Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 88 (всего у книги 350 страниц)

Глава 22
Дом живых

Флориана

На следующий день Флори дважды пожалела о том, что в доме нет ни одного зеркала. Вначале это случилось, когда Гаэль, одухотворенная их достижением, преподнесла ей новое платье: темно-зеленое, как сосновый лес, и старомодное, будто последние десять лет провело в сундуке. Она берегла его для прощального подарка, однако не удержалась и вручила за завтраком. Это было куда красивее и удобнее той колючей шерстяной робы, что приходилось носить во время работы с хартрумом. Примерив платье, Флори пожалела о том, что не может взглянуть на себя со стороны. Кого бы она увидела в отражении? Несломленную девушку с надеждой в глазах; домтер, совершившую невозможное.

В другой раз, когда ее мысли вернулись к зеркалу, Флори была готова увидеть в нем измученную недугом жалкую тень самой себя. Вечером она почувствовала нестерпимый зуд на спине и, стянув платье, основательно изучила изнанку на наличие вшей или другой мерзости, от которой кожу жгло так, словно ее отхлестали крапивой. Гадая, что с ней, Флори обратилась к Гаэль. Та долго разглядывала ее спину, разве что увеличительное стекло не достала, а потом заявила:

– Пустяки. Ссадины начинают заживать. Потерпи немного, и все пройдет.

– Странно. Раньше спина не болела, – осторожно возразила она.

– Если тебя это так беспокоит, я могу сделать пасту из зубного порошка.

– Нет, не надо. – Флори поспешно натянула рукава и пробормотала: – Лучше показать меня врачевателю.

Голос Гаэль выдал ее раздражение.

– Ближайший пункт в нескольких часах езды отсюда. Сможешь посетить его по пути домой, если это еще понадобится.

Обещание свободы заставило Флори затихнуть и не злить Гаэль. Вместе они прошли сложный путь и теперь ждали, когда смогут завершить его. Хартрум был построен, безлюдь оживил мертвую птицу, и со дня на день Гаэль собиралась отправиться за дочерью. Скоро, успокаивала себя Флори, все закончится, однако за эту мысль тут же цеплялась другая, наводящая ужас: в этом доме появится мертвец.

В ту ночь ей снилось кладбище. Потом она поняла, что это не сон, а воспоминания. Она увидела себя и всю процессию со стороны, словно кто‑то запечатлел этот момент на картине и оживил ее. Стоя у могилы, разверзнувшейся перед ней, она так крепко сжимала цветы, что стебли сломались. Тяжелые бутоны поникли, как головы скорбящих. Тогда Флори осмотрелась, не зная, как поступить с цветами, ей вдруг стало жутко неловко и стыдно за свою небрежность. Она помнила, что увидела тогда: всего несколько знакомых лиц в толпе незнакомцев, пришедших проститься с четой Гордер. Флори не представляла, кто все эти люди, и они пугали ее, когда подходили, чтобы принести соболезнования, пытались приобнять и утешить. Она не могла различить, чьи руки прикасаются к ней, – затянутые в черные перчатки, все они казались одинаковыми и никому не принадлежащими. Настоящей была только ладонь Офелии – дрожащая и теплая, крепко зажатая в ее ладони.

Но во сне Флори осталась одна среди незнакомцев с бумажными масками на лицах. Из темных прорезей для глаз потекли багровые слезы, и люди, обступившие ее, превратились в кровоточащие стены, сомкнувшиеся вокруг.

Она проснулась от того, что и сама плакала. Ночной кошмар разбередил незажившую рану, воспоминания о самой горькой потере ударили по ней с новой силой. К собственному удивлению, Флори обнаружила, что надежда пустила корни в ее сердце. Вопреки прежним сомнениям и безверию, этот росток не был сорняком, от которого нужно поскорее избавиться. Ее надежда была робким цветком, выжившим на промерзлой земле, пробившимся сквозь снег. На том месте, что занимали скорбь и смирение, теперь росло и крепло новое чувство. И когда она признала его, позволила ему завладеть ею, в безмолвии утра разлилась жалобная трель. Совсем рядом, прямо над головой, будто Флори лежала в тени раскидистого дерева, в чьих ветвях пел дрозд.

