слишком долгая. Казалось, даже сквозь пластик трубки я расслышал, как завертелись шестерёнки в голове Грачёва. Вероятно, он обдумывал возможные темы для беседы и что может последовать после этого.

Наконец, послышалось короткое покашливание, и после трубка разразилась ворчливым голосом Грачёва:

– Орлов? Чего тебе? И что это за… важный вопрос такой, что ты решил побеспокоить меня?

Голос Грачёва из ворчливого постепенно становился холодным и сухим. От прежнего замешательства не осталось ни следа. Наверное, Михаил Валерьянович ждал другого звонка, но, услышав в трубке голос Орлова, потерял к беседе всякий интерес.

Орлов тоже уловил перемены в голосе Грачёва. И это его разозлило. Я видел, как его пальцы чуть сильнее сжали трубку, а на скулах заходили желваки. После короткой паузы он произнёс ровным, лишённым всяких эмоций голосом:

– Я хотел поговорить о компромате, Михаил Валерьянович. О компромате, который я собирал всё время, пока работал… – Орлов на мгновение сбился, но тут же продолжил: – Под вашим началом. И у меня получились довольно подробные записи.

Тишина на другом конце провода стала почти осязаемой. Казалось, даже помехи на линии замерли. Я тоже задержал дыхание, наблюдая за Орловым. Его взгляд сейчас был устремлён куда-то вдаль, поверх крыш домов, видимых через стекло будки. Только лёгкое подрагивание скулы выдавало внутреннее напряжение.

Одновременно с этим я представил Грачёва, со злостью сжимающего трубку в своём кабинете или в прихожей. Наверняка с его лица слетела вся самоуверенность, а мозг принялся лихорадочно перебирать варианты выхода из сложившейся ситуации.

– Что ты мелешь⁈ – Прозвучал резкий и полный ярости голос Грачёва. А ещё в нём я услышал то, что и планировал услышать – первые проблески настоящего страха. – Какой компромат? О чём ты говоришь, Орлов⁈

Пётр Игоревич проигнорировал тон собеседника, ни один мускул на его лице не дрогнул. Он ответил спокойно, слегка флегматично:

– Михаил Валерьянович, я говорю о компромате, который я собирал, пока работал с вами. У меня имеется записная книжка, которая полна интересных деталей: суммы, даты, фамилии… те, что вы предпочитали не афишировать. Если эти записи попадут куда надо, то, думаю, там найдётся много любопытного. Достаточно, чтобы вопросы возникли не только у парткома. И я намерен передать их Громову, а он…

Он сделал небольшую паузу, словно давая словам осесть в мозгу Грачёва. Я мысленно аплодировал самообладанию лейтенанта. Он здорово отыгрывал свою роль.

– Но, – продолжил Орлов, – как я погляжу, вам это не интересно. Прошу прощения за беспокойство. Прощайте.

Резким движением руки Орлов убрал трубку от уха и направил её к рычагу. Я заметил в глазах лейтенанта промелькнувшую тревогу. Этот момент был решающим и скользким: клюнет Грачёв или нет. Поэтому Орлов не торопился, давая собеседнику лишние секунды на осознание. И не ошибся.

– Постой! – Послышался взволнованный голос из трубки. – Петя! Постой!

Орлов замер. Его взгляд метнулся ко мне. Впервые за весь разговор на его лице появилась лёгкая улыбка. Он медленно поднёс трубку обратно к уху, но отвечать не спешил.

Голос Грачёва, когда он заговорил снова, претерпел разительную перемену. Из него исчезла ярость, испарилось пренебрежение. Теперь в нём слышалась вымученная сердечность. Он явно пытался вернуть разговор в русло «своих» отношений:

– Зачем так спешить? – Заискивающе проговорил Грачёв. – Не чужие же друг другу люди. Алло? Петя? Ты слышишь?

– Я вас слушаю, Михаил Валерьянович, – сухо ответил Орлов.

– Ну вот… – Грачёв снова затянул паузу, видимо, собираясь с мыслями и подбирая слова. – Объясни толком. Что за записи? О чём речь? И с чего это ты вдруг решил их… Громову отдать? – Он произнёс мою фамилию с заметным отвращением.

