Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 221 (всего у книги 350 страниц)

Сейчас я себя снова ощутил тем мальчишкой-сиротой, который стоял и во все глаза таращился на это сверкающее великолепие. Нам тогда шефы организовали поездку на вднх для отличников в качестве поощрения. Я был в их числе. Помню, когда я тогда увидел павильон, мне показалось, что именно там выглядит дворец Снежной королевы.

Я шагнул ближе и, как и тогда в детстве, засмотрелся на переливы солнца на мраморной крошке с примесью слюды. Архитектор явно пересмотрел фильмов про Шеклтона – фасад напоминал айсберг, готовый разломиться пополам. Над входом нависали «льдины» из пенобетона, покрашенные в молочно-голубой. В детстве я ждал, что с них вот-вот хлынет ледяная вода, но, естественно, этого так и не произошло.

Я задрал голову и улыбнулся, вспомнив, как впервые увидел этого тюленя. Мне тогда мерещилось, что зверь смотрел на посетителей с немым укором: мол, я тут вмёрзший навеки торчу, а вы внутри эскимо трескаете.

– Пойдём, – сказал я Кате и взял её за руку.

Внутри было тепло и уютно. С порога в нос ударил запах ванили со сливками. А у входа уже собралась очередь. Кто-то горячий чай покупает, кто-то сразу за мороженым. Тут и там раздавался детский смех. Да и взрослые тоже радовались, как дети. Витрины ломились разнообразного мороженого: и сливочное, и шоколадное, и клубничное, и ореховое.

Вообще атмосфера здесь была особенная. Словно заходишь в волшебный шкаф: шаг внутрь – и ты уже не в январе, а где-то между июльским полднём и детством. Даже мороз за окнами теперь казался декорацией.

Жаль, что в девяностые павильон снесли. Я такого разнообразия мороженого больше нигде не видел, а побывал я во многих странах за свою жизнь.

После посещения павильона мороженого мы направились к катку. Катя выглядела оживленной, что не могло не радовать. Всё-таки мой скорый отъезд волновал её и иногда в её взгляде проглядывала грусть. Поэтому сейчас я был рад, что эту тему мы не поднимали, а просто наслаждались моментом и обществом друг друга.

Внезапно Катя остановилась и указала вперед. Я посмотрел в указанном направлении и увидел посреди аллеи упряжку с оленями. Это было необычное зрелище для ВДНХ. Позже в газетах будут писать, что в рамках фестиваля впервые можно было покататься на оленях, ну а пока мы стояли и удивлённо рассматривали животных.

Катя восторженно взвизгнула, и я, улыбнувшись ее непосредственности, решил переговорить с возницей. После недолгих уговоров он согласился прокатить нас.

Во время поездки Катя не переставала восхищаться происходящим, называя всё волшебной зимней сказкой. Я же наблюдал за ней, отмечая, как искренне она радуется каждому моменту.

На катке я старался не показывать свое несовершенное владение коньками, хотя двигался несколько неуклюже. А вот Катя каталась уверенно и грациозно, демонстрируя завидное мастерство. Мы провели там несколько часов, наслаждаясь зимним вечером и болтая о всяких пустяках, не затрагивая тем о будущем.

Когда стемнело, я вызвался проводить Катю домой. Мы шли неторопливо, обсуждая прошедший день. Она рассказывала о своих увлечениях, а я внимательно слушал её и ловил себя на мысли, что мне нравится это.

У подъезда мы задержались. В тишине вечера ее взгляд казался особенно глубоким.

– Знаешь, – внезапно сказала она, – у меня день рождения шестнадцатого мая. Может, приедешь? Ничего особенного мы не планируем, только я, пара подруг моих, родители и несколько знакомых отца.

Я задумался.

– Постараюсь, – ответил я. – Если отпустят. В Каче с дисциплиной строго.

Она улыбнулась и слегка кивнула. Этот момент словно застыл во времени. Прощание вышло сдержанным, но искренним. Возвращаясь домой, я размышлял о том, как порой простые и мимолётные моменты могут оказаться самыми значимыми в жизни.

