Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Риз кашлянул, пытаясь скрыть смятение.

– Что за игры, господин Лэрд? Давайте не будем тянуть время и обсудим главное: вы не получите сына, пока не выполните мои условия. Я понятно изъясняюсь?

Замолчав, он услышал за спиной шаги.

– Уолтон! Пролез в Делмар, как таракан, и качает права. Ты погляди-ка.

Ризердайн резко обернулся на голос, уже зная, кого увидит перед собой. В окружении удильщиков, преградивших путь к отступлению, стоял Браден. И на его плоском, будто прижатом прессом, лице играла отвратительная самодовольная ухмылка.

Глава 31
Дом Холфильдов

Дарт

Остовы безлюдей еще тлели, выпуская в небо тонкие змейки дыма. Глядя на них, Дарт и Рин скорбно молчали, будто стояли не на пожарище, а перед свежевырытыми могилами. Ферма была уничтожена, но вместо печали об утраченном Дарт чувствовал свободу. Больше никакого обмана, изнуряющих вылазок на остров, бессонных ночей и сокрытия украденных безлюдей. Все обратилось в пепел.

Теперь здесь пылал лишь закат.

Им не стоило задерживаться до темноты, однако четверо портовых грузчиков слишком долго провозились с рельсами, которые в конце концов соединили баржу и берег, точно металлические скобы. Остальное было заботой домографа и лютена.

Не впервые на остров доставляли безлюдей, но еще никогда это не проходило в таком напряжении. За день слухи разлетелись по городу, и о нападении Дикого дома знал любой, даже самый незаинтересованный житель Пьер-э-Металя.

В прочной сети из веревок, пропитанных маслом шалфея, безлюдь не представлял угрозы, и все равно грузчики опасливо сторонились его. Зато домограф в их глазах выглядел бесстрашным героем: успокоить разъяренную махину, в одиночку увести ее за черту города, да еще взять под опеку – мало кто мог решиться на такое. Вероятно, для несведущих людей его успех был чудом или необъяснимым фокусом, тогда как на самом деле за этим скрывался четкий алгоритм, проверенный на практике, изложенный на бумаге и старательно вызубренный. Масло шалфея успокаивает безлюдей, прочная оплетка ограничивает движения, приманка привлекает внимание и укрощает строптивый нрав.

Дикого безлюдя, хищного и прожорливого, прельщали пернатые. Его нападение на Северных землях было инстинктом охотника. Летающий дом едва не стал крупной добычей, отделавшись пробоиной в крыше и прореженным оперением.

Рин воспользовался этим наблюдением, чтобы увести безлюдя из Общины, а теперь управлялся с ним при помощи пары гусиных тушек, за которыми Дикий дом последовал на сушу. На острове он мог чувствовать себя свободно и при этом не угрожать местным птичникам. Единственное, чего они не учли, – запах дыма и пепла, пугающий безлюдя. Пришлось повозиться и «скормить» ему приманку. К моменту, когда безлюдь успокоился и позволил ослабить узлы на оплетке, баржи и след простыл, а их ждала хлипкая лодка, покачивающаяся на волнах. На ней они перебрались на другой берег, где скрывался ход. Уже не тайный, – отметил Дарт с разочарованием.

После их побега из лагеря удильщики быстро отыскали лаз в «Ржавой цапле». Сам того не осознавая, Дарт привел их сюда, и пусть никто не пытался его обвинить в этом, он испытывал угрызения совести. Спасая Флори и Деса, он действовал неосмотрительно, чем подставил под удар ферму.

Удильщики появились на острове в ночь Дево, чтобы забрать единственного безлюдя, представлявшего для них ценность.

С самого начала Дарт не придал значения словам подставного Аластора Доу, который интересовался судьбой Ящерного дома, поверив напыщенной речи о расправе за отца. Если бы он раньше узнал настоящую историю сбежавшего наследника Общины, то смог распознать ложь и понять истинные мотивы удильщиков. Месть предназначалась домографу, а безлюдь был нужен им целым.

