Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 280 (всего у книги 350 страниц)

– Что бы вы сейчас хотели сказать тем, кто ждёт вас на Земле? Вашим семьям. Тем, кто слушает вас по радио. Тем, кто собрался у экранов телевизоров.

Сергей ответил не сразу. Несколько секунд прошли в потрескивании эфира. Потом он сказал:

– Что мы их слышим. Чувствуем их поддержку. Помним, что за нашей спиной дом, люди и наша страна. Это придаёт нам сил идти дальше. Что касается наших семей… Уверен, они нас сейчас тоже слышат, поэтому хотим напомнить им, что мы любим их и скоро вернёмся домой.

Катя на этих словах опустила глаза, её щёки порозовели. Если бы она продолжила смотреть прямо перед собой, выдала бы всё, что чувствовала в эту минуту. А так только улыбнулась чуть сильнее и провела большим пальцем по краю сумочки, будто разглаживая невидимую складку.

Затем снова заговорил Гагарин:

– Хочу добавить, что здесь, на Луне, отчётливо осознаёшь цену обычных земных вещей, на которые не всегда обращаешь внимание в быту. Голоса родных, запах дома, цветущее дерево под окном, хлеб на столе. Всё это часто не замечаешь, пока не улетишь слишком далеко от дома. Хочется сказать каждому человеку в мире: цените нашу планету. Она более хрупкая и маленькая, чем нам кажется. И её нужно беречь.

На этих словах зал разразился аплодисментами.

Керимов, получив знак закругляться, сказал:

– Товарищи, время на исходе. Последний вопрос.

– Что вы будете делать дальше, когда вернётесь с Луны?

На этот раз ответил снова Сергей.

– Работать, – сказал он. – Мы ещё не закончили. С Луной мы только познакомились, а впереди нас ждут ещё и Марс, Венера и… кто знает, может, и другие планеты.

Связь после этого ещё несколько секунд держалась, потом пошли помехи, треск, короткие обрывки слов, а потом и вовсе пропала. Кто-то из техников сделал знак рукой, и Керимов сообщил о завершении прямого включения. Но его уже почти не слушали. Все пребывали в своих мыслях, находились под впечатлением от услышанного.

Когда звук окончательно стих, зал несколько мгновений сидел молча, будто не до конца веря, что это всё произошло на самом деле и теперь закончилось. А потом кто-то встал. За ним другой. Потом третий.

И только после этого грянули аплодисменты. Сначала нестройные, неуверенные. Потом всё плотнее, громче.

Катя тоже поднялась. Но не хлопала. Просто стояла, глядя на экран, где уже не было изображения Луны. Она улыбалась, а в уголках её глаз поблёскивали слёзы.

Василий Игнатьевич повернулся к Королёву. Оба молчали. Потом Королёв устало, как-то по-стариковски провёл ладонью по лицу и сказал негромко, так, чтобы услышал его только друг:

– Ну вот. Теперь почти можно сказать, что я выполнил свою миссию.

Василий Игнатьевич коротко кивнул.

Но оба они прекрасно понимали, что ещё ничего не закончено. Сначала надо было вернуть мальчишек домой.

От автора: Друзья! Прежде всего поздравляю вас с Днём космонавтики. 65 лет прошло с тех пор, как человек впервые покинул свою колыбель и вышел в открытый космос! С тех пор случилось множество ярких событий и открытий. Верю, что впереди нас ждут не менее грандиозные свершения.

Также поздравляю всех со светлым днём Пасхи.)

А ещё хочу сказать, что ближе к полуночи вас ждёт ещё одна глава и эпилог. И на этом история Сергея Громова подойдёт к концу. С чем я себя и вас тоже поздравляю.) Это был длинный и долгий путь. Но, надеюсь, вам было так же интересно, как и мне.

Глава 25

Земля к этому времени почти полностью заполнила собой иллюминатор.

