Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 83 (всего у книги 350 страниц)

Глава 18
Ржавый дом

Риндфейн

Отправляясь в Марбр, Рин не планировал заводить знакомств. Из всех живых существ, населявших город, его интересовал только безлюдь. Найти его не составило большого труда; достаточно было забраться повыше, чтобы окинуть взглядом круговые улицы и вычислить дом с бронзовой бычьей головой на фасаде. Рин справился с этим в первый же день своего пребывания в Марбре при помощи карманного бинокля-луковицы, коим располагал каждый речной инспектор. Куда сложнее оказалось прорваться сквозь мраморный лабиринт, лежащий на пути. Спустя час метаний по закоулкам и тупикам он обнаружил скрытый лаз, что вывел его прямиком к Ржавому дому.

Рин обошел безлюдя вокруг, разглядывая стены из бурого мрамора и глубоко посаженные, будто вдавленные в камень окна. Знакомый ему лишь по легендам и скудным описаниям из архивов, в действительности дом выглядел внушительнее, чем представлялся. Бычья голова, венчавшая фасад, казалась живой: из ноздрей вырывался пар, бронзовые глаза слабо мерцали. Рин чувствовал, будто за ним следят, но списывал все на разыгравшееся воображение, пока наблюдатель не дал о себе знать.

«Эй, ты что тут забыл?!» – окликнули его.

«Заблудился», – ответил Рин еще до того, как увидел в распахнутом окне девушку с огненно-рыжими волосами. Среди тусклого и пыльного камня она была всплеском цвета, приковывающим взгляд.

Смущенная его вниманием, лютина нырнула за занавески, скрывая шрам на щеке, и проговорила: «Я тебе не помогу. Плохо знаю город».

«Тогда, может, нальешь мне горячей воды? Я замерз, пока блуждал тут кругами». Он надеялся обманом попасть в дом, однако лютина не пригласила его.

Ненадолго исчезнув из виду, она вернулась с дымящей кружкой и оставила ее на подоконнике, словно кормушку для птиц, а потом сама, как пугливая пташка, упорхнула за занавески.

Рин попытался завести разговор, пока цедил кипяток, лютина отвечала односложно и с осторожностью. Решив, что досаждает ей, он поблагодарил за помощь и ушел, раздумывая, как подступиться к безлюдю после того, как был пойман.

Минуло несколько дней, прежде чем он осмелился вернуться. На этот раз он застал лютину у дома. Перекинув через мраморную ограду выцветший ковер, она с остервенением выколачивала пыль, от которой ее защищал платок, повязанный на лицо. Увлеченная делом, лютина не замечала ничего вокруг, и внезапное появление Рина напугало ее. Похожая на бельчонка, она смотрела на него во все глаза, а потом изумленно ахнула, заметив коробку с сахарными булочками, что он принес с собой.

«Спасибо, что спасла меня от мучительной смерти».

Лютина кротко засмеялась в ответ.

«Чаем угостишь? Или у тебя только кипяток есть?»

Она растерянно пожала плечами, не смея отказать, но не решаясь согласиться. Для нее он был просто навязчивым незнакомцем. С ним она смущалась и терялась, словно ребенок на ярмарке.

«Не бойся. В случае чего – сможешь меня поколотить». – Рин кивнул на бельевую палку в ее руке, и лютина, ободренная благодушием, позвала его в дом.

На пороге она остановилась и предупредила: «Если стены будут трещать или пол задрожит под ногами, – не пугайся. Безлюдь всегда так реагирует на чужаков».

«Безлюдь?!» – Рин постарался изобразить искреннее удивление.

«А я его хранительница», – призналась она. Сорвала с лица платок и повернулась, демонстрируя шрам, не такой ужасный, чтобы стесняться и скрывать его.

Так, напросившись на чай, Рин попал в Ржавый дом и с тех пор возвращался туда снова и снова. Постепенно Ройя и безлюдь привыкали к нему, и к началу зимы доверие между ними окрепло настолько, что Рин мог оставаться на ночлег.

