Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 350 страниц)

Глава 20
Настоящий дом

Флори почувствовала, будто ее сердце ухнуло вниз – вслед за сестрой, на самое дно. Не раздумывая, она бросилась в воду. Спустя мгновение рядом один за другим раздались три всплеска: парни прыгнули за ней. Вынырнув, она поплыла туда, где над темными водами вздымалась еще более темная тень баржи, за которой тянулся бурлящий хвост. Мгновение спустя Флори попала в этот безумный поток. Ее закрутило и швырнуло назад. Она хотела сжать губы, чтобы сохранить в легких хотя бы немного воздуха, но уже утратила контроль над собой. Тело будто налилось свинцом и перестало слушаться, а в какой-то момент ощутило толчок – мощнейший импульс. Со дна взметнулось мутное облако. Нечто громадное рвалось наружу сквозь толщу воды. Пришедшая из глубины волна ударила с такой силой, что отплывшая от берега баржа накренилась и едва не опрокинулась.

Из бурлящей пучины показалась чешуйчатая спина, затем – бок, поросший ракушками и водорослями, с зияющими ранами в виде черных провалов. То, что Флори приняла за чешую, оказалось черепицей на округлой крыше, и тогда она узнала его – Озерный дом, безлюдя из городских легенд. В одном из оконных провалов стояли двое: балансируя на обломке балкона, Дес пытался удержать обмякшее тело Офелии.

От мощного толчка, подобного взрыву, толща воды обрела совсем иную силу: подхватила баржу, словно щепку, и перевернула. Повсюду разлетелись бочки – одни разбились, другие скрылись под водой. Темное пятно стремительно растеклось по поверхности. Яд. Флори отпрянула, хотя понимала, что спастись от него невозможно. Она была так напугана, что не заметила, как рядом вынырнул Дарт и скомандовал:

– Плыви к пирсу! Я помогу переправить Фе на берег.

– Но яд в воде…

– Бальзамик, Фло! Это бальзамический уксус.

Голос Дарта подействовал отрезвляюще, и она поплыла, чувствуя, как тело слабеет, а в груди разгорается жар. Вода попадала в нос и горчила в горле, но Флори добралась до берега живой. Дарт оказался прав: в бочках был вовсе не яд.

Ухватившись за деревянный столб, служивший для швартовки судов, она выбралась на пирс и, окинув взглядом Почтовый канал, поняла, что произошло. Элберт снова переиграл их. Он знал, что его будут искать, и подсунул обманку – ржавую баржу, начиненную бочками. Все это время судно с настоящим грузом ждало вдали: то, что можно было принять за отблеск фонарей на другом берегу, оказалось сигнальными огнями. Чтобы беспрепятственно добраться до него, Элберт сбросил Офелию за борт и отвлек их внимание. Его план сработал бы как надо, если бы не Озерный дом.

Чешуйчатая крыша торчала из воды, будто часть затонувшего корабля, и сейчас его покидала выжившая команда: Дарт и Дес плыли рядом, толкая перед собой бочку, на которую положили Офелию. Ее тело, выгнувшееся дугой, казалось пугающе неподвижным.

Когда они подплыли достаточно близко, Флори свесилась с пирса, чтобы помочь вытащить сестру.

– Она наглоталась воды, – сбивчиво проговорил Дарт. – Справишься сама?

Флори замотала головой. Ей никогда не приходилось спасать тонущих и уж тем более делать искусственное дыхание.

Дарту пришлось вылезти на пирс, а Дес в одиночку поплыл обратно к перевернутой барже, откуда слышались всплески и возгласы. Пока их волновало спасение Офелии, Рин пытался помешать опальному лютену. Возможно, Рин действовал согласно Протоколу, но Флори не волновал его моральный выбор. Она забыла о нем спустя короткую мысль и сосредоточилась на Офелии.