Сначала, после Луны, она продолжительное время казалась нам далёкой. Потом, по мере нашего приближения, начала понемногу расти. Я смотрел на неё и буквально физически ощущал приближение к дому.

Казалось бы, можно было уже выдохнуть после того, что мы пережили. Починили модуль успешно, взлетели без проблем, состыковались. Обратная дорога к Земле тоже прошла без происшествий. В общем, всё самое скверное будто бы осталось позади.

Но я ощущал какую-то смутную тревогу. В груди будто засел беспокойный червячок, который ворочался там и неприятно щекотал нутро.

К тому же я слишком хорошо знал цену подобным мыслям. Стоит лишь человеку раньше времени решить, будто невзгоды закончились, как жизнь тут же норовит напомнить ему, что он опять поторопился с выводами.

Поэтому мы не расслаблялись.

Корабль уже был приведён в нужную конфигурацию. Всё лишнее, что должно было быть сброшено перед входом в атмосферу, приготовили к отделению.

С Земли шли команды. Мы подтверждали выполнение или проверяли, или сверяли. Всё это мы давно знали наизусть, но таков был протокол.

– «Рубин», я «Заря». Подтвердите готовность к разделению отсеков и входу в атмосферу.

– «Заря», я «Рубин». Готовность подтверждаем, – ответил Гагарин и приготовился к следующему шагу.

Пауза.

– Разделение, – сказал Волынов.

Юрий Алексеевич подтвердил команду, и мы приготовились ощутить привычный толчок.

Он последовал, но какой-то не такой.

Не то чтобы слабый. Просто… странный по моим личным ощущениям. Как будто что-то сработало, но не до конца. Я это почувствовал ещё до того, как успел осмыслить. А потом увидел на панели несоответствие, и внутри у меня всё неприятно засосало под ложечкой.

После штатного отделения несколько индикаторов должны были погаснуть сразу. Но они не погасли.

Несколько секунд я подождал, надеясь на небольшой сбой. Но они продолжали гореть.

– Юра, – проговорил я очень спокойно, приняв неизбежное. – Подожди.

Он повернул голову:

– Что?

– Не всё ушло.

Юрий Алексеевич перевёл взгляд на панель. Волынов тоже.

Несколько секунд никто ничего не говорил.

– Может, запаздывает? – спросил Волынов.

Очень хотелось бы. Но нет.

Если бы это была просто задержка по индикации, я бы и сам за неё с радостью ухватился. Но ситуация была знакомая. Такое уже случалось в истории космонавтики. Тогда агрегатный отсек не ушёл полностью, а потом начал тащить за собой спускаемый аппарат, превращая нормальный вход в атмосферу в опасную авантюру.

– Хвост висит, – сказал я. – Похоже, агрегатный отсек не отделился полностью.

С Земли как раз запросили подтверждение штатного разделения. Юрий Алексеевич отвечать сразу не стал. Сначала посмотрел на меня.

– Уверен?

– Да.

– Почему?

– Потому что питание с хвоста всё ещё у нас, – я ткнул пальцем в панель. – После штатного отделения его здесь быть не должно.

Он подумал ровно секунду и вышел на связь:

– «Заря», я «Рубин». Есть подозрение на неполное отделение агрегатного отсека. Повторяю: неполное отделение.

– «Рубин», я «Заря». Назовите признаки.

Пока Юрий Алексеевич докладывал на Землю, я быстро прокручивал в голове, что будет дальше, если агрегатный отсек так и останется висеть.

Если он не отошёл, значит, спускаемый аппарат может войти в атмосферу не в расчётной ориентации, теплозащитным экраном не строго вперёд, а с уводом. Тогда начнутся закрутка, лишние перегрузки и совсем другой нагрев корпуса.

А там уже как повезёт: либо хвост всё-таки сорвёт потоком и жаром, либо нас начнёт мотать так, что о штатном спуске можно будет забыть. Мне такой расклад не нравился совершенно. Особенно с учётом того, что внутри этого аппарата сидели мы.