Гаэль не стала выпускать его на волю, нашла где‑то клетку и посадила туда, чтобы присматривать за ним, боясь, что сотворенное в стенах хартрума чудо исчезнет. Прошел день, а дрозд не обращался в прах, не умирал и вел себя как обычная птица. Гаэль кормила его хлебными крошками и дикими ягодами, что приносила с кустарника, растущего у дома.

Охваченная странным трепетом, Флори выбралась из постели, натянула шерстяные носки и отправилась на чердак. У двери хартрума дремал Призрак, положив голову на вытянутые лапы. Караулил хозяйку и, наверное, ревновал к новому питомцу, завладевшему ее вниманием. Пес выглядел понурым и таким жалостливым, что Флори потянулась погладить его. В ответ он благодарно лизнул ее ладонь, а после проводил взглядом, до последнего надеясь получить лакомство.

Тихонько проскользнув за дверь, Флори увидела Гаэль, которая, обхватив себя руками, с упоением слушала пение дрозда. Чтобы не спугнуть его, она не подходила близко и стояла, прислонившись к стене с гобеленом.

– Удивительно, как у такого маленького существа может быть столько историй, – задумчиво произнесла она, заметив, что Флори присоединилась к ней. – У некоторых людей и за всю жизнь столько не наберется.

В ее голосе прорезались стальные нотки, как если бы Гаэль говорила об определенном человеке, на кого затаила обиду. Флори промолчала, не желая прерывать птичье пение. С минуту они слушали, а потом Гаэль тихо произнесла:

– Несправедливо, что моей девочке выпало так мало времени.

Казалось, возникшая пауза создана для того, чтобы заплакать. Гаэль была напряжена и печальна, но не проронила ни слезинки. Чувствуя необходимость прервать молчание, Флори сказала:

– Мне жаль.

– Не говори так! – Гаэль метнула в нее укоряющий взгляд. – Это ужасное слово, пустое и пошлое! Как можно выразить им боль утраты, если так говорят про любой досадный пустяк?! О, Хранитель! – Она закатила глаза к потолку. Вспышка ярости угасла так же внезапно, как и возникла. Ей на смену пришло опустошение. Лицо Гаэль стало бесстрастным, взгляд – отрешенным, а голос потерял всякое выражение: – Вот так он мне и сообщил о смерти нашей дочери.

Гаэль впервые упомянула о своем супруге, и Флори осмелилась спросить, где он. На миг она вообразила, что он и есть тайный помощник, грабящий хартрумы. Однако запоздалый ответ разрушил ее домыслы.

– Гниет в могиле, – с ледяным спокойствием сказала Гаэль. – Там ему и место.

Ошеломленная внезапным откровением, Флори не нашлась, что сказать. Дрозд перестал петь, и в комнате установилась гнетущая тишина. Гаэль подошла к подоконнику, где стояла клетка, насыпала хлебные крошки и заговорила, будто бы обращаясь к птице.

– Я рано потеряла родителей, а больной тетушке, взявшей меня на воспитание, было тяжело со мной. Я хваталась за любую работу, чтобы выбраться из нищеты. Это все, чего я хотела, а потому приняла ухаживания первого состоятельного мужчины, встретившегося на моем пути, надеясь, что с ним обрету свободу. О, как же я ошибалась! Меня посадили в клетку теснее этой. – Гаэль постучала ногтем по ржавым прутьям, и дрозд пугливо забился в своем узилище. – Потом родилась Летти, и жизнь взаперти стала сводить меня с ума. Я гневила судьбу и могла думать лишь о том, что должна сбежать, спастись. И, да, я виновата, что мыслями навлекла беду на собственное дитя. Но это он меня заставил…

Гаэль стояла у окна – мрачная фигура на фоне серого просвета. Над ее головой сгущались тени, и оттого казалось, что над нею по-прежнему витает дух ненавистного супруга. Флори явственно ощутила присутствие чего‑то незримого, грозного и опасного, как надвигающийся шторм. Их обеих охватило это тревожное состояние, и Гаэль первой смогла побороть его.