Вопросы сыпались на Орлова как из рога изобилия. Грачёв усиленно пытался понять мотивы лейтенанта. А ещё он хотел выведать, что было известно Орлову. И, конечно же, он не упустил шанс напомнить, что это именно он некогда оказал семейству Орловых услугу. Но этим он сделал только хуже.

Пётр Игоревич вздохнул так, чтобы этот вздох хорошо был слышен в трубку.

– Выбора у меня не было, Михаил Валерьянович, – с показной обречённостью в голосе проговорил Орлов. – Ситуация вынудила. Вы меня в эту кашу втянули, а потом бросили, как отработанный материал. Когда грянет гром, я окажусь крайним. А Громов… он человек с принципами. И связями. Он знает, куда с этим идти.

Орлов говорил уверенно, искусно смешивая ложь и истину.

– Я предпочёл подстраховаться. Отдам и… исчезну с глаз долой.

– Подстраховаться… – Грачёв протянул это слово с непонятной интонацией. В его голосе зазвучала язвительная усмешка. – То есть решил сдать меня, Петя?

Дождавшись, когда собеседник умолкнет, Орлов нехотя проговорил, словно колеблясь:

– Но… я могу рассказать вам, когда и где будет проходить эта передача. Точные время, место и дату. За вознаграждение.

Грачёв молчал. Потом послышался короткий, похожий на смешок, звук.

– Не ожидал я такого от тебя, лейтенант, – прозвучало из трубки. Голос Грачёва снова изменился, в нём появились нотки циничного восхищения и… облегчения. – Всё-таки образумился и решил продать пацана? Интересный поворот.

Орлов поджал губы. Между его бровей пролегла хмурая складка, но голос его остался таким же ровным, без тени оправдания или стыда:

– Времена нынче такие, Михаил Валерьянович. Жене нужны наряды, а дочке… – он помолчал и посмотрел на меня, – … а дочке лечение. Дорогое лечение. На одну лейтенантскую зарплату не вытянешь. Приходится искать варианты.

Из трубки донеслось негромкое, понимающее хмыканье.

– Да… Лечение… Семья… – пробурчал Грачёв. В его голосе внезапно появилась капля снисходительности, почти сочувствия. Циничного, но всё же. – Это весомый аргумент, Петя. Семья – это святое. Ладно. Согласен на твои условия.

Грачёв снова замолчал. В трубке что-то зашуршало. Когда он заговорил, тон его в очередной раз претерпел изменения. Теперь он звучал деловито и расчётливо.

– И сколько же ты хочешь за… информацию? Сколько тебе нужно, чтобы покрыть твои… нужды?

Я довольно улыбнулся и слегка хлопнул Петра Игоревича по плечу. Торг начался. Как мы и договаривались, Орлов назвал сначала заоблачную сумму. Грачёв в ответ фыркнул и ожидаемо назвал смехотворно низкую.

Я наблюдал, как в процессе торга менялось лицо Орлова. На нём появилось брезгливое выражение. Видно было, что ему противен и Грачёв, и этот торг. Но при этом голос его приобрёл стальные нотки, и он ничем не выдал себя.

Он уверенно парировал доводы Грачёва, ссылаясь на уникальность информации и степень риска. Грачёв же ворчал о наглости юнцов, но ставку всё же поднимал.

– … это уже грабёж средь бела дня, Орлов! – доносился из трубки раздражённый голос Грачёва с примесью досады. Ему отчаянно не хотелось платить, а надо было.

– Риск, Михаил Валерьянович, – отвечал Орлов. – Риск огромный. Я подставляюсь первым. А информация… она стоит того. Гарантия вашей свободы. Или длительного отпуска за государственный счёт. Выбирайте.

Грачёв пытался давить, напоминая о «старой дружбе», говорил о том, что «мы же свои люди», но Орлов был непреклонен. Он не просил, а требовал плату за услугу.

В какой-то момент я заметил на углу незнакомца. Человек стоял в отдалении и пристально наблюдал за нами. Из-за расстояния и надвинутой на лицо кепки, я не мог рассмотреть лица.