– Есть резервная команда на отделение? – быстро спросил я у Волынова.

Он понял сразу.

– Есть дублирующий канал на пирокоманды, – ответил он.

– Юра, надо давать резервную, – сказал я.

Юрий Алексеевич резко повернул ко мне голову:

– Подожди.

– Чего ждать? – спросил я. – Пока нас начнёт разворачивать на входе?

Он не ответил. И в этот момент корабль сам дал ответ за него.

Сначала пошло лёгкое, почти незаметное отклонение. Потом сильнее. Потом уже ощутимо потянуло в сторону. Совершенно не так, как должно быть при штатной ориентации.

– Всё, – сказал я. – Его уже тащит.

С Земли как раз снова заговорили:

– «Рубин», подтверждаем: возможен неполный сход агрегатного отсека. Уточняем…

– Некогда уточнять, – жёстко сказал я в микрофон, потом повернулся к Гагарину. – Юра, нужно давать резервную команду. Немедленно.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

– Уверен, что сработает?

– Не уверен, – честно ответил я. – Но если сейчас не попробуем, дальше останется надеяться только на отрыв по нагреву. А это уже не управление, а лотерея.

Надо отдать Юрию Алексеевичу должное: спорить он не стал.

– Волынов, – коротко сказал он. – Подтверждай цепь.

– Подтверждаю.

– Сергей?

– Давай.

Юрий Алексеевич перевёл руку на резервное управление и дал команду на дублирующее срабатывание пиросистемы.

Дальше потянулись самые неприятные секунды за весь спуск. Потому что не произошло ничего. Вообще.

Мы смотрели на панель, прислушивались к кораблю и ждали. И в этот момент отчётливо понимали, что от нас сейчас больше ничего не зависит. Либо сработает, либо нет.

Затем нас дёрнуло. И на этот раз сильно. Так, что зубы клацнули, ремни резко впились в плечи, а где-то за бортом будто тяжёлой болванкой ударило по металлу. И почти сразу после этого индикаторы погасли.

Я увидел это первым.

– Есть! – выдохнул я. – Отделился!

– Питание с хвоста снялось, – тут же подтвердил Волынов.

Юрий Алексеевич сразу вышел на связь с докладом:

– «Заря», я «Рубин». Резервная команда сработала. Отделение подтверждаем.

С Земли несколько секунд молчали, потом пришёл ответ:

– «Рубин», вас понял… Ждём на Земле.

Почти сразу после этого нас начало вдавливать в кресла, и стало не до разговоров.

Когда спуск идёт штатно, это и так удовольствие ниже среднего. А после такой адреналиновой встряски всё ощущается острее. Сначала нас начало просто прижимать. Потом сильнее. Потом сдавило так, будто на грудь положили бетонную плиту и не собираются её убирать.

За иллюминатором разгоралось бело-оранжевое марево. Потом оно слилось в сплошную живую стену. Весь обзор съела плазма. Связь, как и положено, начала захлёбываться и почти сразу пропала.

Остались только мы, корабль и этот раскалённый ревущий поток вокруг. Капсулу трясло. По корпусу шла дрожь.

– Держим, – глухо процедил Гагарин.

Перегрузка нарастала.

Плечи вдавило в ложемент. Голова стала тяжёлой, как гиря. В какой-то момент мне показалось, что, если сейчас моргну, то веки уже не подниму. Всё тело как будто налилось свинцом. А корабль при этом продолжало трясти, пусть уже и не так сильно, как в начале.

Потом стало легче.

– «Рубин»… «Заря»… Как слышите?.. – сквозь помехи в эфире продрался к нам голос диспетчера ЦУПа.

– «Заря»… слышим… нормально… – ответил Юрий Алексеевич, справляясь с последствиями перегрузки. Голос у него был хриплый, но довольно ровный.

С Земли сразу посыпались уточнения. Мы отвечали, что живы, все в сознании и идём на спуск. Потом пошли парашюты.