– Я сегодня отлучусь ненадолго, – сказала она, словно ножницами щелкнула, перерезав нити прошлого разговора. – Куплю тебе мазь и найму извозчика. Уже не терпится встретиться с Летти.

Нервозность проявилась не только в ее голосе, но и в движениях. Гаэль повернулась и стремительно вышла из комнаты.

На этот раз, покидая дом, она не стала запирать Флори в хартруме, словно понимала, что отныне от побега ее удерживают вовсе не Призрак и дверные замки, а укрепившаяся в ней надежда. Наблюдая за птицей, заставившей поверить в чудо, Флори позволила себе ненадолго погрузиться в грезы о возвращении домой, живых родителях и…

Ее отвлек слабый шум, какое‑то глухое постукивание, которое она вначале проигнорировала, а потом расслышала уже отчетливо. Воображение тут же предательски подсунуло пугающие образы из ночного кошмара, заставляя озираться по сторонам и приглядываться. В комнате ничего не происходило. Флори была готова поверить, что ей померещилось, как вдруг прямо на ее глазах из стены с гобеленом выпал гвоздь, словно его вытолкнули изнутри. Лишившись креплений, верхний угол приколоченного полотна медленно отогнулся, похожий крыло бабочки.

Флори посетила достаточно безлюдей, чтобы выучить их причудливый язык, а потому ничуть не удивилось, что пространство ожило.

– Хочешь мне что‑то сказать? Я тебя не понимаю.

Пол под ногами дрогнул, доски недовольно затрещали. Безлюдю явно не нравилось, что ему приходится объяснять дважды.

– Ты можешь разговаривать?

Не все безлюди обладали способностью изъясняться по-человечески, некоторые из них, как этот, посылали знаки, и сложность заключалась в том, чтобы правильно истолковать их.

– Это значит «нет»? – предположила она, не дождавшись ответа.

За ее спиной громыхнуло окно. Отворившаяся рама задела клетку, и та, перевернувшись на округлый бок, упала и покатилась с лязгом металлических прутьев. Внутри забилась напуганная птица. Пол засыпало хлебными крошками и черными перьями. Их тут же подхватил ветер, но в учиненном беспорядке был повинен вовсе не он. Флори наконец догадалась, чего добивался безлюдь.

– Хочешь, чтобы я выпустила его? – спросила она, и упавший гвоздь вполне мог означать «да».

Флори и сама раздумывала над этим, а теперь ее не остановило даже осознание, что Гаэль рассердится, обнаружив пустую клетку. Ей следовало научиться отпускать своих пленников. Чувствуя себя пойманной птицей, Флори была рада подарить свободу другой. Она поддела крючок и распахнула дверцу. Мгновение – и дрозд выпорхнул на волю. Ее легкая, как перышко, радость оборвалась так же внезапно, как и полет. Птица взмахнула крыльями и камнем рухнула вниз.

Флори бросилась к распахнутому окну, глянула вниз и ошеломленно ахнула. На снегу чернело пернатое тельце – недвижимое, мертвое.

Застыв в ужасе от того, что натворила, она стояла, не в силах отвести взгляд, и ветер жалил щеки, по которым текли слезы. Она оплакивала не смерть птицы, а крах собственных надежд. Флори безвольно осела на пол, когда поняла, что на самом деле хотел сказать безлюдь: его возможности ограничены стенами хартрума, только в них мертвое становилось живым. Эта мысль овладела ее воображением, породила мрачные картины и не оставила ни единого просвета для былых грез.

Совесть внушала ей, что она должна хотя бы попытаться все исправить, но непослушное тело, будто окаменевшее, не могло сдвинуться с места. Флори не знала, как долго просидела так, пытаясь совладать с собой. Знала лишь, что за это время из комнаты выдуло все тепло, и холод вынудил безлюдя захлопнуть окно.

В своем отчаянии она утратила всякое представление о реальности и не заметила, когда вернулась Гаэль. Казалось, она бесшумной тенью проникла в дом, взметнулась по лестнице и обрела телесность лишь для того, чтобы толкнуть дверь и напугать своим появлением. Флори подняла заплаканное лицо и сразу наткнулась взглядом на Гаэль: с корзинкой, полной покупок, она стояла на пороге.

– Что стряслось, детка?