С исчезновением Ящерного дома открылась и более серьезная правда. Эверрайн, наконец, понял, зачем взломали архив и что пропало: письма, компрометирующие господина Брадена, – владельца столичной фармацевтической компании, которая выкупила все запасы яда, добытого в опасном безлюде. Позже Браден обратился напрямую, справился о судьбе Ящерного дома и захотел приобрести его. Но сделка не состоялась. Фактическим владельцем безлюдя был Хоттон, и он запретил вести дела с Браденом. О причине такого решения Рин мог лишь догадываться, а свой отказ объяснил официальными бумагами, подтверждающими, что Ящерный дом разрушен как опасный образец. Возможно, на том история и закончилась бы, не появись Рин в Делмаре, да еще в обществе Ризердайна, владеющего самыми ресурсными и доходными безлюдями. Все выглядело так, будто готовится крупная сделка, и Браден посчитал, что Риз Уолтон, вышедший из семьи перекупов, продолжил традиции предков.

Браден не мог действовать в открытую: Хоттоны и Эверрайны относились к неприкосновенным аристократам, а пятнать свое имя столичный делец не желал. Удильщики сделали все руками фанатиков. Это противостояние подставило под сомнение репутацию Рина и настроило против безлюдей всех: и городскую власть, и простых жителей. Только Эверрайн мог заподозрить Брадена, но без доказательств выступать против него было бессмысленно. По документам Ящерного дома не существовало, и все обвинения рассыпались об этот факт. Браден оставался недосягаемым противником, прибравшим к рукам ценного безлюдя.

Рин принял свое поражение спокойно и смиренно, словно уже исчерпал запас дозволенных эмоций. Единственное, что изменилось в нем, – внешний облик. Минувшие сутки он провел в заботах, не позволявших обеспокоиться состоянием одежды и отсутствием сна. Рубашка с закатанными рукавами была изрядно измята, брюки – испачканы на коленях. От усталости его лицо сделалось серым холстом, на котором отчетливо проступили лиловые полукружья под глазами. Дарт подметил это, когда они выбрались из подпола в номере «Ржавой цапли», где горела лампа. Будь в комнате еще и зеркало, он бы убедился, что сам выглядит не лучше.

Обычно Дарт добирался пешком: от деревни до Корень-дома, а затем через тоннели. Весь путь занимал у него около часа и уже не казался таким изматывающим, как в первую неделю. Тем не менее автомобиль, оставленный на задворках трактира, пришелся кстати. Целый день Дарт не вспоминал о ране в груди, но к вечеру уже не мог игнорировать ноющую боль. Шрам постепенно заживал, кожа вокруг него стягивалась и зудела; ощущение было не из приятных, но это оказалось лучше, чем лежать с дырой в груди.

Дарт хотел поскорее вернуться домой, рухнуть в постель рядом с Флори, обнять ее и забыться крепким сном без всякой сонной одури. Заманчивая фантазия, увы, не имела ничего общего с тем, что его ждало. После вечерних известий от Ризердайна Флори немного успокоилась, но не перестала волноваться о сестре, а потому загрузила себя работой с безлюдями. Ей помогала Фран, и вместе они обладали таким упрямством, что проще было уговорить время пойти вспять, нежели убедить их отложить дела. А Дарту вместо сна предстояло разобраться с тровантами: дождаться, когда они высохнут и вернутся в первоначальную форму, чтобы затем переправить их на остров. Рин предложил укрепить берег, раз уж девать их некуда.

На обратном пути они устало молчали, и только когда автомобиль остановился у края Зыбня, Рин осмелился заговорить:

– Прости, что поручаю это тебе, но… ты не мог бы спросить Деса о сестре Чармэйн? Кто-то ведь должен… похоронить их.

Было заметно, что ему неловко, но им так или иначе пришлось бы обсудить это и позаботиться обо всем самим. Дарт пообещал, что займется поисками Габриэль, а Рин взял на себя расходы. На прощание последний обронил неловкое «спасибо», но Дарт сделал вид, что не услышал. Он согласился помочь ради Деса, а не потому, что безропотно выполнял любое задание домографа.