Ну а на утро я получил свои десять минут наедине с отцом. Ершов сдержал своё слово. Сиделку куда-то вызвали и в палате остались только я и отец. Я знал, что времени у нас мало, поэтому не стал ходить вокруг да около:

– Я знаю, что тебе нельзя говорить. Поэтому ты молчи, а говорить буду я. Ты лишь кивай или ещё как-то дай знать прав я или нет. Идёт?

– Идёт, – нахмурившись сказал отец.

– Ты проектировал системы аварийного сброса, но после инцидента с неудачным пуском тебя отстранили. Так?

Отец удивлённо заморгал. Несколько мгновений я думал, что отец пойдёт на попятную, но этого не случилось. Он медленно кивнул. Кусочек мозаики встал на своё место.

– Значит, – продолжил я. – Ты пытался предотвратить катастрофу, но тебя не послушали. А когда всё случилось, сверху списали на конструкторские просчёты твоей команды. И теперь кто-то решил уничтожить даже намёки на правду?

На этот отец смотрел на меня дольше, будто пытался что-то разглядеть в моих глазах. Затем он повернулся к окну, где снег застилал двор густой пеленой.

– Инженеры – не боги, Серёжа, – вдруг заговорил он. – Мы вычисляем риски, но решение всегда за теми, у кого погоны на плечах. – Он сжал край кровати так, что побелели костяшки. – Когда я порекомендовал перенести пуск, мне сказали: «Ракета должна взлететь». И на этом разговор был окончен.

Теперь цепь замыкалась: его записи могли доказать, что аварию предвидели, но проигнорировали. Значит, те самые «документы» – вовсе не технические отчёты, а доказательства чьей-то карьерной трусости или намеренного вредительства.

Отец хотел сказать что-то ещё, но в дверь постучала медсестра с лекарствами и нам пришлось прервать нашу беседу – десять минут вышли. На прощанье отец крепко сжал мою руку и проговорил:

– Береги там себя и смотри в оба. Чую, неудача этих грабителей не единственный инцидент, связанный с этими документами. А ты успел увязнуть в этом деле и стать помехой на пути у тех, кто всё это затеял.

– Обязательно, отец, – сказал я и покинул палату.

Протяжный гудок выдернул меня из воспоминаний. Поезд тронулся и я снова расслабился. Сейчас я сижу в поезде Москва-Волгоград, до конечной станции осталось меньше десяти часов, а значит, совсем скоро я стану курсантом Качи не только на бумаге, но и на практике.

Глава 13

Поезд замер у перрона и я вышел в предрассветный холод. Натянул перчатки потуже, подхватил чемодан с потёртыми уголками и зашагал на выход из вокзала. Время было раннее и автобусы ещё не ходили. Поэтому я решил отыскать такси или добираться на попутках, если таковые найдутся.

На всякий случай решил уточнить у дежурного по вокзалу нет ли транспорта, который довезёт меня до Качи. Мужчина, с усами как у Сталина, пожевал нижнюю губу и ответил:

– Вон тот грузовик видишь? – он махнул в сторону грузовика с потёртыми бортами. – Везёт продукты в Качу. Если договоришься, может, подкинут.

Поблагодарив дежурного, я пошёл к грузовику, рядом с которым суетились грузчики, закидывая внутрь мешки с мукой.

Когда я подошёл, водитель, затягиваясь папиросой, прищурился.

– Утро доброе, товарищ шофёр, – поздоровался я, – в Качу подбросите?

Он выдохнул дым колечком, оглядел мою одежду и чемодан.

– Видали и добрее, – усмехнулся он и пожал мне руку. – А тебе зачем в Качу-то? У них приём сейчас уже не ведётся.

– А я не на приём, товарищ шофёр. Я курсант.

– Качинский курсант, говоришь? А чего не в автобусе?

– Так автобусы не ходят ещё, а мне к шести на КПП. – Я кивнул на мешки с мукой. – Вам всё равно в ту сторону. Подбросите – сэкономите время на разгрузке. Помогу вам в счёт оплаты за проезд.