Первый рывок.

Потом второй.

Посадка, впрочем, и не думала становиться лёгкой. Нас ещё потрясло, поболтало, ещё пару раз дёрнуло. Да так, что я потом ещё долго ощущал это всем позвоночником. Потом корабль резко просел, снаружи коротко грохнуло, и почти сразу вслед за этим последовал удар о землю.

Я стукнулся затылком о ложемент, выругался и несколько секунд просто лежал, пытаясь понять, все ли кости остались при мне.

– Все живы? – спросил Гагарин.

– Жив, – ответил я.

– Жив, – отозвался Волынов.

Некоторое время мы просто молча дышали и приходили в себя.

Потом снаружи пошли звуки. Шаги. Крики. Гул техники. Где-то рядом уже работали люди.

– Нашли, – сказал Волынов.

– А куда бы они делись, – буркнул я.

Хотя, если честно, в этот момент мне хотелось не бурчать, а рассмеяться от облегчения.

Люк открыли не сразу. Снаружи сначала что-то проверяли, переговаривались, стучали по корпусу. Потом внутрь наконец проникли свет, воздух и голоса.

Когда нас начали вытаскивать, ноги у меня были будто чужими. Земное притяжение после полёта навалилось на тело. Хотелось сесть и немного посидеть, прежде чем снова подняться и куда-то идти.

– Аккуратно, – сказал кто-то из спасателей. – Не дёргайте.

Меня вытащили наружу, и я увидел ясное, голубое небо. Ощутил кожей тёплый ветер, почувствовал запах травы.

Я улыбнулся и только сейчас позволил себе расслабиться – мы дома. Всё закончилось. Миссия прошла успешно. Полная и безоговорочная победа.

Нас сразу окружили медики, спасатели. Кажется, здесь даже кто-то из комиссии и военных был. Чей-то голос успел сказать слово «исторический», и я внутренне поморщился.

Историческим оно станет потом. А сейчас я хотел пить, спать и чтобы мне дали минут десять просто посидеть и ни с кем не говорить.

Не дали, разумеется.

Нас увезли сначала на первичный осмотр, потом в изоляцию. С Луны вернулись? Вернулись. Значит, извольте теперь посидеть в карантине и не возмущаться. Мало ли что вы там с собой притащили, кроме камней, пыли и славы.

Хотя это я просто ворчал внутренне по-стариковски. Карантин был вещью абсолютно правильной и нужной. Но за врачами было забавно наблюдать.

Они крутились вокруг нас с таким видом, будто ждали, что мы вот-вот превратимся в зелёных человечков. Нас осматривали, расспрашивали, замеряли, заставляли вспоминать каждую мелочь, потом снова осматривали, брали анализы, снимали показания, слушали, как мы дышим, щупали пульс, интересовались сном, аппетитом и самочувствием.

Помимо медицины пошли бесконечные отчёты. Технические. Полётные. По Луне. По аварии. По ремонту. По возвращению. Иногда мне казалось, что я уже могу рассказать весь полёт задом наперёд, начиная от посадочного удара и заканчивая первым шагом на Луну, даже если меня разбудить среди ночи, поставить вверх ногами и немного тряхнуть для бодрости.

Юрий Алексеевич держался отлично. Волынов – тоже. Мы все вымотались, конечно. Но вместе с усталостью пришли и радость, и ожидание скорого возвращения домой, к семьям. Ну и удовлетворение хорошо выполненной работой, не без этого. А ещё мы были рады, что весь экипаж цел и здоров, никто не погиб и мы благополучно вернулись на Землю в полном составе.

Когда карантин наконец закончился и нас выпустили обратно в мир, то этот самый мир, по-моему, сам ещё не до конца понимал, как на нас реагировать.

Журналисты нас ждали.

Начальство – тоже.