С тех пор как Корень-дом превратился в перевалочный пункт, у Дарта появился ключ от двери, и безлюдь стал принимать его за своего лютена. Встречал его треском неотесанных досок и скрежетом ржавых петель, призывно гудел, требуя внимания, а вдогонку, в знак серьезной обиды, выпускал полчища древоточцев. Приходилось действовать быстро, чтобы прошмыгнуть в подземный ход. В этот раз он помедлил, и один жук почти заполз ему под штанину. Сыпля ругательствами, Дарт стряхнул его с ноги и поспешил вглубь тоннеля. Здесь, в темноте, под низкими сводами он чувствовал себя спокойнее, чем на острове.

Каждый поворот и петляющий коридор были ему знакомы, и когда он внезапно заметил вдалеке мерцание, то сразу определил, что эта ветка ведет из Рогатого дома. Дарт зашагал на свет и своим внезапным появлением напугал Бильяну. В одной руке она держала фонарь, в другой – заполненную доверху корзину с обычным для травницы скарбом. Кажется, она перетащила из своего безлюдя все запасы и теперь возвращалась обратно. Ее лицо, исчерченное линиями морщин, выглядело устало-печальным.

– Столько хлопот с пострадавшими. – Бильяна покачала головой. – Но, главное, все идут на поправку.

– Ты и полумертвого исцелишь, – сказал Дарт, благодарно улыбнувшись, и потянулся к корзине в ее руке: – Давай донесу.

Наверно, Бильяна предпочла бы избегать его как можно дольше, отсрочивая момент, когда ей придется объясняться. Странно, подумал он, что внезапное признание не сблизило их, а оттолкнуло друг от друга.

Тяжело вздохнув, Бильяна все же отдала свою ношу и торопливо зашагала дальше, будто надеялась убежать и затеряться в хитросплетениях подземных ходов. Чтобы заполнить напряженную тишину или, что вероятнее, не позволить опасным вопросам прозвучать раньше времени, она первой завела разговор. Ее интересовало все: напавший на поселение безлюдь, состояние Деса и судьба удильщиков, которые сбежали из Общины до приезда следящих. Синим мундирам пришлось довольствоваться только одной пойманной рыбой, зато в серебряной чешуе. Аластора Доу – вернее, того, кто им прикидывался, – фанатики схватили сами, обвинив во всех несчастьях, обрушившихся на их долю. Общинная земля была осквернена кровью невинных жертв и диким безлюдем, принесшим с собой разрушения.

Дом с оранжереей встретил Бильяну дребезжанием стекол, выражающим радость, нетерпение и томительное ожидание. Дарт провел здесь много времени и успел заучить повадки безлюдя, принимавшего его с неизменным радушием. Прежде он не задавался вопросом, чем заслужил такое отношение, но теперь задумался о том, что кровное родство с лютиной сделало его своим для этих стен.

Бильяна попросила оставить корзину посреди коридора и добавила, что устала после бессонной ночи, явно желая выдворить Дарта вон. Впервые его выгоняли отсюда. Он растерялся и послушно опустил корзину на пол, но при виде Бильяны, торопливо шагающей к двери, чтобы скрыться, почувствовал такую обиду, что ему хотелось закричать. В следующее мгновение он это и сделал.

– Мама!

Слово, размноженное эхом, показалось чужим и вовсе ей неподходящим. Оно вырвалось случайно, будто по ошибке. Дарт не понимал, каким образом привычное имя Бильяна вдруг превратилось в то, что он ни разу не произносил вслух.

Она остановилась, но не обернулась, застыв, точно каменное изваяние. Ее длинная седая коса вилась по спине подобно серебристому плющу. И это странное оцепенение продлилось так долго, что Дарт почти поверил в иллюзию. А потом раздался голос:

– Выпьем чаю.

В ее интонациях не звучало ни вопроса, ни приглашения. Бильяна просто смирилась с неизбежным и исчезла за дверью, словно торопилась накрыть на стол.