Шофёр фыркнул, стряхивая пепел с рукава:

– Мешки небось в жизни не таскал. Спину надорвёшь, а мне отвечать потом за это.

– Не надорву, – серьёзно ответил я.

Шофёр замер, потом резко дёрнул головой к кабине:

– Ладно, запрыгивай. Только мешки не трожь. Я сам их рассовал, сам и выгружу.

– Не трону, – пожал плечами я и забросил чемодан в кузов. – А как звать вас? Не говорить же всё время «товарищ шофёр».

– Степанычем зови, – он сел в кабину и завёл мотор.

– Рад знакомству, Степаныч. Я Сергей Громов.

Мы молча тронулись с места. Спустя минут пять я поймал его взгляд, в котором читался вопрос.

– Спрашивайте, Степаныч.

– Ты, курсант, либо умнее, чем кажешься, либо удачливый. Не помню, чтобы в Качу зачисляли посередь года. А я давно уже катаюсь туда многих знаю, многие знают меня.

– Обычно первое помогает со вторым, – ответил я, глядя, как вокзал растворяется в серой утренней дымке.

Степаныч хрипло засмеялся:

– Ну, посмотрим, как ты там, в Каче, заговоришь. Там сурово всё, не забалуешь.

– А я не в пионерский лагерь еду, Степаныч. Я учиться еду.

– Это правильно, кивнул Степаныч. – Молодец.

Пока грузовик набирал скорость, я наблюдал, как первые лучи солнца начали окрашивать небо в нежные розовые тона. Степь раскинулась по обе стороны дороги, изредка прерываясь небольшими рощицами и хуторами. Асфальт был неровным, машина тряслась на выбоинах, но я не обращал на это внимания, погруженный в свои мысли.

– А ты откуда родом-то? – спросил Степаныч, прикуривая новую папиросу.

– Из Москвы, – ответил я, глядя на пробегающий за окном пейзаж.

– О-о, столица! – оживился водитель. – Я сам с Рязанской области. У нас там тоже аэродром есть, правда, не такой, как здесь.

Дорога постепенно забирала вверх, и вскоре впереди показались очертания авиагородка городка. Серые здания казарм, учебные корпуса, взлетно-посадочная полоса – всё это раскинулось на обширной территории.

– Видал, как построили? – с гордостью в голосе сказал Степаныч. – Это тебе не хухры-мухры. Тут и штаб, и учебный корпус, и казармы. А вон там, – он махнул рукой в сторону, – аэродром. Там наши орлы небо бороздят.

Я смотрел на всё это великолепие и вспоминал каким видел этот городок в последний раз. Точнее, то, что от него осталось – руины. Печальное было зрелище. Хотя вот эта водонапорная башня и в будущем будет встречать гостей, как и сейчас.

– А знаешь, – продолжил Степаныч, – здесь, почитай, вся история авиации. Вон там, где сейчас аэродром, раньше поле было. А эти казармы… Их после войны построили.

В памяти всплывали картины из будущего: как я стоял на этом самом плацу, только он весь порос травой, кустами.

– А что за башня вон там? – спросил я, указывая на водонопорную башню.

– Это наша гордость, – улыбнулся Степаныч. – Двадцать метров высотой. Без неё тут бы и воды не было. А вокруг неё раньше парк был, сейчас только саженцы растут.

– А аэродром где? – спросил я, хотя прекрасно знал ответ.

– В Бекетовке, – ответил Степаныч. – А первый аэродром за Мамаевым курганом был.

– А что это там написано на плацу? – спросил я, чтобы поддержать разговор.

– «Отличник учёбы – гордость училища!» – процитировал Степаныч и повернул к КПП.

Минут через пять мы уже были на месте. Грузовик Степаныча замедлил ход у бетонного ограждения с колючей проволокой. Над въездом красовалась вывеска: «Качинское ВВАУЛ. КПП-1». Слева располагалась будка часового, справа – шлагбаум, за ним виднелся плац с надписью, упирающийся в серое здание штаба с треснувшей лепниной. Часовой в шинели и ушанке, с автоматом на груди, резко поднял руку:

– Стой! Проверка!