Доклады, приёмы, рукопожатия, выступления, официальные слова, неофициальные слова, поздравления, цветы, опять журналисты, опять вопросы, опять вспышки камер, опять: «Что вы чувствовали?», «О чём думали?», «Каково это – быть первым?» – и всё в таком духе. Мне даже сказали, что я попал на обложку какого-то заграничного журнала как самый молодой среди космонавтов и астронавтов, побывавших в космосе.

Всё это время я держался молодцом. Но где-то к концу всей этой свистопляски начал ловить себя на том, что отвечаю уже на автомате. Хотелось покончить с этим и отправиться домой – к жене и сыну.

Виделся я в эти дни и с Ершовым, который вернул свой обычный бесстрастный вид. Правда, когда он рассказывал мне, как вылавливали всех заговорщиков, я заметил блеск в его глазах. Что-то мне подсказывает, он будет скучать по этим дням. Хотя, возможно, не признается в этом даже самому себе.

Домой я ехал спустя почти три недели. Никакого специального кортежа не было. И слава богу. Мне и без него хватило за последние недели и людских глаз, и официального внимания, и славы, и публичной торжественности.

Хотелось тишины и спокойствия.

Подъезд встретил меня прохладой и запахом жареной картошечки. В животе сразу заурчало, и я ускорил шаг.

Я поднялся на свой этаж и остановился у двери. Почему-то мне понадобилось несколько секунд, прежде чем нажать на звонок.

Странно. До Луны долетел, обратно вернулся, в атмосфере не сгорел, на посадке не убился, а тут стою у собственной двери и волнуюсь, как мальчишка перед первым свиданием.

Потом всё-таки нажал.

Родные шаги за дверью я узнал сразу.

Катя распахнула дверь и замерла в дверях, глядя на меня. Мы несколько секунд просто смотрели друг на друга без слов.

Она изменилась за это время. Стала ещё красивее.

– Ну здравствуй, мой покоритель Луны, – тихо проговорила она и улыбнулась.

Вместо приветствия я шагнул вперёд и крепко обнял её, зарывшись в её волосы носом. Она обняла меня за шею, и мы застыли прямо на пороге.

Простояли мы так довольно долго. Молча. Так, будто за всё это время внутри накопилось слишком много слов и теперь они толкались, не давая друг другу прохода. Поэтому мы молчали и лишь крепче сжимали друг друга в объятиях.

Потом из комнаты послышалось шлёпанье маленьких ног.

Я повернул голову.

Димка стоял в коридоре, держась рукой за косяк, и смотрел на меня очень серьёзно. Несколько секунд он, видимо, сопоставлял увиденное с тем образом, который успел запомнить до моего отъезда. Потом его лицо вдруг оживилось. Он издал какой-то нечленораздельный радостный звук и пошёл ко мне, всё ещё чуть неуклюже, но уже гораздо увереннее, чем в тот день перед Байконуром.

– Па-па, – по слогам выговорил он.

Я сглотнул вязкую слюну, присел на корточки и подхватил его на руки. Прижал к себе и на секунду уткнулся лицом ему в плечо. От сына пахло домом, молоком, чем-то детским и тёплым. Самым родным запахом на свете.

– Ну здравствуй, крепыш, – проговорил я ему в макушку и поцеловал. – Как же ты быстро растёшь…

Димка немедленно разразился новым потоком детского лепета, словно докладывал, как прошли его дни, пока я отсутствовал.

Катя смотрела на нас и улыбалась.

– Поесть хочешь? – спросила она.

Я рассмеялся от души.

– Спрашиваешь? Конечно, хочу, – сказал я и притянул её к себе. – Я скучал. По вам, по дому.

Катя прильнула ко мне, прижалась щекой к моей груди, а потом отстранилась и проговорила:

– Тогда проходи. Будем есть. Я как раз закончила готовить.

На кухне было светло, тихо и удивительно уютно. На столе стоял хлеб, были разложены тарелки. На плите стоял чайник и большая кастрюля, из которой доносился одуряющий запах борща.