Он действовал осторожно и старался не вызывать подозрений. Каждый раз приносил с собой горсть разных трав, что покупал в чайной лавке, и втайне от лютины скармливал безлюдю приманку. Тот с жадностью поглощал лакомство, а после тихо гудел стенами, не возражая против его ночных блужданий. Рин считал, что дружбой с безлюдем во многом обязан Ройе. Это ее привязанность примирила их, это ее чувства позволили безлюдю довериться ему.

Дожидаясь, когда Ройя уснет, Рин покидал постель и планомерно изучал комнату за комнатой, собирая сведения: как устроен безлюдь, каковы его истинные возможности. Чем дальше продвигалось исследование, тем больше подтверждений своим догадкам он находил. Легенда, с которой начались поиски, обрастала новыми подробностями, а реальность причудливым образом отражалась в истории такой давней, что люди позабыли о ней. А тех, у кого нет памяти, легко обмануть.

Легенда о Ревущем доме

Город-лабиринт населен разными людьми и кишит монстрами, а уж среди последних можно встретить и тех, кто ходит в человеческом обличье, и тех, кто когда‑то был домом. Оттуда и произошел один из безлюдей – Ревущий дом.

Местные жители до сих пор спорят о происхождении этого имени. Одни говорят, что виной тому неисправная система паровых труб, чья работа сопровождалась гудением, похожим на утробный рык. Другие уверены, что все из-за странной архитектуры самого дома: его фасад украшен огромной бычьей головой, а из ноздрей извергается пар. Третьи – самые отчаянные – утверждают, будто имя безлюдя определила одна страшная ночь, отголоски которой до сих пор звучат в его стенах.

В давние времена, когда город только начинал каменеть и обрастать броней, дом этот служил обителью для семьи местного кузнеца. Слыл он искусным мастером, деньги текли к нему как расплавленный металл, а он, не покладая рук, ковал из них капитал.

Горожанам не нравилось такое соседство. Постоянный дым из труб отравлял воздух, жар кузницы опалял часть сада, а чужое богатство вызывало зависть. Черную, как сажа. Удушливую, как чад из топок. И ненависть их была столь огромна и дика, что обернулась зверем и нагрянула в дом кузнеца.

В час, когда жена укладывала детишек ко сну, за дверью раздался громкий, настойчивый стук. Хозяйка решила, что вернулся супруг, и отправилась встречать его. Но стоило ей отпереть засов, как доски разлетелись в щепки от неудержимой силы.

С диким ревом в дом ворвался бык, да такой огромный, что едва прошел в проем. Черный, как сажа, с налитыми кровью глазами – красными, как раскаленные угли. Под его тяжелыми копытами трещал пол, от его рыка сотрясались стены, а рога, острые и мощные, как копья, разили мгновенно. Хозяйка была первой, кто познал жестокость зверя. От запаха ее крови бык рассвирепел еще сильнее и, громя все на своем пути, добрался до комнаты, где загнал в угол двоих напуганных детишек.

Когда кузнец, услышав шум, подоспел на помощь, было уже поздно. Растерзанные тела лежали на полу, а звериные глаза свирепо взирали уже на него – следующую жертву.

Кузнец перехватил топор покрепче и ринулся на быка. Лезвие, выкованное мастером, было острым и крепким. С одного удара оно глубоко вошло в бычью шею. Бык заревел, замотал головой, а мгновение спустя рухнул замертво. И кровь его окропила доски, и было ее так много, что просочилась она в подвал и затопила уголь, что хранился для топок кузницы, и стал тот уголь бурым, как ржавый металл.

Кузнец, уцелевший в схватке с быком, не смог пережить горечь утраты и вскоре почил. А дом его с тех пор обходят стороной, с ужасом глядя на фасад и дым, вырывающийся из труб заброшенной обители.

Сколько лет минуло, а местные все шепчутся, будто под слоем бронзы скрывается настоящая бычья голова, которая оживает и ревет, ревет громко и свирепо, отпугивая всех, кто осмелится взойти на порог безлюдя, потревожив его покой.

Таким безлюдь предстал в легендах. Долгое время Рин считал их выдумкой, но после того, как Озерный дом поднялся со дна и доказал свое существование, скептик в нем превратился в одержимого искателя. Заглянув в самую суть сказаний, Рин внезапно обнаружил, что они являются искаженным, но отражением реальных событий.