Дарт подхватил Фе как пушинку и, положив лицом вниз, надавил между лопаток, чтобы вода вышла из легких; затем перевернул на спину и проверил пульс. Флори, отчаянно сжимая запястье сестры, не уловила даже слабого трепыхания под холодной кожей. Дарт вздохнул полной грудью и, зажав Офелии нос, выдохнул ей в рот. Замер на несколько мгновений и снова припал к синеющим губам. «Ну, давай же, дыши, дыши!» – молила Флори, стискивая ее пальцы. И Офелия вдруг ожила, выгнула спину, будто воздуху в легких стало тесно, перекатилась на бок и закашлялась, выплевывая воду.

Весь мир сузился до судорожного дыхания и дрожащего тела сестры. Флори обняла ее, прижала крепче, пытаясь согреть и успокоить. Слезы облегчения защипали глаза и хлынули по щекам. Когда Флори пришла в себя, Дарта рядом уже не было, а шум на воде стих. Она растерянно огляделась по сторонам. Судно так и осталось посреди канала, а в бледных огнях, освещающих берег, маячили чьи-то фигуры: они двигались быстро и хаотично, не позволяя сосчитать их.

Внезапная вспышка ослепила ее. Прожектор направили прямо в лицо, Флори заслонилась рукой от яркого света и заметила приближающихся к ней людей. Под чеканным шагом пирс проседал и дрожал. Их было четверо – и все в форме следящих. Во главе шел бравый седовласый мужчина, который, приблизившись, громогласно представился:

– Командир следящей гвардии Освальд Тодд.

И хлопнул себя по правому плечу – как заведено у следящих при исполнении. Ту же фамилию в сопровождении того же жеста Флори слышала трижды.

Освальд Тодд смерил их долгим суровым взглядом:

– Сестры Гордер?

Сердце заколотилось как сумасшедшее. Она крепче сжала плечи Офелии, пожалев о том, что не увела ее отсюда раньше. Мокрая одежда под порывами ветра превращалась в броню и вонзалась в кожу ледяными иглами.

Флори с вызовом вскинула голову. Она больше не жертва, не беззащитная девочка с наивными глазами. Она не станет ждать нападения и ударит первой.

– А где же Кормонд Тодд? Разве не он обеспокоен нашей судьбой? – выпалила Флори, вскочив на ноги.

На миг в глазах командира мелькнул испуг.

– Он отстранен от дел. Его даже в городе нет, – сухо ответил Тодд.

Только двое – он и Флори – знали, что на самом деле скрывается за его словами. Тодд-старший до сих пор думал, что может приструнить сына, как много лет назад, когда Кормонд был ребенком: отобрать игрушки, поставить в угол – вот и все наказание. Будто бы он и не заметил, как отпрыск повзрослел, а его шалости и капризы приобрели опасные черты. Тодд-старший боялся, что Флори во всеуслышание заявит о том, какого ублюдка он вырастил. Нервы были на взводе, и она действительно сказала бы это, если бы ее не перебил другой следящий. Он заметил что-то в темноте и направил луч прожектора в ту сторону, нацелив револьвер на приближающиеся силуэты. Попав в пятно света, один из них рухнул на землю, будто испугался, что начнется стрельба.

– Проверьте, что там, – распорядился Тодд, затем повернулся к Флори и пояснил: – Гленн сказал, что вам нужно подкрепление.

Это значило, что служители правопорядка прибыли сюда не для отлова сироток, а по делу Элберта. Флори машинально скользнула взглядом по группе, которую окружили вооруженные следящие: узнала фигуру Дарта, взъерошенную шевелюру Деса, широкоплечего Рина и патлатого подельника Эла, но его самого не обнаружила. Ей стало не по себе. Неужели ему удалось сбежать? Она растерянно огляделась и заметила следящего. Отделившись от остальных, он тащил за собой мальчишку в мешковатой одежде: порванная рубаха болталась на его острых плечах, а штаны пузырились на коленках. Раньше притворщик подбирал одежду, маскируя свой обман, но сейчас он смог изменить только внешность, выбрав самый надежный вариант – облик ребенка.

– Малец уверяет, что его похитили из Общины, – доложил следящий, держа его за шиворот.

– И собирались утопить, – добавил мальчишка. Голосок у него был писклявый, дрожащий, жалобный.

– Гнусная ложь! – Дес и здесь не упустил возможности вступить в спор.