Затем она заметила на полу пустую клетку и сразу помрачнела.

– Что ты наделала? – прошипела она и метнулась к окну. – Ты его выпустила? Кто тебе разрешал?

– Безлюдь, – тихо проговорила Флори и поднялась. – Он показал мне, что его способности не безграничны. Живое остается живым только в стенах хартрума. Он хотел, чтобы мы знали.

– Ты все испортила! – гневно воскликнула Гаэль, сжимая кулаки.

– Я лишь доказала, что безлюдь не исполнит твое желание. Это не только невозможно, но и бесполезно.

– Значит, ты обучишь его!

– Нет. Я… не могу.

– Ах вот как?! – с презрением бросила Гаэль. – Оглядись вокруг. Я столько времени потратила, чтобы собрать необходимое. Это не просто вещи, а важные элементы, вобравшие в себя всю силу хартрумов. Представляешь, чего мне стоило найти и заполучить их? – С каждым сказанным словом ее гнев распалялся все сильнее. – Вот, например, это окно из мастерской чучельника. Пол, убивший хозяина. Балка, на которой повесили человека. Гобелен, окропленный кровью. И обои из дома, где кровоточили сами стены. А эта дверь, взгляни. Латунный молоток истерся и почернел от рук, что хватались за него. Люди приходили за спасением, за последней надеждой. Вещи здесь наделены особой силой. И я старательно подбирала каждую, чтобы ты получила лучшие материалы! А теперь ты говоришь мне, что не можешь научить этот проклятый дом работать как надо?!

Пол сотрясся, словно от сильного толчка. Безлюдь злился.

– Гаэль, прошу, выслушай меня, – попыталась вразумить ее Флори. – То, чем ты грезишь, невыполнимо. Дом не вернет твою дочь к жизни, а сделает ее своей заложницей.

– Замолчи! – взвизгнула Гаэль, развернулась и вдруг ударила ее по лицу.

Флори отшатнулась. Не столько от силы удара, сколько от изумления, что это вообще случилось.

– Скоро сюда приедет Летти. И ты должна все исправить.

– Это невозможно, – исступленно повторила она, прикрыв ладонью место пощечины. Кожа горела, словно от ожога.

Гаэль не желала ничего слышать. Сбегая от неприятной правды, она бросилась прочь. Хлопнула дверь, загрохотал замок. Осознав, что ее собираются запереть в хартруме, Флори попыталась этому помешать, но было поздно.

– Выпусти меня! – закричала она и заколотила кулаками в дверь.

Голос, раздавшийся с той стороны, казался бестелесным и больше походил на скрип заржавелых петель.

– Ты не выйдешь отсюда, пока все не исправишь!

«Значит, никогда», – в отчаянии подумала Флори.

– Я нужна тебе живой, Гаэль. Выпусти меня отсюда, иначе я спрыгну с крыши. И сверну себе шею.

Ее угрозы были жалкой манипуляцией, и они обе понимали это.

– Вот сама и убедишься, на что способен безлюдь. – Донеслось из-за двери. – Ведь так поступают домографы?

Гаэль навестила ее ранним утром, но лишь для того, чтобы вернуть в клетку мертвого дрозда, найденного в снегу. Разбуженная ее вторжением, Флори открыла глаза и уставилась на темный силуэт, застывший у окна. Тусклый свет падал на лицо Гаэль, и можно было увидеть, как беззвучно шевелятся ее губы. Казалось, она находится в трансе, вне окружающего пространства, частью которого Флори ощущала себя.

Ночью, когда зуд на коже стал нестерпимым, она, забившись в угол, прижалась к промерзлой стене. Это немного притупило боль и подарило пару часов зыбкого полусна. Выбравшись из его липкой паутины, Флори заметила распахнутую дверь – такую близкую, но недосягаемую цель. На секунду она представила, как бросается прочь и запирает Гаэль; представила крик из-за двери, похожий на ее собственный, и глухой стук, в реальности оказавшийся колотящимся в ее груди сердцем. Но все мечты о побеге разбивались о ее бессилие.

Шанс, данный на спасение, был утрачен.

– Ты даже не пытаешься, – сказала Гаэль и осуждающе покачала головой, словно ругала нерадивую дочь.