Дарт не стал догонять ее и задержался, прежде чем пойти следом. На кухне Бильяны не оказалось, а стол, заполненный пучками сухих трав, совсем не был расположен к чаепитию. С чувством, что его обманули, он растерянно потоптался, оглядывая пустую комнату, и уже собрался уходить, когда Бильяна нарисовалась в дверном проеме. Небольшая жестянка, которую она сжимала в узловатых пальцах, выглядела точь-в-точь как коробка с печеньем, и, судя по ее невзрачному виду, лакомство внутри успело испортиться трижды.

Не говоря ни слова, Бильяна прошествовала к столу, по-хозяйски сдвинула травяные пучки, а на свободное место водрузила коробку. Дарт не удивился, если бы оттуда выпрыгнул шут на пружине. Подобные шарманки с чревовещателями использовали ярмарочные зазывалы. Но сейчас Дарт хотел выслушать мать, а не пялиться на ржавую жестянку с вмятиной на крышке.

Бильяна опустилась в кресло с яркой заплаткой на подлокотнике, жестом пригласив занять место напротив, и Дарт сел.

– Ты хотел поговорить.

– А ты – нет?

– Молчание входит в привычку. Да и не говорят о таком после стольких лет…

– У правды нет срока давности, – отчеканил он и невольно скользнул взглядом по старой коробке с печеньем.

Бильяна печально улыбнулась.

– Ты так на него похож…

– На отца? – В горле стало сухо, Дарт сглотнул. Еще одно чужое, непривычное слово. – Расскажи о нем.

Бильяна помедлила с ответом, поглаживая свою бархатную накидку. Казалось, ткань вот-вот дрогнет под ласковыми руками и замурчит.

– Он жил в Голодном доме.

– Был лютеном?

Ее пальцы нервно сжали складки бархата. Прямая и натянутая, словно леска из оранжереи, Бильяна всем своим видом выражала напряжение и, кажется, боль. Каждый ответ она начинала с надсадного вздоха, будто тяжесть поднимала.

– Нет, хотя порой я думала, что он тоже служит дому. Только его служба, в отличие от нашей, была добровольной. – Она помолчала, опустив глаза, а потом тихо произнесла: – Диггори. Диггори Холфильд.

Дарт знал это имя и за годы, проведенные в Голодном доме, встречал повсюду: в старых бумагах и расходных книгах; в мозаике, украшавшей полы балкона, пока тот не рухнул; в инициалах, вышитых на подкладе пиджака; в гравировке напольных часов, превращенных в частности… Диггори Холфильд вписал свое имя в историю фамильного особняка. Целая полка была занята архивными бумагами, из которых стало известно, что некогда семейство владело виноградниками и винодельней, а после тратило семейный фонд, поддерживая его лишь за счет земельной ренты. Диггори Холфильд вел дела скрупулезно и с невероятной дотошностью. Его многочисленные записи Дарт читал вместо книг, находя в этом куда больше простора для фантазии. Никогда не имея своих денег, он с интересом изучал расходы Холфильдов и представлял их быт: сколько они тратили на содержание дома и прислугу (щедрые люди!), сколько – на еду и алкоголь (вот так аппетиты!), а сколько на услуги портных (какая расточительность!). Списки счетов могли многое рассказать о жизни целой семьи, а Диггори Холфильд, отличаясь наблюдательностью, особенно по части финансов, кропотливо фиксировал хронику событий в числах. Праздники и болезни, радостные приобретения и вынужденные траты, пристрастия и одержимости членов семьи – все отражалось в его записях. Крупные суммы он обводил чернилами, а те, что относил к необоснованным, излишним, помечал знаком вопроса или словом «подозрительно». Потому Дарт и прозвал Диггори Холфильда детективом. В детстве он считал его чудаком и занудой, а сейчас нередко полагался именно на эту личность, даже не догадываясь, что скрывается за ней. Он жил в доме своих предков, читал их жизнь по расходным книгам и с годами все больше становился похож на отца.

Проклятие, это действительно происходит с ним?!