Я сел, не выпуская Димку из рук. Катя поставила передо мной полную тарелку борща, рядом положила блюдце с тонко нарезанным салом с розовыми прожилками. Рядом опустились плошка со сметаной и тарелка с перьями зелёного лука и зубчиками чеснока. Напротив села она сама.

Я посмотрел на Катю. Она встретила мой взгляд, и в её глазах загорелся огонёк любопытства.

– Ну? – спросила она тихо. – Как там?

Я на секунду задумался. Потом ответил, решив подразнить её:

– Далеко.

Она улыбнулась.

– А ещё?

Я тоже улыбнулся.

– Красиво, волнующе, немного страшно. Трудно. Но… – я оглядел кухню, её, сына у себя на руках, стол, – дома всё равно лучше.

Катя встала, обошла стол и наклонилась ко мне. Поцеловала в висок. Потом погладила Димку по спине.

– Вот и хорошо, – сказала она. А потом хитро глянула на меня и спросила: – Значит, больше никуда не полетишь?

Я ответил на её улыбку такой же хитрой.

– Сегодня – точно нет, – ответил я.

Она рассмеялась. Я тоже.

И, наверное, именно в эту минуту для меня вся лунная миссия подошла к концу. Не там, среди десятков репортёров под вспышки камер, а здесь – на кухне, рядом с семьёй, которая стала моим якорем в этом мире. Маяком, который ярко освещает мою дорогу и не даёт сбиться с пути.

Эпилог

Степь за эти годы почти не изменилась.

Всё такой же сухой ветер, всё то же высокое небо, всё та же жёсткая, выгоревшая земля, над которой по утрам воздух ещё держит ночную прохладу, а днём снова начинает дрожать от жары. Если бы не новые площадки, корпуса, и машины, можно было бы решить, что время здесь и вовсе остановилось. Либо идёт иначе: медленнее, осторожнее, тягуче.

Я стоял на смотровой площадке Байконура и смотрел на ракету.

Сейчас передо мной стояла не та, что унесла нас когда-то к Луне. И страна была уже не та. Точнее, страна-то как раз осталась собой, только развилась, окрепла, упрямо проломила для себя новый путь, отличный от того, что был в моей прошлой жизни, которую я сейчас вспоминаю с трудом.

Ракеты, корабли, станции, техника – всё это ушло далеко вперёд. И всё равно, сколько бы лет ни прошло, вид готовой к старту машины по-прежнему что-то цеплял глубоко внутри.

Я глядел на неё и думал о том, какой путь мы прошли.

О Луне.

О том первом шаге, после которого вся моя жизнь, да и не только моя, окончательно изменилась.

О тех, кого мы потеряли.

О тех, кого сумели удержать.

О тех, кого спасли и, кого не смогли спасти. Всякое было за эти года.

А ещё я думал о тех, кто, несмотря ни на что, всё же дожил до этого дня.

Я уже давно не был тем молодым капитаном, который смотрел на космос голодным взглядом и рвался туда любой ценой. Возраст всё же брал своё.

Не в том смысле, что я сдал или раскис. Нет. Просто пришло другое состояние. Более спокойное. Я по-прежнему люблю дело всей жизни, но уже не рвусь сам лезть в кабину.

Давно принял тот факт, что моё место теперь в другом. Не в ложементе, а здесь. На Земле. А полёты – дело молодых. Ну а мы им в этом поможем, направим.

Кресло начальника ЕККП на поверку оказалось не таким спокойным, как многие думают, а скорее бесконечно хлопотным. Бумаги, комиссии, согласования, споры, деньги, люди, сроки, ответственность, снова люди.

И всё же я ни разу не пожалел, что в итоге сел именно в это кресло. Наверное, потому, что слишком хорошо знал цену ошибкам и цену правильным решениям.

А ещё потому, что успел побывать по обе стороны. И там, наверху, где ты зависишь от тех, кто остался внизу, и здесь, внизу, где от тебя зависят те, кто полетит вверх.