Командир Тодд проигнорировал его слова. Он был занят тем, что разглядывал мальчишку и растерянно чесал затылок, пока не подошел домограф. Не тратя время на пустые приветствия, Рин выпалил:

– Это опасный преступник. И сейчас вы не помогаете, а лишь тянете время.

– Ребенок? – изогнув бровь, переспросил Тодд, будто считал Рина сумасшедшим. Очередная уловка Элберта сработала. – Господин домограф, вы в своем уме?

– Более чем, – сквозь зубы процедил он, сверля взглядом командира. – Позвольте мне доказать, что я прав.

Тодд не смог скрыть любопытства и с кривой ухмылкой сказал:

– Действуйте.

Домограф согласно кивнул и направился к мальчишке. Тот истошно завопил, попытался вырваться, но его быстро приструнили, схватив за руки. Флориана знала, что следящие держали крепко и грубо, как можно больнее. Боль, считали они, усмиряет. Их лица оставались непроницаемыми и бесстрастными, даже когда Рин обратился к одному из служивых:

– Одолжите нож.

Тодд был вынужден вмешаться:

– В чем дело, Эверрайн?

В его голосе явственно проступила тревога, а на скулах вздулись желваки. Так же, как остальные, Флори стояла, пораженная происходящим, и недоумевала, что задумал Рин. Каким образом нож мог помочь ему в доказательстве, что пойманный мальчишка – на самом деле опальный лютен и преступник?

– Хочу показать, какие секреты скрывает этот проходимец, – ответил Рин. Его благородное спокойствие внушало доверие.

Командир подал знак одному из служивых, чтобы тот выполнил странную просьбу домографа. Когда нож оказался в руках Рина, мальчишка разразился истерическими рыданиями, стал брыкаться и даже попытался укусить следящего. Остатки сочувствия, которые сдерживали жестокость, исчезли, едва им оказали сопротивление, – и в тот же миг следящие превратились в цепных псов. Они повалили ребенка и придавили к земле, полностью обездвижив.

Домограф склонился над распластанным телом и, взмахнув ножом, распорол его рубаху. Его никто не остановил, хотя немой вопрос повис в воздухе.

– Посветите сюда! – скомандовал Рин, и луч прожектора послушно переместился на мальчишку.

Его худой торс вздымался от истеричного дыхания, а в самом центре груди, там, где сходились ребра, на коже отчетливо проступал шрам, по очертаниям напоминающий ключ. Домограф отклонился, позволяя всем увидеть доказательство, что пойманный оказался лютеном.

– Оключенный.

– Объясните, Эверрайн. Я ничего не понимаю. – Судя по раздраженному тону и хмурому лицу, командир Тодд уже был не рад тому, что доверил домографу холодное оружие.

– Перед вами предатель, вор и убийца, – представил Рин и с ухмылкой добавил: – На случай, если вы давно мечтали арестовать кого-нибудь из лютенов.

Дарт, стоящий поодаль, не сдержал нервного смешка. Он лучше других знал, как избирательны и хватки следящие: прицепятся – не оторвать. Сколько раз Дарта пытались засадить за решетку из-за того, что Элберт подставлял его. К таким, как они, стражи правопорядка питали особую любовь: люди без прав и свобод, без имени, семьи и всякой защиты. Арестованный лютен считался ценным трофеем – легкой и редкой добычей. И если раньше Флори только догадывалась об этом, то сейчас убедилась, наблюдая, как на лице командира нарисовалась кривая усмешка, полная надменности и жестокого предвкушения.

– Значит, один из ваших? Дезертир? – одобрительно хмыкнул Тодд. – Вот оно что.

– А вы не знали, кого ловили? – Рин многозначительно повел бровью. Флориана впервые видела человека, позволяющего себе так смело общаться со следящими.

– Меня попросили о защите, а не о поимке преступника. – Тодд бросил беглый взгляд на Деса, проверяя, услышал ли он эти слова, понял ли их смысл. Дес выглядел таким изможденным, что не выражал никаких эмоций и, кажется, даже не следил за ходом беседы.

Воспользовавшись всеобщим замешательством, Рин вернулся к оключенному, чтобы завершить начатое.