В растерянности он перевел взгляд на Бильяну. Казалось, их неловкому молчанию не будет конца, но вот она распрямила плечи и продолжила:

– В городе меня знали как травницу, и лишь самые отчаянные осмеливались прийти, чтобы обратиться за помощью. Пока нужда не приводила их к моему безлюдю, все считали меня ведьмой или шарлатанкой, и, даже принимая из моих рук спасительное снадобье, платили недоверием и сомнениями. Но Силиция Холфильд пришла с надеждой. Ее отца мучили страшные мигрени, и она искала любое средство, способное облегчить боли. Мои травяные отвары подействовали, с тех пор я регулярно готовила их, а Силиция навещала меня. Ей нужен был друг, который мог хранить секреты. Лютина-затворница подходила на эту роль как никто другой. Со мной делились всем: домашними проблемами, семейными распрями и сокровенными тайнами. Когда Силиция родила младшего сына, наши встречи прекратились, а мне пришлось самой ходить в дом Холфильдов. Там я и встретила Диггори, хотя прежде не раз слышала о брате подруги.

Он разительно отличался от остальной семьи. Внимательный и проницательный, он быстро разгадал мои чувства, а ответил на них только годы спустя. Мы оба знали, что счастливой эта история не будет, и почти смирились с одиночеством. Но любовь, как известно, не спрашивает дозволения, не выбирает подходящий момент. Наш роман пришелся на время между двумя трагедиями, не продлившись и года. Силиция потеряла двух сыновей: вначале из-за роковой ошибки погиб старший, а после несчастный случай забрал и младшего. Какая мать переживет такое горе? Она увядала на глазах, мои снадобья лишь ненадолго облегчали ее страдания. Диггори увез ее к столичным врачевателям, из дома, где все напоминало о потрясениях, где скорбь въелась в стены и медленно уничтожала Силицию.

Вскоре я узнала, что ношу под сердцем ребенка. Для всякой лютины это приговор. Я понимала, что могу попасть на виселицу, и боялась, что Диггори осудят за связь с лютиной. В те годы нас и за людей-то не считали. Я должна была избавиться от ребенка, но не смогла пожертвовать ни одним из нас. Страхи и сомнения вынудили меня отправить Диггори письмо. Он оставил адрес на случай, если дома возникнут какие-то сложности, и вряд ли мог представить, что получит от меня такую весть. Несмотря на обстоятельства, его ответ подарил надежду на лучшее. Он обещал, что вернется через пару недель и позаботится о нас.

Я поверила ему и продолжала верить даже после того, как он не сдержал слово. Силиции стало хуже, и Диггори был вынужден остаться с ней. Молясь за всех нас, я терпеливо ждала. Диггори было уже под сорок, он хотел дать тебе семью, кров и достойное имя. А я бы могла как прежде приходить в ваш дом, наблюдать, как ты растешь, и быть рядом, продолжая службу лютиной.

Увы, ни одно его обещание и ни одна моя надежда не сбылись. Спустя несколько недель он написал, что подхватил островную лихорадку.

Бильяна прервалась, потянулась к жестяной коробке, украшенной золотым растительным орнаментом, и достала стопку писем. Затем перебрала их, точно колоду карт, и скинула себе на колени несколько запечатанных зеленых конвертов, а остальные отдала Дарту – на, мол, сыграем партию. Цвет их за долгие годы потускнел, но еще сохранил узнаваемую синеву и нацарапанные острым пером буквы. Витиеватым, как орнамент, почерком, знакомым Дарту по расходным книгам, были выведены имя и город, подтверждающие все сказанное.

– Шли недели, а он не возвращался и больше не присылал писем, – продолжила она, нервно перебирая в руках зеленые конверты. – После новости об островной лихорадке я места себе не находила, хотела сорваться и бежать в Делмар, чтобы спасти тех, кого любила. Но я осмелилась лишь на то, чтобы обратиться к Холфильдам. Никто из них не озаботился судьбой Диггори, все только облегченно выдохнули, когда он уехал. Как дети, оставленные без присмотра, они увлеклись каждый своей игрой, дорвавшись до свободы и денег.