Сергей Павлович до этого дня, к сожалению, не дожил. Но зато он успел увидеть гораздо больше, чем должен был увидеть в той, другой истории. Успел дожать своё, успел ещё не раз помочь увидеть стране путь, по которой она потом шла многие десятилетия. Он ушёл не сломанным, не выжатым досуха, а человеком, который сделал всё, что считал нужным. Для таких, как он, это, наверное, и есть самый правильный финал жизни.

Отец прожил дольше. Успел понянчить внуков. Мы долгие годы работали с ним бок о бок. Он даже несколько раз жёстко и очень вовремя поставил меня на место, когда я начал чересчур верить в собственную непогрешимость. И за эти уроки я ему благодарен и по сей день.

Ушёл он уже старым, но крепким человеком, до последнего сохранив ту внутреннюю сталь, которой я в нём всегда восхищался. И до сих пор иногда ловлю себя на мысли, что перед сложным решением автоматически думаю: а что бы сказал отец?

Ершов… Этот, как мне кажется, не изменился бы даже под прямым ударом метеорита. С возрастом он стал только дотошнее и опаснее для тех, кто пытался играть против государства.

После истории с Тареевым и всей той сворой, что решила променять страну на обещания и собственные алчные аппетиты, он ещё много лет вычищал подобную дрянь без лишней шумихи. А потом, когда наконец ушёл на покой, внезапно занялся рыбалкой.

Катя… Я улыбнулся, подумав о ней.

Сколько лет прошло, а она так и осталась той девчонкой с большими зелёными глазами, которую я некогда полюбил.

Хотя она выросла не самой тихой женщиной на свете, нет. Хех. И не самой покладистой. С характером у неё всё было в порядке и в молодости, и сейчас.

Но именно это я в ней, наверное, и любил всегда особенно сильно. Она не растворилась ни во мне, ни в славе, ни в детях, ни в годах. Так и осталась собой. Красивой. Умной. Живой. Иногда язвительной. Иногда очень нежной. И до сих пор способной одним взглядом напомнить мне, что начальник ЕККП я где угодно, но только не дома.

Димка вырос незаметно быстро. Так часто бывает с детьми: вроде только вчера шлёпал босыми ногами по полу и тянул ко мне руки, а потом смотришь – и перед тобой уже взрослый мужик.

Он не пошёл в космонавты. Сказал как-то, ещё совсем молодым, что на одну семью и одного покорителя космоса более чем достаточно. Выбрал своё дело, но всё равно остался рядом с космосом – пошёл в инженеры.

Иногда спорит со мной так, что я прямо слышу в его интонациях и себя молодого, и Катю одновременно. Очень взрывное сочетание, если вдуматься.

А младший…

Вот из-за него я сейчас и стоял здесь.

Я поднял взгляд выше. Ракета была прекрасна. Стройная, мощная. Внутри неё сейчас сидел мой младший сын. И если бы кто-то сказал мне там, в далёком шестьдесят девятом, когда я стоял на Луне и думал только о том, как бы вернуться домой, что однажды буду вот так провожать сына на Марс, я бы, наверное, ответил, что человек, конечно, должен быть оптимистом, но не до такой же степени.

А вот поди ж ты.

Жизнь иногда подбрасывает вот такие повороты.

За спиной послышались шаги.

– Всё стоишь? – спросил знакомый голос.

– Стою, – ответил я.

– И что, помогает?

Теперь я всё-таки повернул голову.

Рядом со мной остановились Гагарин и Волынов.

Оба уже седые. Оба, конечно, изменились. Но всё равно это были они – те самые парни, с которыми мы некогда летели на Луну. Просто старше.

Юрий Алексеевич уже давно не был тем молодым улыбающимся парнем с плакатов, каким его привык видеть весь мир. В нём осталось это обаяние, никуда не делось, но к нему прибавились ещё и тяжесть прожитых лет, опыта, работы, ответственности. Волынов тоже сохранил все те черты, за что я его всегда уважал.