– Ты просишь невозможного, – отозвалась Флори, хотя понимала, что вступает в бесполезный спор.

Гаэль упрямо поджала губы:

– Мы обе видели, на что способен безлюдь. Ему просто нужна твоя помощь. Что делают домографы в таких случаях?

– Когда их запирают на чердаке?

– Не изображай мученицу, – резко бросила Гаэль и отпрянула от окна. – Ты всего‑то провела здесь ночь. Меня, бывало, и на неделю запирали. И я разговаривала с птицами, чтобы не сойти с ума.

– Очевидно, это не помогло, – огрызнулась Флори. – Ты сумасшедшая! Жестокая! Мерзкая!

Гаэль ответила на оскорбления все тем же ледяным тоном:

– Лучше направь свои силы в нужное русло, детка.

И ушла, предоставив Флори часы заключения в компании мертвой птицы и двух сосудов – помойного ведра и графина с водой.

Время тянулось медленно и мучительно. Она могла замечать его ход лишь по тому, как менялся свет в окне: вначале он был серым, потом к нему будто подмешали белила, но к вечеру он начал темнеть, наливаясь как синяк.

Флори поглядывала на мертвую птицу в клетке. С ней сделают то же самое, думала она. Скоро Гаэль привезет сюда тело дочери и убедится, что построенный безлюдь не может сотворить чуда. Что тогда будет с ней? Одна мысль об этом вызывала тошноту.

Она пыталась вспомнить, о чем рассказывал Дарт, чему учили Риз и Илайн, и что читала в архивных документах, которые доверял ей Рин. Никто из них не сталкивался с безлюдем подобной силы, а потому не мог вложить в ее руки нужный ключ, если он вообще существовал.

– Скажи, что нужно делать. Помоги мне, – шептала она, обращаясь к дому, но тот оставался нем к ее мольбам.

Безлюдь не разговаривал с ней, сколько бы она ни пыталась, словно уже сказал все, что хотел. Глупый, непокорный, скверный дом! На ее увещевания он тоже не откликался, и это доводило до отчаяния.

Так прошел день и наступила ночь. Краски за окном заменил густо-черный, и в непроглядном мраке комнаты Флори мерещились звуки, вроде чьих‑то шагов, глухого ропота или шелеста бестелесных голосов, порождаемых самим хартрумом.

Наутро снова пришла Гаэль, принесла скудный завтрак и рассердилась, обнаружив, что птица в клетке до сих пор мертва.

– Я не позволю тебе все испортить! – заявила она, трясясь от злости и расплескивая на пол кашу, что принесла в тарелке. От вида еды желудок скрутило.

И Флори сдалась.

– Я не могу приготовить микстуры. У меня ничего нет.

Гаэль озадаченно наморщила лоб.

– Что тебе принести?

На самом деле Флори не представляла, что ответить, но готова была пообещать что угодно, лишь бы получить еду. И она начала перечислять ингредиенты, мысленно путешествуя по дому, заглядывая в шкафы и проверяя каждый угол: на кухне нашлись поваренная соль, уксус для чистки посуды, а также мята и шалфей, которые добавляли в чай; хлорная вода, настойка камфоры, коллодий, сонная одурь и йод из аптечного шкафчика; а еще зубной порошок, дегтярное мыло и масло розы из личных запасов Гаэль.

Пока она бродила по дому, собирая все необходимое, Флори проглотила завтрак, не почувствовав вкуса, только горячий ком в желудке. И это ощущение – самое приятное из тех, что выпали ей за последнее время, – вселило в нее уверенность. Заполучив целую корзину склянок и посудин, Флори начала перебирать все известные ей рецепты микстур, надеясь отыскать ту, что могла усилить способности безлюдя. Здесь не было лаборатории с химикатами, а из того скудного запаса, что нашелся в доме, не получилось бы ни одной сложной микстуры. Тогда она решила действовать иначе: выставила перед собой все пузырьки, флаконы и жестянки, пытаясь сообразить, что из этого можно приготовить. Вначале ей на ум приходили всевозможные яды, которыми она в своем воображении отравляла Гаэль. Злость прояснила разум, и тогда решение нашлось. Пусть у нее не было некоторых ингредиентов в чистом виде, зато она могла получить их благодаря химическим реакциям.