Я утешала себя тем, что отсутствие вестей лучше, чем плохие вести, и ждала. Скрывать положение становилось все труднее. Я боялась, что мой обман разоблачат и все кончится виселицей. Я рисковала каждый день, пока носила тебя под сердцем. Когда живот подрос и всякая одежда перестала его скрадывать, я заперлась в безлюде. О нас заботился Гонз: приносил еду и поддерживал мою ложь о страшном недуге. Из-за его убедительных рассказов домограф и сунуться ко мне не смел. Благодаря Гонзу нам удалось сохранить тайну твоего рождения.

Несколько недель мы были вместе: я качала тебя на руках и пела колыбельные о далеком море, теплом доме, который тебя ждет, и о том, что скоро твой отец вернется. Мне казалось, что так я успокаиваю младенца на руках, но эта наивная сказка действовала и на меня, пока не…

Бильяна прервалась на полуслове и выложила на стол четыре конверта сургучными печатями вверх – по несколько на каждом. Лишь тогда Дарт понял, что принял за неотправленные письма те, что вернулись обратно, не найдя получателя.

– Гонз регулярно проверял Плавучую почту, чтобы не пропустить послание из Делмара. Но в этот раз он принес мои письма. Их не смогли доставить, поскольку съемные комнаты заняли другие жильцы. Никто не знал, что случилось с предыдущими постояльцами. Но, едва увидев эти конверты, я поняла, что все кончено.

Не помню, как оказалась у дома Холфильдов. Ноги сами принесли меня к ним. Я пришла к твоим родственникам по крови, чтобы поделиться главным секретом и самой большой болью. На этот раз меня даже на порог не пустили. Наверное, я была слишком напориста, чем разозлила Дору. Она заявила, что Холфильды не примут чужого выкормыша, и пригрозила доложить обо мне кому следует, если я не оставлю их в покое. Богатые семьи всегда остро реагируют на появление лишних наследников. Бросаются как собаки, у которых отнимают последнюю кость. Я наблюдала это и раньше, когда служанка Холфильдов родила близнецов от Донована, твоего дяди. Спустя годы эта женщина, принятая в лоно семьи, покинула город, увезя с собой не только детей, но и приличную часть состояния, причитающуюся сыновьям. Холфильды боялись, что со мной это повторится, а я, утратив доверие, больше не надеялась на их помощь. Подумывала сбежать, но вовремя сообразила, что это опасно. Уже настала зима, ты был совсем малыш. В такой холод я не могла скитаться с младенцем на руках. Долгие недели носить тебя под сердцем, а потом загубить? О нет. И я не нашла ничего лучше, чем отдать тебя в приют.

– Правильно. Так поступают со всеми нежеланными детьми.

Впервые за весь разговор Бильяна посмотрела на него, и Дарт заметил, что ее серые глаза блестят от подступивших слез.

– Ты был желанным и любимым ребенком, – сказала она твердо, точно каждым словом забивала гвоздь в доску, чтобы похоронить все его сомнения. – Прочитай письма, в них все: радость от известия, слова любви, мечты о будущем…

– Нет. Я не буду читать вашу переписку. – Он сложил конверты обратно в жестянку и неожиданно для самого себя спросил: – Ты плакала, когда меня отдавала? – Заметив ее замешательство, он пояснил: – Сторож в приюте часто рассказывал о той ночи, когда ты принесла меня. Я слушал все как местную байку, вначале принимая за правду, а потом спотыкаясь о красивую выдумку про слезы-льдинки, застывшие на щеках. Я был уверен, что никто не плачет, когда избавляется от обузы.

– Не говори так! – выпалила Бильяна и тут же разочарованно выдохнула. Взметнулась и опала, точно потревоженная ветром занавеска. – Я не избавлялась от тебя, а спасала. И, да, я плакала, расставаясь с тобой, потому что не такой судьбы мы желали нашему сыну.

Осознав, что брошенные в сердцах слова обидели ее, Дарт виновато опустил голову.

– А отец? Ты знаешь, что с ним случилось?

– Нет. Но я уверена, что, будь он жив, то обязательно исполнил бы обещание. Он бы не оставил нас.

– Зато это с легкостью сделали все остальные Холфильды.

– Они боялись принять еще одного человека в семью. Когда Диггори уехал, дела у них не заладились. Некому было заниматься домом и счетами.