Степаныч выключил двигатель, кивнул мне:

– Бывай, курсант. Тебя ждут.

Я выпрыгнул из кабины, подошёл к часовому. Лицо у него было обветренное и жёсткое и оно не выражало ни интереса, ни усталости. Из-за спины часового донёсся лязг затвора – второй часовой на вышке наблюдал за периметром.

– Курсант Громов. Прибыл по особому распоряжению, – протянул я документы.

Часовой взял их в руки, не сводя с меня. Ветер шевелил уголки страниц, заставляя его прижать бумаги к груди.

– Жди, – бросил он и скрылся в будке.

Через минуту из здания КПП вышел дежурный – старший сержант в гимнастёрке с нашивкой «Дежурный по части». Он пробежался глазами по приказу о зачислении, потом окинул меня оценивающим взглядом:

– Особый, значит… – Ткнул пальцем в штамп на пропуске. – Штаб полка нужен. Через плац прямо, потом налево к главному учебному корпусу. Там увидишь. Только не сворачивай – там учебный полигон.

Я кивнул, забирая документы. На стене КПП я разглядел щит с правилами несения караульной службы и графиком проверок – всё как в уставе.

– Насмотришься ещё, – беззлобно усмехнулся дежурный.

Часовой на вышке продолжал наблюдать за периметром, его автомат был направлен в нашу сторону. Дежурный по КПП посмотрел на мой чемодан:

– Что в чемодане? – спросил он.

– Личные вещи, – ответил я, открывая чемодан.

Дежурный бегло осмотрел содержимое, проверяя, нет ли запрещённых предметов. Удовлетворившись осмотром, он кивнул:

– Проходи.

Часовой у шлагбаума опустил оружие, дежурный по КПП махнул рукой и, поворачиваясь к грузовику, прокричал:

– Эй, Степаныч! Разгружайся у склада, вход слева!

Степаныч махнул рукой, будто отмахиваясь от комара, и грузовик рыча двинулся в сторону складов. Я подтянул ремень чемодана и зашагал навстречу новой вехе моей жизни.

Шлагбаум медленно поднялся, и я шагнул на территорию училища. Морозный январский воздух щипал щёки, но внутри меня разливалось тёплое чувство – я наконец-то оказался там, где должен быть.

Плац был пуст, только вдалеке виднелись фигуры дежурных по ротам, проверяющих наряды. Казармы возвышались по обе стороны плаца, их окна блестели в лучах утреннего солнца.

Пока я шёл, вспоминал, что знал об этом месте. Из архивных записей и из рассказов выпускников, я знал, что территория училища была тщательно спланирована. Учебно-тренировочный комплекс был построен в 1953 году, когда училище перебазировали из Мичуринска. Главный учебный корпус представлял собой величественное трёхэтажное здание в сталинском стиле с высокими потолками и колоннадой у входа. На его фронтоне красовалась дата постройки, а на колоннах алели красные звёзды.

Казармы были двухэтажными, с просторными помещениями для курсантов. Их вид сильно отличался от архитектуры учебного корпуса. А вот нужный мне штаб полка располагался в отдельном здании с ребристой аркой напротив учебного корпуса.

А ещё я знал, что территория училища была разделена на две части: жилой район с несколькими многоквартирными домами и обширную территорию аэродрома с военным городком. Нужно будет погулять и всё рассмотреть как следует.

На плацу показались несколько курсантов в новенькой форме, марширующие строем под окрики дежурного. Их сапоги звонко чеканили шаг по асфальту, создавая характерный ритм, который, как я знал, станет моим постоянным спутником на ближайшие годы.

Дойдя до штаба, я вошёл внутрь, где меня встретил дежурный ефрейтор, который и провёл меня к кабинету с табличкой на дверях: «Начальник 2-го курса. Майор Ермолов С. Е.».

Дежурный щёлкнул каблуками перед дверью кабинета и чётко проговорил:

– Товарищ майор, курсант Громов Сергей Васильевич прибыл по особому распоряжению!