– Элберт из Дома иллюзий, вы лишены статуса лютена. Ваш безлюдь будет уничтожен, а вы предстанете перед судом как предатель. – Голос домографа был преисполнен строгости и властности. Так говорили сила, честь и справедливость, воплощением которых стал Рин.

– Да пошел ты! – бросил Эл в ответ и подкрепил слова смачным плевком в лицо.

Домограф опешил, разом растеряв свое благородное спокойствие. Скулы свело от злости, и на лице, подсвеченном прожектором, залегли мрачные тени. Над пирсом зависла напряженная тишина. Предупредительно щелкнул взведенный курок револьвера, однако Тодд не давал команды стрелять. Все ждали, что будет дальше. Возможно, кто-то рассчитывал увидеть домографа в гневе, но Флори верила в его железную выдержку, не раз испытанную ею самой.

Рин отстранился, затем медленно утерся рукавом, и когда казалось, что буря миновала, неожиданно набросился на обидчика: одной рукой схватил его за шею, а другой приставил нож к груди.

– Рин, не надо, – хрипло пробормотал Дарт, первым прочитав намерения домографа.

– Что он творит? – спросил кто-то из синих мундиров.

– Я действую по Протоколу. – Это был не ответ на вопрос, а скорее оправдание своему поступку.

Миг – и острие ножа вошло под кожу Элберта. Истошный вопль вырвался из его груди, будто один порез выпустил наружу всю боль и страдания, но рука Рина не дрогнула, очерчивая контур вокруг ключа.

Флори прижала сестру к себе, чтобы та не видела сцены, развернувшейся в ярком свете прожектора. Остальные с ужасом, изумлением и отвращением наблюдали за расправой над лютеном: как острием ножа Рин извлек из плоти ключ, будто косточку из фруктовой мякоти, и, воздев окровавленные руки над головой, продемонстрировал добытый трофей. Элберт остался лежать на земле, корчась и стеная от боли. Черты детского лица стремительно размывались, и сквозь маску притворщика начинал проступать его настоящий облик. Тело тоже менялось: плечи расширялись, кожа на них натягивалась и рвалась, из-за чего свежая рана увеличивалась и все больше кровоточила. Наконец перед ними предстал сам Элберт – с перекошенной гримасой, бугристой от ожога кожей и открытым в исступлении ртом.

Флори надеялась, что кто-нибудь вмешается и остановит кровавую расправу, но помогать Элберту никто не спешил. Дарт стоял в тени, опустив голову, точно винил себя в случившемся. Он сделал попытку остановить Рина и уступил, вовремя вспомнив свое место: он всего лишь лютен и не имел права открыто перечить домографу и Протоколу. Десмонд и вовсе выглядел так, будто его ударило молнией. Следящие застыли, как изваяния, и даже их командир несколько опешил от того, что произошло. Рин же, вернувшись к своему будничному спокойствию, достал из кармана платок и протер руки, словно испачкал их в чернилах, заполняя свои бумаги; затем завернул добытый ключ в клочок грязной материи и спрятал обратно в карман.

– Думаю, свои гнусные обряды вы могли бы провести и без нас, – с едва скрываемым отвращением проговорил Освальд Тодд. Всем своим видом он старался выказать неодобрение и непричастность, хотя сам был командиром следящих. Главным среди тех, кто творил еще более гнусные и жестокие вещи, выходящие далеко за пределы любых правил и протоколов.

– И для вас найдется много работы, командир. – Рин указал на судно, напичканное опасным грузом, и коротко объяснил, с чем они имеют дело.

Энтузиазм вернулся к Тодду, едва он узнал о целебном яде на борту, что заинтересовало его куда больше, чем интриги и убийства среди лютенов. Для командира они были крысами, которые, угодив в одну клетку, едва не перегрызли друг друга.

Рин доверил следящим обыскать судно и доставить преступников за решетку. Командир охотно согласился содействовать и отдал распоряжения своим подчиненным. Один из них отправился за подкреплением в следящую контору. При ней располагалась обычная городская тюрьма, куда определили подельника Элберта. Оказавшись пойманным, он вел себя тихо и не сопротивлялся – видимо, рассчитывал, что ему это зачтется. Двум другим поручили доставить в Воющий домишко опального лютена, чья судьба была предрешена. Флориана знала обе тюрьмы изнутри, хотя предпочла бы забыть их как ночной кошмар.