Поэтому, дав знак Орлову, что скоро вернусь, я вышел из телефонной будки. Но стоило мне сделать несколько шагов, как незнакомец шустро юркнул за угол дома. Я перешёл на бег. Но, когда я добежал до угла, там уже никого не было. Наблюдатель словно в воздухе испарился.

Вернувшись к Орлову, я махнул ему рукой, обозначая своё присутствие, но внутрь заходить не стал. Мне хотелось побыть на свежем воздухе и прикинуть, кем мог быть этот человек и зачем он следил за нами. Встав в шаге от будки, я прислонился к тёплой от солнца кирпичной стене соседнего дома и уставился на дорогу.

Шум редких проезжающих машин отвлекал меня от мыслей о неизвестном наблюдателе. Если это был тот, о ком я думаю, тогда он опоздал и его слежка лишена смысла. А если нет, тогда кто? Один он или у него есть напарники?

Я внимательно вглядывался в лица прохожих. Но ничего необычного не замечал. Все они были погружены в свои заботы и мысли. Никто из них не обращал на нас внимания.

Наконец, Орлов махнул мне рукой, и я, оттолкнувшись от стены, вернулся в телефонную будку. По всей видимости, цифры у них сошлись и они о чём-то договорились.

Сумма оказалась значительной, насколько я понял из дальнейшего разговора. У меня сложилось впечатление, что Грачёв боялся того, что Орлов мог просто положит трубку, и поэтому не стал артачиться.

– Ладно, – сдавленно проговорил Грачёв. И хоть в его голосе и слышалось недовольство, но было в нём и удовлетворение от достигнутой договорённости. – Договорились. Только смотри, Орлов, если это мура… Ты меня знаешь.

– Знаю, Михаил Валерьянович, – сухо ответил Орлов. – Прекрасно знаю. – Он выдержал драматическую паузу, не в силах удержаться от того, чтобы в очередной раз не потрепать нервы собеседника. – Ладно, записывайте адрес и место встречи…

Орлов начал диктовать.

– До связи, Михаил Валерьянович, – попрощался в конце Орлов и положил трубку.

Несколько секунд он неподвижно стоял, глядя на телефонный аппарат, потом медленно повернулся ко мне и устало провёл ладонью по лицу. Разговор дался ему нелегко.

– Ну что, Сергей? – спросил он тихо, выходя из будки и вдыхая свежий воздух. – Похоже, поверил.

Я кивнул, оглядывая пустынную улицу. Лейтенант блестяще отработал свою часть плана. Рыба заглотила наживку. И теперь где-то там, в городе, Михаил Грачёв сейчас лихорадочно обдумывал только что услышанное, строил свои планы, отдавал приказы.

В то, что он будет играть честно, я не верил ни на мгновение.

Мы медленно пошли обратно к госпиталю. Орлов шёл, опираясь на костыль, и о чём-то усиленно размышлял.

– А если он почует неладное? – Проговорил он спустя несколько минут раздумий. – Или не придёт?

– Придёт, – уверенно сказал я. – Злость и страх – плохие советчики. Он слишком хочет эти записи. И слишком боится, что они попадут не в те руки. Он придёт.

Впереди показались ворота госпиталя. Орлов остановился и повернулся ко мне:

– Ладно. Я буду в назначенном месте в нужный час. С пустым конвертом, для вида. Дальше… Как карта ляжет, – проговорил он и протянул руку.

Пожав его руку в ответ, я сказал на прощание:

– До встречи, Пётр Игоревич. Всё пройдёт по плану. Даже не сомневайтесь.

Он кивнул и, развернувшись, заковылял по асфальтовой дорожке к корпусу. Я смотрел ему вслед и думал о том, что теперь всё зависит от того, как поведёт себя Грачёв в назначенный час и хорошо ли я подготовил ловушку.

* * *

Дом Грачёва.

Волгоград.

Тяжёлая трубка телефона с глухим стуком легла на рычаги аппарата. Звук гудков окончательно смолк, оставив в просторном кабинете Михаила Валерьяновича Грачёва гнетущую тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем настенных часов да собственным тяжёлым дыханием.

Он не отходил от стола, так и стоял, вцепившись пальцами в его кромку и тупо уставившись невидящим взглядом в стену, где висела карта области.