Новая надежда вспыхнула в ней, и Флори принялась за дело. Когда микстура, замешанная в чашке, была готова, за окном стемнело. И пока в посудине настаивался раствор, открывающий замки, Флори лелеяла в мыслях план побега: она дождется, когда Гаэль уедет за дочерью, и сбежит, отперев все двери, что попытаются ее удержать.

Чтобы поберечь силы, Флори заставила себя уснуть. Сонное оцепенение застало ее на полу, среди чашек, плошек и склянок.

Когда она очнулась, ее окружала кромешная тьма и шум, похожий на шелест бумаги. Потребовалось несколько минут, чтобы глаза научились различать очертания предметов и улавливать движение. И она заметила. Что‑то шевельнулось на стене, под обоями. Их причудливый узор исказился и пошел рябью, будто внутри проползла змея. Увиденное Флори пропустила через жернова логики и, отсеяв лишние эмоции, заключила, что ей просто померещилось. Но стоило страху затихнуть, как это повторилось снова. Выпуклых линий на стене прибавилось, их движения стали быстрее и резче. Если безлюдь пытался что‑то сказать ей, она не понимала. Язык гвоздей казался куда проще.

Решив, что нужно осмотреть стену поближе, Флори подошла, провела ладонью по шершавой поверхности и отчетливо расслышала глухой рокот, похожий на рычание. Безлюдь отзывался на прикосновение. Участок обоев под ее рукой вздулся, словно наполнился водой, но то, что скрывалось под ними, было твердым и холодным, будто камень. Флори вскрикнула, когда что‑то сдавило запястье и вошло под кожу. На мгновение боль обездвижила ее, а потом она, напуганная, судорожно забилась в крепкой хватке. Оступилась, упала на колени и повисла, удерживаемая неизвестной силой. Ей казалась, что она барахтается в глубокой реке, темной и холодной, что ее, словно рыбу, тащат из воды. И когда острые когти или зубы – различить было невозможно – глубже вонзились в ее плоть, Флори инстинктивно рванулась вперед. Кожу вспороло, будто лезвием, по руке заструилась теплая кровь, и в воздухе появился ее металлический запах. Безлюдь тоже учуял его. Раздался утробный, словно из голодного чрева, рык. «Он не отпустит», – поняла Флори, и страх заставил ее действовать.

Извернувшись, она выкинула свободную руку перед собой, пытаясь дотянуться до любого предмета, что мог стать оружием. Нащупала стеклянное горлышко бутыли, схватила ее и расколотила об пол. Резкий запах камфоры заглушил все остальные. Флори сжала покрепче осколок и острым краем вонзила его в стену над своей головой. Удар вышел неуклюжим и слабым, но позволил примериться. И, полоснув снова, она уже не промахнулась. Звериный рев едва не оглушил ее. Дом содрогнулся, сверху посыпалась каменная крошка, и хватка ослабла.

Флори вырвалась, отползла подальше от стены, вся поверхность которой кишела гадкими змеями. Их было так много, что узор обоев пропал под их извивающимися телами. А потом Флори четко разглядела длинные пальцы с крючковатыми когтями. И то, что вначале предстало змеями, превратилось в руки – сотни рук, торчащих из стены.

Оранжевый свет, внезапно возникший в комнате, прогнал это наваждение.

На несколько секунд Флори зажмурилась, а когда распахнула глаза, рядом с ней уже стояла Гаэль. С лицом белее ночной сорочки и длинными черными волосами, будто сотканными из тьмы. Держа лампу в вытянутой руке, она осмотрела комнату: кровь на стене, полу и самой Флори, которая внезапно поняла, что до сих пор сжимает в дрожащих пальцах разбитое горлышко.

Гаэль метнулась к ней, схватила за руку и, обнаружив порез на запястье, сложила в мыслях свою версию случившегося.

– Что ты наделала! – гневно воскликнула она. – Ты же могла себе навредить!

– Это руки, – слабо пробормотала Флори. – Руки из стен.