– Зачем ты защищаешь их? После того, как они обошлись с тобой, с нами…

Бильяна тяжело вздохнула и пожала плечами.

– Наверное, потому что все они давно лежат в земле. А ты здесь, передо мной. Разве мне есть на что жаловаться?

Дарт не нашел что сказать на это и коротко улыбнулся, что, пожалуй, больше походило на нервный тик. Бильяна принялась медленно складывать конверты обратно в жестяную коробку, выигрывая минуту на размышления, а после все же решилась сказать:

– Забери письма. Они подтвердят мои слова.

– Я и без них верю тебе.

– Да не о том я. Ты сможешь доказать родство с Холфильдами.

Когда он сказал «нет», Бильяна посмотрела на него как на умалишенного, которому требовалось объяснять элементарные вещи.

– Дом станет твоим. Ты вернешь себе имя, освободишься от службы. Разве не этого ты хочешь?

Он покачал головой. На словах все звучало так легко, словно ему раздали выигрышные карты, и достаточно было выложить их на стол, чтобы одержать победу.

– Не такой ценой. Из писем ясно, кто мой отец и кто моя мать. Протокол по-прежнему действует, так что спрячь эту жестянку понадежнее. И забудем про нее.

Лицо матери озарилось ласковой, полной любви и утешения, улыбкой.

– Как же ты на него похож.

Под сводами подземных коридоров эхо шагов звучало глухо и назойливо, будто муха, пойманная в банку. Вскоре от быстрой ходьбы в груди запекло, и прерывистое дыхание с примесью хрипа напомнило Дарту о том, что его организм еще слишком слаб после исключения. Но остановиться он не мог, его преследовали мысли о Холфильдах: тех, что не озаботились судьбой Диггори и Силиции, не узнали об их смерти и не похоронили, как полагается; тех, что отвернулись от Бильяны, бросив ее в беде с ребенком на руках, и отказались от него.

Гнев кипел в нем, но у этого чувства не было выхода. Все, кому оно предназначалось, давно умерли, не осталось никого, кто принял бы расплату за содеянное. Никого, кроме…

Дарт ускорил шаг. За считаные минуты оставив тоннели позади, он прошел через скрытую дверь в библиотеке. Безлюдь встретил его темными комнатами и сквозняками, отчего в доме было неуютно и промозгло. Стены глухо затрещали, выражая беспокойство. Никогда прежде ему не приходилось так часто и надолго расставаться со своим лютеном.

Дарт стрелой промчался по коридору в маленькую комнату у лестницы. Оказавшись перед дубовым шкафом, он распахнул дверцы с такой силой, что едва не сорвал их с петель. Гардероб покачнулся, что-то незримое и живое заерзало в глубине, скрытое плотной занавесью: дорогие ткани, тонкое кружево, искусная вышивка – если собрать деньги, потраченные на эту роскошь, монеты заняли бы все пространство.

Когда Диггори Холфильд уехал, Дора стала полноправной хозяйкой дома и семейного фонда, растратив его на свой гардероб. Вот что имело для нее ценность – расшитые камнями тряпки.

– Привет, Дора! А вот и я, тот самый выкормыш.

Резким движением он сдернул платье с вешалки и швырнул на пол. Зеленые ленты метнулись следом, пытаясь помешать, но угодили в ловушку. Дарт выдернул их, точно сорняки, и под истошный крик, раздавшийся из шкафа, схватил следующее платье. Ткань с треском разошлась по швам, тонкое кружево отделилось от подола и превратилось в скомканную тряпку под грязными ботинками. Ожидая той же участи для себя, оставшиеся на вешалках платья тревожно зашевелились, закачались как от сильного ветра, и ремешок с латунной пряжкой, плетью взметнувшись из глубины шкафа, саданул Дарта по щеке. Пощечина от призрака? Ну-ну. Это не остановило, а лишь разозлило его. Он не успокоился, пока не опустошил гардероб и от того не осталась одна деревянная коробка, похожая на гроб. Сам дух-лауру был невидим, однако следы выдавали его присутствие: крошки печенья на нижней полке, распотрошенный мешочек саше, лавандовая труха, забитая в щели, и царапины на деревянной поверхности. При жизни Дора была так привязана к платьям, что не смогла расстаться с ними даже после смерти, и ее привидение до сего дня жило здесь, рядом со своими сокровищами, а Дарт воспринимал их частью безлюдя – неприкосновенной территорией, в которую нельзя вторгаться.