Притворялся Элберт или действительно не мог стоять на ногах, но следящим пришлось волочить его под руки. Открытая рана на груди продолжала кровоточить, от чего контур ключа размылся и стал просто алым пятном с потеками.

– К Мео пришел не я, а ты! – вдруг заорал Элберт. – В глазах своего дружка ты – убийца. Вот умора, да? – А следом зашелся в приступе гортанного смеха, едва не захлебываясь им.

Все знали, что эти слова были обращены к Дарту. Он бы набросился на своего врага, невзирая на следящих, если бы Флори не успела схватить его за рукав. Когда Дарт, потрясенный и растерянный, обернулся, она тихо сказала:

– Не давай ему то, что он жаждет получить.

Мокрые, грязные, отмеченные ссадинами и царапинами они ввалились в машину Деса. После пережитых событий все выглядели так, будто дружно прокатились на носу баржи. Обессиленная и опустошенная, Флори устроилась у окна и обхватила себя руками, пытаясь согреться. Судя по воцарившейся тишине, остальные находились примерно в таком же состоянии.

Время от времени Рин пытался завести разговор, но его неловкие попытки разрядить обстановку падали в бездну всеобщего безмолвия, скрывающего осуждение. Историю с ключом никто не упоминал, негласно признав, что это не самая приятная тема. Наконец Рин нашел выход и завел разговор об Озерном доме, чье появление не только спасло Офелию, но и сорвало планы Элберта. Домограф считал, что безлюдь поднялся со дна, откликнувшись на зов о помощи.

– Безлюди слышат тебя, Офелия, – заискивающе сказал он. – Ты им определенно нравишься.

– Как ты им?

– Нет. Я их только раздражаю.

– Это твоя лучшая способность, – встрял Дес, и сейчас его ерничество пришлось как нельзя кстати. Им был нужен кто-то, способный заглушить горечь от случившегося. Его звонкий смех разлился липкой патокой, скрепляя их компанию и восстанавливая дружеское общение.

Рин благодарно улыбнулся ему, и Дес живо принялся обсуждать события: начиная с поисков судна и заканчивая тем, как им удалось вытащить на берег преступников, которые едва не облапошили их с подставной баржей. Его остроумные ремарки превратили рассказ в увлекательный монолог, похожий на байки комедиантов, что развлекали зрителей на Ярмарках. Офелия подхватила тему и в красках обрисовала, что случилось с ними в Голодном доме. Она надеялась заполучить внимание Дарта, а тот даже не слышал ее. Погруженный в свои мысли, он всю дорогу провел в молчании, пялясь в окно, хотя поздней ночью разглядывать там было нечего. Никто не задевал его и не пытался разговорить. Все понимали: Элберт нашел то, что сильно ранило Дарта, и этой ране нужно время, чтобы затянуться.

Флори знала историю урывками и лишь предполагала, что стало причиной их вражды в приюте. При наречении Дарту случайно досталась лишняя буква, ставшая предметом всеобщей зависти; когда Луна проявила к нему особую заботу – сироты не простили и этого. Мелочь, пустяк, но не для тех, у кого в жизни не было ничего. Единственное богатство, всецело им принадлежащее, – имя. Дети завидовали тем, кто «богаче», а взрослые ничем от них не отличались, разве что подкрепляли сравнение реальными деньгами.

Знакомое чувство. Тогда, на празднике Эверрайнов, Флори четко ощутила его и испугалась самой себя. В один момент она возненавидела все: роскошный дом – от рояля в саду до тарелок с инициалами; и образцовую, счастливую семью; и многоэтажные имена, похожие на скороговорки… Ее ненависть была яркой вспышкой, внезапно выросшим и выкорчеванным сорняком.