Легенда о Ревущем доме отсылала к истории жуткой расправы над семьей Даффи. Потому их дом пустовал долгие годы, пока не стал безлюдем, и сила его была соизмерима с тем ужасом, что помнили стены. Много лет назад дом принадлежал Гаррету Даффи, где он жил с супругой и двумя сыновьями. Семейство держало кузницу во дворе и богатело, но вовсе не зависть омрачала соседство с ними.

Этот дом, даже в его лучшие годы, все обходили стороной, зная, что Даффи ведет грязные дела. Хранилища кузницы полнились вовсе не ремесленными изделиями, а оружием и контрабандой. Держа в страхе всю округу, Даффи мог не бояться людской зависти и ненависти. Куда опаснее для него оказалась «дружба» с преступной бандой, орудующей в Марбре. Неизвестно, что послужило причиной вспыхнувшего спора между ними, но вина его была тяжкой, ибо расплата за содеянное была более чем жестокой. Упоминания о том случае, посеявшем страх среди местных, загадочным образом исчезли из хроник. Город похоронил историю под мраморной плитой, а безлюдя нарек Ржавым домом. Имя ему дали заброшенная кузница и металлическая крыша, изъеденная коррозией. Дождевая вода, стекая по желобам, становилась рыжей и заполняла ямы, превращая дорогу в бурое болото, куда не совались даже отчаянные бродяги. И никто не догадывался, что во чреве безлюдя таился редкий и ценный ресурс – ржавый уголь.

Впервые о нем заговорил домограф из горной деревни, где обнаружилось месторождение. Исследования провести не успели. Безлюдь был разрушен вскоре после того, как домограф обнародовал свои наблюдения. В том обвинили промышленников Пьер-э-Металя, заинтересованных сохранить господство на топливном рынке, что усилило раскол между территориями. О ржавом угле больше никто не упоминал.

Долгие годы Ржавый дом существовал как один из бесполезных безлюдей, что проросли на марбровской земле как сорняки. Город признавал только один ресурс – мрамор, остальное его не интересовало; зато интересовало дотошного домографа из Пьер-э-Металя.

Рин помнил тот исследовательский азарт, с которого начинались поиски, и тревожное волнение, овладевшее им, когда он увидел безлюдя воочию; и приятное предвкушение, что возникало в нем всякий раз при встрече с Ройей. Сейчас, снова оказавшись перед дверью, Рин испытывал странную смесь из всех этих чувств. Он пришел за ней, за домом, пришел со свободой для них двоих.

Он был уверен, что застанет Ройю в безлюде; она редко покидала его стены, а если такое случалось, то не уходила далеко. От скуки часто сидела у окна, поэтому замечала его сразу и встречала у порога, радостная и взволнованная до румяных щек. А безлюдь всегда приветствовал его, качая дверью на петлях, будто зазывая поскорее укрыться в тепле.

Но теперь его не ждали здесь. Снова постучав, Рин прислушался – ему ответила тишина. Он простоял еще пару минут, и когда Ройя наконец появилась, стало очевидным: произошло нечто страшное, превратившее ее в бледную тень самой себя. Он словно смотрел на нее сквозь чертежную кальку: на потускневшие спутанные волосы, матовую кожу, потухшие глаза.

– Что случилось? – спросил Рин, и это было последней каплей, положившей конец ее хрупкому равновесию. Ройя бросилась к нему и зарыдала в голос. Прижалась щекой к его груди, задрожала вся, словно внутри нее разразилось землетрясение, эхо которого отозвалось и в нем.

Охваченный тревогой, он действовал по наитию: завел ее в дом, закрыл дверь, утешающе обнял за плечи. Ройя пыталась что‑то сказать, но всхлипы уничтожали слова прежде, чем они успевали сорваться с ее губ. Когда истерика немного стихла, она смогла произнести, запинаясь:

– С безлюдем… беда…

Услышав это, он ощутил, как внутренности стянуло узлом.

– Что? Что именно? – Он крепко сжал ее плечи, чтобы привести в чувства и добиться ответа. Она молчала и только качала головой.

Больше не спрашивая ни о чем, Рин поспешил к хартруму. Он образовался в старой кухне, откуда вела лестница в подвал, и это расположение позволило безлюдю долгие годы хранить тайну. Хартрум был неприкосновенной комнатой, и лаз в подпол никто не проверял.