Мы втроём встали рядом и молча посмотрели на ракету.

Пожалуй, именно так и должны были вести себя люди, когда-то вместе вернувшиеся с Луны. За эти годы, в течении которых мы ещё не раз вместе летали в космос, мы научились понимать друг друга без слов.

– Переживаешь? – спросил Гагарин.

Я усмехнулся.

– А ты как думаешь?

– Думаю, переживаешь, – сказал он. – Просто делаешь вид, что нет.

– Всё-то вы про меня знаете, – буркнул я.

– Работа такая, – легко отозвался Волынов.

Некоторое время мы снова молчали. Ветер тянул по степи сухую пыль. Где-то далеко перекликалась техника. Люди на площадках двигались размеренно, деловито, без суеты. Старт был близко.

– Странно всё-таки, – проговорил я. – Иногда до сих пор не верится, что мы до этого дожили.

– До чего именно? – спросил Волынов.

Я кивнул на ракету.

– До этого. До Марса.

Гагарин посмотрел на меня чуть искоса и усмехнулся.

– А ты вспомни себя тогда. Если уж кто и был уверен, что надо идти дальше, так это ты. Мы порой и сами не поспевали за твоим аппетитом.

– Это не аппетит, – ответил я. – Это здравый смысл. Если уж открывать дорогу, то не затем, чтобы потом встать посреди неё и объявить, что дальше идти лень.

– Ага, – сказал Волынов. – Особенно доходчиво ты это объяснял окружающим. Они потом ещё долго приходили в себя.

Я тихо хмыкнул.

Потом снова посмотрел на ракету.

Многое изменилось, но кое-что осталось прежним. Перед стартом человек всё равно чувствует одно и то же. Неважно, сколько тебе лет, какой у тебя опыт и кого именно ты провожаешь: товарища или собственного сына. Всё равно где-то внутри шевелится беспокойство, которое нельзя ни выключить, ни уговорить замолчать. Можно только стоять и ждать.

И всё же рядом с тревогой во мне жило и другое чувство. Более сильное – гордость.

Не та, о которой громко говорят с трибун. Она была тихая, личная. Я гордился своей страной, людьми, которые жили в ней и помогали строить будущее, в котором мы теперь живём. Гордился всеми, кто когда-то не дал остановиться. Ну и, конечно же, я гордился сыном.

Юрий Алексеевич, будто угадав мои мысли, негромко сказал:

– Большой путь прошли.

– Большой, – согласился я.

Волынов кивнул на ракету:

– И, похоже, он всё ещё только начинается.

Я улыбнулся.

Потом посмотрел ещё раз на бело-серый корпус, уходящий вверх, в небо, и ответил:

– Да. Космос большой. Впереди ещё много неизведанного.

Ветер шевельнул полы пиджака. Где-то внизу сменился сигнал готовности. Люди на площадке стали передвигаться быстрее. До старта оставалось совсем немного.

– Ну что, начальник, – сказал Гагарин. – Теперь-то хоть признаешься, переживаешь или нет?

Я посмотрел сначала на него, потом на Волынова.

Оба стояли рядом, плечом к плечу, и в этот момент я вдруг отчётливо увидел: Байконур шестьдесят девятого, нас молодых, Луну, Землю над серой пылью, наш спуск, запах борща на кухне.

Перед глазами пронеслись картинки тех дней.

Я снова перевёл взгляд на ракету, в которой сейчас сидел мой младший сын, и улыбнулся.

– Нет, – сказал я. – Не переживаю.

Они промолчали, ожидая продолжения. И я добавил:

– Скоро у СССР появится ещё один первый. Они справятся, как и мы когда-то. Ну а мы отсюда им поможем.

Мы стояли втроём и смотрели в небо. На дворе был 2025 год. Человечество ждало своего первого покорителя Марса.

А степь вокруг, как и много лет назад, молчала, будто тоже ждала команды к старту.