В приюте, знала Флориана, обида зарождалась с малых лет и росла вместе со своей оболочкой; укрепляла корни, пускала новые побеги, – и в конце концов обретала разрушительную силу в лице таких, как Элберт. Даже вырвавшись из клетки сиротского дома, он будто бы остался внутри него. Озлобленный, завистливый, обездоленный мальчишка, у которого было одно оружие – агрессия. Когда он бил – его боялись; когда ему было больно – он делал кому-то еще больнее; когда хотел получить желаемое – отбирал; когда издевался над врагами – к нему набивались в друзья, чтобы не стать очередной жертвой.

Ведомый извращенным чувством справедливости, он совершал одно преступление за другим. Вначале хотел поживиться в доме Прилсов, а в итоге наткнулся на рыбу покрупнее – господина Гленна, имевшего неосторожность посвятить его в планы на безлюдя. Элберт знал, как преуспеть в деле, используя все свои немногочисленные таланты. Жизнь в приюте научила его быть изворотливым и хитрым. Служба в безлюде дала ему способность принимать облик других людей, это позволило пользоваться их влиянием и не попадаться самому. Наконец в нем скопилось достаточно ненависти и безумия, чтобы не отступить ни перед чем.

Он шел по головам: захватывал дом, не гнушаясь вламываться в чужое жилище; использовал мальчишку-посыльного как приманку, чтобы заставить Паучиху открыть доступ к тоннелям; безжалостно убивал тех, кто стоял на пути, и умело жонглировал личностями, чтобы запутать следы. Он скрывался в Общине, сам не осознавая, что она была прообразом приюта, где он вырос. И если такому, как Элберт, удалось найти соратников в детские годы, то и на этот раз он смог заручиться поддержкой. Фанатики, примкнувшие к лютену и желающие разбогатеть за счет безлюдя, – это казалось невозможным и все же осуществилось.

Привыкший к своей безнаказанности, Эл рисковал; он даже не побоялся притвориться Сильвером Голденом перед его сестрой. Заметила ли Прилс подвох или была настолько глупа, что не почувствовала притворщика ни под маской своего брата, ни под маской супруга? Если Элберт и мог сколько угодно обманывать госпожу Прилс, то не сумел бы скрыться от тех, кто знал о его силе притворщика. Наверняка он понимал, что этим выдаст себя, но не старался сохранить свою личность в тайне – ему просто требовалось выиграть немного времени, чтобы собрать достаточно сырья и покинуть город прежде, чем клубок распутается. И все же от его небрежной, издевательской игры сквозило желанием быть узнанным.

От такого количества мыслей кружилась голова. Снова и снова Флори прокручивала события прошлых дней, пытаясь найти объяснение всем загадкам: начиная с той ночи, когда в их фамильный дом ворвались четверо злоумышленников, и заканчивая тем моментом, когда Эл в порыве гнева признался, что убил Мео, скрываясь под маской Дарта. Было ли это правдой? Ей хотелось верить, что нет.

Вернувшись в Голодный дом, они первым делом устремились наверх, вызволять пленника из гардероба. Комната встретила их развороченной дверью – Элберт постарался. Шкаф оставался нетронутым и запертым на ключ; он долго не хотел проворачиваться в скважине, а потом и вовсе обжег Рина, наказав за настырность. Тот отскочил, скорчив болезненную гримасу, и затряс пальцами. Зато Офелия легко справилась с замком, еще раз подтвердив довод, что ладит с безлюдями. В шкафу, среди завесы разномастных платьев, они обнаружили здоровяка, только сейчас, с исступленным лицом и блуждающим взглядом, он уже не выглядел таким мощным и устрашающим. Он даже не сопротивлялся, когда Рин и Десмонд подхватили его под руки и потащили прочь, намереваясь доставить следящим.

Оставшись в доме втроем, они разошлись кто куда: Офелия побежала вызволять Бо из заточения в столовой; Дарт отправился осматривать хаос, который оставил после себя Элберт; а Флори скрылась в ванной, желая поскорее сменить мокрую одежду и согреться. Это была вторая бессонная ночь подряд, и она едва держалась на ногах. Горячая вода привела ее в чувство, хотя не смыла тревожные мысли.