За столом сидел майор Ермолов и изучал содержимое какой-то папки. На стене за его спиной висела схема МиГ-21 с пометками красным карандашом.

– Войдите – разрешил он.

Я шагнул в кабинет, приняв стойку «смирно». Как оказалось, майор изучал моё дело. Он медленно переворачивал страницы, время от времени задерживаясь на каких-то отдельных строках.

Наконец, его палец остановился и майор зачитал: «Зачислен особым указом Президиума Верховного Совета СССР от 10.11.1964».

– Громов… – Он произнёс фамилию так, будто пробовал на вкус. – Седьмое ноября. Посадка Як-18 с отказавшим двигателем, – он посмотрел на меня, взгляд стал острее. – Наслышан. Об этом трубили во всех газетах.

Он порылся в ящике стола и вытащил оттуда старую газету. Открыл на нужной ему странице и зачитал:

– «Мастерство и мужество: курсант Громов совершил героическую посадку!» пишет «Правда» от девятого ноября 1964 года.

Майор посмотрел на меня и, не найдя на моём лице никаких эмоций, продолжил:

– Вчера на аэродроме Тушино сотни зрителей стали свидетелями подлинного мастерства и хладнокровия советского лётчика. Курсант аэроклуба имени В. П. Чкалова Сергей Громов в сложнейших условиях совершил безаварийную посадку учебного самолёта с отказавшим двигателем.

По словам очевидцев, во время демонстрационного полёта в рамках праздничных мероприятий, посвящённых 47-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, у самолёта Як-18 внезапно заглох мотор. Однако, молодой пилот не растерялся: чётко следуя инструкциям и проявляя недюжинное самообладание, мастерски посадил машину, сохранив дорогостоящую технику и доказав высочайший уровень подготовки советских авиаторов.

Майор Ермолов снова посмотрел на меня. Ну а я по-прежнему стоял и смотрел поверх его головы. Я и так знал, что услышу дальше. Хмыкнув, майор продолжил:

«Это был урок настоящего мужества! – заявил начальник аэроклуба майор П. А. Крутов. – Сергей действовал так, как должен действовать каждый советский лётчик – хладнокровно, расчётливо и профессионально. Весь наш коллектив гордится таким курсантом!»

– А вот этот момент мне особенно нравится, – проговорил майор, глядя на меня исподлобья.

Он продолжил читать:

– Особенно трогательным стал момент, когда трибуны в едином порыве встали, приветствуя отважного пилота. По свидетельствам присутствующих, даже Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Леонид Ильич Брежнев, наблюдавший за полётами, аплодировал молодому герою стоя, отметив его выдержку и мастерство.

«Такие люди – гордость нашей страны!» – сказал один из ветеранов авиации, присутствовавших на мероприятии.

Сам Сергей Громов, скромно улыбаясь, заявил корреспонденту Правды: «Я просто выполнял свой долг. Всему, что умею, меня научили наша славная советская авиационная школа. Это заслуга моих инструкторов и нашей великой Родины, которая воспитывает настоящих героев!»

Сегодня имя Сергея Громова знает вся страна. Его мужество и профессионализм – яркий пример для всей советской молодёжи! Так должны поступать настоящие патриоты – смело, решительно и с верой в победу!

Советский народ гордится своими героями! Партия и правительство отмечают, что именно такие люди – будущее нашей великой державы!

Вперёд, к новым победам!

Майор замолчал. Я тоже молчал. В кабинете тикали часы с изображением Гагарина. Видимо, подарок училищу от выпускников-космонавтов.

– В Каче, Громов, – майор свернул газету и убрал её обратно в ящик, – вас ждёт не трибуна с аплодисментами. Здесь курсанты гордятся не прошлым, а тем, что совершат завтра. – Он встал, поправил китель. – Никаких поблажек. Никаких особых маршрутов. Понял?

– Так точно, – ответил я, всё так же глядя сквозь майора.

– Если думаете, что та посадка даёт вам право расслабиться… – Он приблизился, и я уловил запах ментолового карандаша. – То вы ошибаетесь. Здесь каждый день – экзамен. Сдашь – полетишь. Нет – отправишься чистить полигон.