Гаэль охнула, но, кажется, не поверила, или была так обеспокоена ее состоянием, что толком не расслышала слов. Она помогла Флори встать и спуститься по ступеням, усадила ее в гостиной у растопленного очага, остановила кровотечение и обработала рану. Все это она делала в гробовой тишине: быстро, но скрупулезно.

Призрак лежал рядом. Он не отходил от Флори с тех пор, как она спустилась с чердака, чем почти выдавал их тайную дружбу.

– Прости меня, – тихо сказала Гаэль, заматывая бинт вокруг запястья. Она сидела перед ней, подогнув колени, и от этого ее слова прозвучали как мольба.

Флори ничего не ответила. Она не могла ни говорить, ни дышать, придавленная, как могильной плитой, жутким осознанием: этот дом погубит ее, сведет с ума, измучает и сломает. Только если она не сбежит.

– Просыпайся, милая! Скорее! – Голос доходил до нее, словно сквозь вату.

С трудом разлепив глаза, Флори увидела перед собой Гаэль. Глаза ее сияли, на лице играла улыбка. Она даже не представляла, что эта угрюмая женщина могла так улыбаться.

– Что… что такое? – сонно пробормотала Флори, и тут же нашла ответ, заметив на каминной полке клетку с дроздом. Птица клевала красные ягоды и выглядела живее всех живых.

– Слышала бы ты, как он пел утром. Это была ода жизни, добрый знак! – голос Гаэль дрожал от волнения. – Я хочу, чтобы мы вместе отпустили его на волю.

– Отпустили?

– Да, милая. Как ты и хотела. Пойдем? – она подала руку, приглашая.

Покачиваясь на нетвердых ногах, Флори последовала за ней. Клетку Гаэль несла бережно, любовно прижимая к себе, будто птица внутри была величайшим сокровищем, с которым, однако, она была готова расстаться. Ночной кошмар показал им истинную природу безлюдя и, кажется, убедил Гаэль остановиться. Без тени сомнения она ступила за порог и распахнула дверцу клетки.

Птица выпорхнула на волю и, сделав круг, метнулся в заросли терновника. Флори не могла объяснить это кратковременное чудо, но знала, что долго оно не продлится и силы безлюдя, едва ли способного поддерживать жизнь в таком крохотном тельце, уж точно не хватит для человека. Она не стала омрачать радость Гаэль. Пусть насладится тем, что потратила столько усилий ради спасения замерзшего дрозда. Пусть с благодарностью принимает ее работу и с надеждой отправляется за дочерью. К моменту их возвращения Флори будет уже далеко отсюда. Она оставит безлюдя и больше не будет отвечать за него своей жизнью.

– Что за прелестное создание! – с восхищением сказала Гаэль, когда птичья трель разлилась по округе.

Они еще немного постояли на пороге, слушая несмолкаемое пение, а потом, озябшие, вернулись в дом.

– Как ты себя чувствуешь, милая? – спросила Гаэль.

– Плохо, – честно призналась она, но не стала уточнять, что спину печет, будто от ожога, а порез под бинтами ощущается, как инородный предмет, который вогнали под кожу. – Можно я посплю немного?

Гаэль, сама забота, не возражала. И пока она хлопотала на кухне, готовя завтрак, Флори переоделась в ночную рубашку, сбросив запачканное кровью платье. После дней и ночей, проведенных на твердом полу, постель казалась мягче и уютнее, чем прежде. Сон пришел сам собой.

Она очнулась вечером под торопливый стук каблуков. Гаэль металась по дому, собираясь в дорогу. Вряд ли ей требовалось много вещей, так что вся суета была лишь проявлением неконтролируемой тревоги. Они обе находились в шаге от цели, пусть и желания их противоречили друг другу.

Притворяясь спящей, Флори лежала с закрытыми глазами и пыталась сосчитать, сколько часов пути отделяют ее от Пьер-э-Металя. Каждый раз получался разный результат, поскольку она слабо представляла, как далеко ее увезли.

Наконец Гаэль ушла. Заперла дверь, наказала Призраку охранять дом и растворилась в вечерних сумерках. Флори выждала немного, прислушиваясь к звукам снаружи, а потом осмелилась выскользнуть из постели.