Флори обошла дом и застала Дарта в библиотеке. С обреченным видом он взирал на окружающий погром: выдранная дверная ручка, опрокинутая лестница, пробившая в стене брешь, сметенные со стеллажей книги и сорванный рычаг, из-за чего вход в тоннели оказался закрыт. Бо уже исследовал комнату, обнюхивая каждый уголок, и фыркал, чуя чужой запах.

Офелия стояла на пороге, понурив голову. Видимо, чувствовала себя виноватой из-за того, что попалась на крючок притворщика. Флори не винила сестру, поскольку сама не знала, смогла бы она здраво рассуждать, первой увидев раненого Дарта, молящего о помощи.

– Мы все починим, – попыталась приободрить его Офелия.

– Безлюдя может перестраивать только его лютен. Не вздумайте ничего трогать, – строго сказал Дарт и вышел из библиотеки.

Флори поспешила следом и бесцеремонно юркнула в его комнату, словно так и полагалось. Она знала, какой вопрос гложет Дарта.

– Он соврал, чтобы сделать тебе больнее.

– Я уже не спрошу у Мео, что случилось на самом деле, – сквозь зубы процедил он, едва сдерживаясь. Остановился, вцепился в деревянный набалдашник кровати, будто боялся потерять равновесие. – Эл сказал правду. Мео никогда не открывал чужакам. Его дом – сокровищница, а он был самым осторожным человеком на свете. Для меня оставалось загадкой, как убийца попал в дом. Теперь я понимаю, что Мео впустил его через тоннели. Вот почему убегал через них и не искал защиты в моем доме. Он был уверен, что его преследую я.

Дарт ссутулился, осел на пол, закрыл лицо руками. Острые плечи задрожали от беззвучного плача. Флори почувствовала себя совершенно бессильной, не зная, что сказать и как помочь Дарту справиться с этой болью. Молчание казалось лучшим средством.

– Он погиб из-за меня.

– Если бы целью Эла был ты, он бы убил тебя.

– В мире есть вещи похуже смерти.

Флори вспомнила пронизывающий ветер на кладбище, запах промозглой земли и с каким глухим стуком она ударяется о крышку гроба; вспомнила выселение из дома, заточение в приюте и кислый смрад старых матрасов на койках; вспомнила тюремную камеру, острый край пуговицы, впившийся в щеку, и потные руки, блуждающие по ее телу… Глаза налились слезами, и Флори вдруг поняла, что ей необходимо рассказать Дарту о том, что случилось с ней. Она сделала глубокий вдох и выпалила:

– Я боюсь следящих, потому что когда меня арестовали…

Внезапно он прервал ее.

– Уходи.

Флори растерянно смолкла и услышала приглушенный звук, который прорывался на свободу сквозь стеклянные дверцы часов. Она посмотрела на циферблат: стрелка крутилась безостановочно, круг за кругом. Это гипнотическое движение привело ее в ступор.

– Вон отсюда! Прочь! – заорал Дарт, а затем, издав короткий полустон-полухрип, завалился на бок и мгновенно отключился.

Механический лязг шестеренок в звенящей тишине напомнил, о чем они совсем забыли. Вчера Дарт самовольно крутил стрелки, чтобы выбрать воплощение детектива, а утром снова перевел частности, чтобы стать жонглером для Ярмарки. Он знал, что его ждет, и даже приготовил для себя пузырек сонной одури – тот стоял на прикроватной тумбе. Флори сообразила, что нужно делать, и, схватив склянку с мутной жидкостью, вернулась к неподвижному телу Дарта. Достаточно было капли сонной одури, но дрожащие пальцы не слушались и никак не могли справиться с пробкой.

Одним молниеносным движением из ее рук выбили склянку, и та, отлетев, разбилась вдребезги. Неприятный травянистый запах тут же заполнил комнату. Флори вскочила на ноги прежде, чем ее успели схватить. Она бросилась к двери, где столкнулась с Офелией, прибежавшей на шум.

– Принеси сонную одурь! – воскликнула Флори и вытолкала сестру в коридор. Затем захлопнула дверь и ловким движением провернула ключ.