Я наконец перевёл взгляд на майора и посмотрел ему в глаза.

– Я не искал славы, товарищ майор. Я сделал то, что должен был. Так поступил бы каждый на моём месте, – произнёс я спокойно, но твёрдо, не отводя взгляд.

Губы майора едва дрогнули – что-то вроде улыбки.

– Старшина Глухов в казарме № 2. Через десять минут доложить о прибытии.

– Есть.

Я развернулся и пошёл на выход. Но уже у двери голос Ермолова остановил меня:

– И, Громов… – Он стоял возле шкафа и смотрел на миниатюрную модель Як-18 на полке. – Тот самолёт вы посадили не только из-за навыков. Там был расчёт. На миллиметры. – Он провёл пальцем по крылу модели. – Здесь расчёт будет на секунды.

– Значит, придётся считать быстрее, – криво улыбнулся я.

Майор кивнул, возвращаясь к картам:

– Удачи. Она вам понадобится… Курсант.

После разговора с майором я вышел из штаба и направился искать казарму номер два. Территория училища была огромной, и я с трудом ориентировался в этих лабиринтах асфальтированных дорожек и однотипных зданий.

Наконец, заметив группу курсантов, я подошел к ним:

– Товарищи курсанты, не подскажете, где находится казарма номер два?

Один из них, постарше, с сержантскими погонами, указал направление:

– Прямо по этой аллее до перекрестка, потом налево. Не промахнетесь, там еще вывеска есть.

– Спасибо, товарищ сержант!

Через пять минут я уже стоял перед массивными дверями казармы. На входе дежурный проверил мои документы и направил меня в роту.

Старшина Глухов оказался невысоким, приземистым мужчиной лет сорока с седыми висками и острым взглядом.

– Товарищ старшина, курсант… – начал я, но он перебил:

– Знаю, знаю. Тот самый герой, о котором в газете писали, – отозвался он с ворчливыми нотами в голосе.

Интересно, сколько ещё раз мне припомнят эти газеты. Глухов вдруг усмехнулся:

– Ишь нахмурился. Ладно, – он почесал затылок. – Завтра с утра на склад за обмундированием сходи. Портной цех на территории, там подгонят всё по фигуре.

– Есть, товарищ старшина!

– Далее, – продолжил он. – В казарме свои порядки. Подъем в шесть, отбой в десять. Форма должна сиять, как начищенный пятак.

– Так точно!

– Вот и славно. А теперь иди в портной цех, пусть обмерят тебя. Форма должна быть как влитая.

– Есть!

Я развернулся и четким строевым шагом направился к портному цеху. Старшина, похоже, был тем еще добряком, но я чувствовал, что за его внешней шутливостью скрывается суровый и опытный наставник.

В портном цехе, как оказалось, меня уже ждали. Мастер, пожилой мужчина с наметанным глазом, быстро снял мерки и сказал, что к завтрашнему дню форму подгонят.

Он говорил ещё о чести и достоинстве, о том, что форму нужно беречь и так далее. Я слушал вполуха, потому что мысли мои вертелись вокруг моего дальнейшего обучения в училище. Крутов был прав, здесь не очень рады «блатным». Что ж, я и не ждал, что будет легко и просто. Ну а в своих навыках я уверен более чем.

На обратном пути я встретил того самого сержанта, который показал мне дорогу:

– Ну как, живой еще? – спросил он с улыбкой.

Улыбка у парня была настолько располагающей, а глаза лучились таким искренним участием, что я ответил ему взаимной улыбкой:

– Живой, товарищ сержант!

– Значит, не зря о тебе в газете писали.

Улыбка моя слегка померкла – снова газеты. Парень рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

– Держись! Ты это ещё не раз услышишь.

– Да уж представляю, – немного ворчливо проговорил я.

– Им быстро надоест. Вот увидишь. Кстати, если что – обращайся, я в вашей роте старшиной служу.

С этими словами он пошел по своим делам, а я направился в казарму, где мне предстояло найти свое место и начать новую жизнь. Жизнь, которая, как я знал, приведет меня к звездам.