Он сгреб в охапку ворох тканей и поволок к окну, выходящему во двор.

– Вон из моего дома! – выпалил Дарт и вытолкал разноцветное месиво в темный провал.

Этого было мало. Он метнулся на кухню и вскоре обзавелся необходимыми средствами для мести: керосиновым фонарем и спичками. Платья Доры вместе с памятью о ней должны сгореть.

Выйдя во двор, Дарт едва не столкнулся с пораженной Флори. Она видела безжалостную расправу над платьями и хотела узнать, в чем дело.

– Ты что творишь?

– Избавляюсь от мусора.

Он решительно двинулся к вороху нарядов, вокруг которых уже крутился любопытный Бо.

Флори поспешила следом, надеясь вразумить его:

– Ты так дом спалишь!

Он не хотел объяснять, что все предусмотрел, когда метался по кухне в поисках спичек, и продолжил сбивать платья в один ком, чтобы перенести его в дальний угол двора и развести костер там. После затяжных дождей почва раскисла, трава стала похожа на влажную губку, а стены тровантов укрепились и выросли – в таких условиях огонь не мог распространиться.

– Все под контролем! – заверил Дарт, прежде чем плеснуть керосин на груду платьев.

Чиркнули спички. Одна за отца, вторая за мать, а третья за него – за ту семью, которой они не стали. Огонь вспыхнул мгновенно.

Едкий дым поднимался ввысь, раскаленные камни трещали, а жадное пламя, поглощая ткань, разгоралось все сильнее. Каждый раз, касаясь тровантов, оно шипело и рассыпалось на искры. Дарт потерял счет времени, наблюдая, как сокровища Доры обращаются в пепел. Все это время Флори стояла рядом, онемевшая от удивления.

– Считаешь меня психом? – спросил он, не отрывая взгляда от костра.

– Просто поражаюсь, почему такой стойкий и сильный человек вдруг сорвался на платья…

Дарт не сдержал нервного смешка. Со стороны его поведение и впрямь выглядело странным, даже пугающим. И пока тряпье из шкафа догорало, он рассказал ей правду: о своих родителях, фамильном доме, семье и обстоятельствах, отнявших у него все это. Когда же он, наконец, затих, сам не веря своим словам, Флори крепко обняла его и уткнулась носом в изгиб шеи, как будто хотела поцеловать, но в последний момент передумала. Она не проронила ни слова, и все-таки Дарт понял послание, заключенное в ее прикосновениях: ни к чему испытывать ненависть, когда есть любовь.

Флори была его лекарством, сильнодействующей одурью, вышибавшей все мысли из головы. Но стоило ему отвлечься от нее, и в беспокойном сознании снова вспыхнули воспоминания о минувшем дне – слишком сложном, чтобы отпустить его так быстро.

Дарт лежал неподвижно, слушая мерное дыхание Флори, спящей рядом, и разглядывал балдахин, зависший над кроватью, точно грозовое облако. Теперь, на что ни глянь, он задавался вопросом, кому принадлежала та или иная вещь. По чьей прихоти повесили балдахин, откуда взялись часы с маятником, и кто подобрал портьеры противно-землистого цвета.

Осторожно, боясь разбудить Флори, он выбрался из постели, натянул одежду, горько пахнущую дымом, и спустился на первый этаж. Сонный Бо поплелся за ним, надеясь, что путь лежит на кухню и ему среди ночи перепадет лишняя порция еды. Но все его мечты растаяли, когда хозяин юркнул под арку и скрылся за дверью хартрума.

Изводя себя душевными терзаниями и мыслями о прошлом, Дарт осознал, что в истории с семейно-любовными узами все забыли о важном свидетеле.