Она почувствовала приближение чего-то и успела увернуться. Фонарь пролетел мимо и врезался в зеркало. Раздался оглушительный грохот, град осколков посыпался на пол. Неудивительно, что в Голодном доме зеркала стали редкостью.

Дарт растерянно уставился на погром, будто уже забыл, что сам сделал это. На его лице проступило выражение какого-то сожаления и досады. Потом он упал на колени, подполз к разбитому зеркалу и стал собирать осколки, раня пальцы об острые края. Мелкие части он отбрасывал в сторону, а крупные крутил в руках, словно примерялся. Что бы ни задумал его воспаленный разум, Флори отчаянно ринулась к Дарту, чтобы остановить, но направленный на нее осколок заставил передумать.

– Верни ключ.

– Дарт, послушай…

– Я пожалуюсь директору.

Флори замерла и пролепетала:

– Тебе нужно отдохнуть, поспать.

Она слабо надеялась, что это сработает и успокоит его. Эффект оказался противоположным. Когда он вскочил, решительно сжимая в руках осколок, Флори вскрикнула и отпрянула. Одним прыжком Дарт догнал ее и прижал к стене. Объятая ужасом, Флори заглянула ему в глаза, пытаясь отыскать там тот задорный огонь и мягкую доброту, что отличали настоящего Дарта. Но эти угольно-черные бездны сверкали злостью и отчаянием.

– Даэртон… – позвала она и не узнала свой голос, который дрожал и звенел противнее дверного колокольчика. – Тебе нужно уснуть.

– Я не могу, – прошептал он. На миг его взгляд стал осмысленным и невыносимо печальным. Затем тринадцатая личность снова подчинила его разум и потребовала: – Отдай ключ!

Флори поняла, что выбора нет. Она протянула ключ и неожиданно для самой себя пропела:

Зажигает ночь огни, Заплетает мысли в сны…

Дарт замер и уставился на нее ошарашенно, словно она сделала что-то глупое, невероятное. Что если ее догадка все же верна, и ключ к личностям короткоименных скрывался в их детских воспоминаниях, слабостях, давних привычках? Флори решила проверить свои предположения и продолжила:

 
                        Если жизнь тебе мила – До рассвета спи, дитя.
 

Его нижняя губа дрогнула, словно Дарт собирался заплакать, но за этой гримасой последовал непроизвольный зевок. Обломок зеркала выскользнул из его ладони. Заунывный голос продолжил монотонный напев:

 
                        И не нужно горько плакать – Слезы правды не исправят.
 

Дарт медленно сполз на пол и, потянувшись к ней, взял за руку. Кровь от его порезов стала кровью на ее пальцах. Флори не отстранилась, а села рядом, чтобы он мог положить голову ей на колени. Свободной рукой она стала успокаивающе гладить его волосы.

 
                        Спи, дитя мое, усни, Ты пришло в жестокий мир,
                        Но пока ты на кровати,
                        То никто тебя не схватит.
 

Она допела колыбельную и завела ее по новой, словно сама была музыкальной шкатулкой из приюта. Она пела и пела, каждый раз все тише; прислушивалась к его дыханию, частому и нервному, словно Дарту не хватало воздуха. Постепенно оно замедлилось и выровнялось, хватка окровавленных пальцев ослабла, а тело отяжелело.

Внезапный стук в дверь мог все испортить, но к тому времени Дарт уже крепко уснул. Флори протолкнула ключ под дверь и вскоре увидела Деса, застывшего на пороге с пузырьком сонной одури в руках. Флори приложила палец к губам, жестом призывая не шуметь. Дес понимающе кивнул, оставил склянку на полу и беззвучно закрыл за собой дверь.

Флори устало выдохнула и завела колыбельную опять, хотя Дарт спал крепко, как ребенок, подложив ладонь под щеку. Наверно, в этой нежелательной личности он и был ребенком: тем двенадцатилетним мальчиком, который однажды попал к безлюдю и, разбившись изнутри на дюжину частей, потерял себя настоящего.

Пробуждение было долгим и мучительным. Флори ощутила, как нестерпимо ноет тело, пошевелилась и поморщилась. Онемевшие ноги жгло колкой болью, а Дарт продолжал безмятежно спать на ее коленях.