У нее было достаточно времени, чтобы все обдумать, поэтому сейчас она действовала быстро и четко. Оделась в теплые вещи, подхватила лампу и спички с каминной полки, вытряхнула из саквояжа Гаэль последние пару монет, рассовала по карманам запасы еды на случай, если путь затянется. Напоследок она оставила самое неприятное и, поборов страх, поднялась на чердак за микстурой. Смелости придавал Призрак, сопровождавший ее, и Флори не сомневалась, что он сможет защитить ее, если безлюдь снова решит напасть.

Дверь в хартрум была затворена, но даже это не могло заглушить размеренный скрип, похожий на звук старого кресла-качалки. Проведя взаперти несколько дней, Флори привыкла к нему и перестала замечать дыхание безлюдя, а сейчас оно стало лишним напоминанием, что пространство живое… и опасное.

Она толкнула дверь и, подняв лампу повыше, осторожно заглянула в комнату. Теперь и перед ней открылась картина безумства, заставившая Гаэль думать, будто она сама нанесла себе увечья. Все так и выглядело: разбросанные склянки, осколки битого стекла, темные пятна крови на полу и стене. Здесь не было никаких лап и когтей, способных вспороть кожу. Убеждая себя в этом, Флори осмелилась войти. Она не провела в хартруме и минуты. Схватила чашку с микстурой и вылетела прочь. Призрак встретил ее у порога, виляя хвостом, решив, что Флори принесла с собой лакомство. Чтобы не разочаровывать его, она достала из кармана пальто кусочек хлеба, припасенного в дорогу.

Простившись с Призраком, она подошла к двери, проверила паз замка и плеснула микстуру из чашки. При соприкосновении с живым металлом жидкость зашипела, испаряясь, и несколько секунд спустя замочный механизм щелкнул.

Путь был свободен.

Первые шаги дались тяжело, будто она боялась того, что ждет ее за пределами безлюдя. Несколько минут она шла осторожно, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь, а потом, осмелев, побежала, оставляя в рыхлом снегу следы, полные воды. Холода отступили, и даже здесь, в открытом поле, ветер едва ощущался. Свежий воздух овевал ее разгоряченное лицо и призывал дышать полной грудью. Каждое движение, каждое ощущение наполняло ее жизнью, и Флори не остановилась, даже когда поврежденная нога болезненно заныла.

Дом исчез, превратившись в темное пятно, а потом и оно пропало из виду. С ней осталась лишь бескрайняя пустошь, объявшая ее, точно ватное одеяло.

Спустя время Флори заметила вдалеке дым, поднимавшийся от труб, и ускорила шаг. Ее предположения оказались верны: впереди располагалась небольшая деревня, куда, очевидно, ходила и Гаэль. Здесь она могла купить еду и лекарства, нанять извозчика или найти врачевателя, если бы пожелала.

На окраине дома были приземистые и покосившиеся, словно изгнанные из стаи слабые особи, брошенные на произвол судьбы. У одного такого отщепенца стоял пьянчуга, покачиваясь и пытаясь натянуть штаны. Флори невозмутимо прошествовала мимо, напугав его светом керосиновой лампы. Бедолага оступился да так и рухнул в снег, бранясь.

Она двинулась дальше, в глубину деревни, где дома выглядели опрятнее и крепче прочих, и выбрала тот, дверь которого была отмечена знаком аптекарей. Прежде чем отправиться в долгий путь, ей следовало позаботиться о себе.

Сквозь ставни пробивался свет, и Флори осмелилась постучать. Дверь отворила опрятная молодая женщина с грубыми чертами лица.

– Лавка уже закрыта, – сказала она, глядя исподлобья, не источая ни дружелюбия, ни вежливости. Просить о помощи было неловко, но все‑таки пришлось.

– Мне нужен врачеватель. И извозчик.

Хозяйка хмуро сдвинула брови и, поразмыслив, впустила ее в дом.

– День сегодня выдался непростой. Наш врачеватель спит, – пробубнила она с недовольством. – Ты обожди немного, пока я его растолкаю.

Женщина отвела ее в комнатку, где стояли котел и деревянная кадушка, чтобы Флори могла умыться и согреться.