– Стой, тебе туда нельзя! – вдогонку ему крикнула Ройя. Он не послушал и ворвался в хартрум, судорожно соображая, что предпринять. Он должен проверить, жив ли безлюдь, и, если его еще можно спасти, вызвать домолога, того рыжего, что работал на Ризердайна. Имя странным образом выпало из его памяти.

Комната предстала перед ним в том виде, какой запомнилась во время ночного осмотра. Казалось, в ней ничего не изменилось, но стоило поднять голову, и взгляду открылось жуткое зрелище. Прежде по центру потолка пролегали две дубовые балки, но кто‑то выдрал их с корнем, неаккуратно, орудуя ломом или гвоздодером. Для хартрума подобное изуверство было равносильно тому, как если бы человеку вспороли спину и вырвали позвоночник.

– Кто это сделал? – спросил он у Ройи, прибежавшей следом за ним. Она застыла на пороге, обхватив себя руками и плавно покачиваясь, словно пыталась убаюкать свою тревогу.

– Не знаю. Это случилось той ночью, когда я просила тебя остаться. Только я ничего не видела…

– И не слышала? – удивился Рин, уверенный, что невозможно учинить такие разрушения по-тихому, тем более в безлюде, реагирующем на любое вмешательство извне. Тихий дом не назовут Ревущим. Сложно представить, что он не сопротивлялся и не звал на помощь лютину, чьим долгом было оберегать безлюдя.

– Ничего. – Она мотнула головой и забормотала, не делая ни пауз, ни вздохов: – Я плохо помню то утро. Мне не здоровилось, и я не сразу заметила перемены. А потом, потом я поняла, что безлюдь мертв.

Договорив, Ройя уронила лицо в ладони и зарыдала. Она до сих пор была в ужасе и не могла совладать с собой.

В отличие от лютины, поставившей клеймо скорби на своем безлюде, Рин отказывался признавать его гибель. Он вывернул карманы, вытряхнул их содержимое и стал ждать, гипнотизируя взглядом засушенные цветки клевера, рассыпавшиеся по полу. Приманка оставалась нетронутой. Безлюдь молчал, как молчат мертвые.

Рин чувствовал себя врачевателем, который прикладывал к губам больного зеркальце, чтобы проверить, жив ли тот, и, отказываясь признавать очевидное, искал другое, чтобы уловить призрак слабого дыхания.

Он похлопал себя по карманам. В его инспекторской куртке всегда лежал коробок спичек, однако сейчас при нем ничего не было. Рин обратился к Ройе, напугав ее своей просьбой.

– Спички? Зачем? – ахнула она, решив, что он задумал устроить поджог.

– Запах дыма пугает безлюдей. Если он еще жив, то проявит себя.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я работал домографом. – Признание сорвалось с языка прежде, чем Рин осознал, каким потрясением оно может обернуться для Ройи.

– Домографом? – эхом повторила она, словно пробуя слово. И, судя по выражению лица, вкус ей совсем не понравился.

– Мне многое нужно тебе рассказать, – попытался увильнуть он. – Но сначала попробуем помочь безлюдю. Хорошо?

– Кто ты такой?!

Бывший домограф. Бывший речной инспектор. А ныне – натуральный кретин, подставивший Ризердайна тем, что сорвал сделку с Охо.

Его затянувшееся молчание позволило ей самой домыслить ответ.

– Тебе нужен безлюдь!

– Я пришел, чтобы вытащить тебя отсюда.

Ее глаза вмиг наполнились слезами.

– Нет. Ты беспокоишься не обо мне, а о безлюде… Такой же, как все…

Она сказала это с таким презрением, что Рин понял: связь с домографом была для нее как второе клеймо.

Он даже не пытался оправдываться и стыдился того, что в эту секунду думал не о чувствах Ройи, а о безлюде. Рин быстро сообразил, что нужно спуститься в подвал и проверить ржавый уголь. Если тот сохранился, его можно забрать с собой, предъявить Вихо как доказательство, придумать правдоподобную отговорку и отсрочить момент, когда придется платить по счетам. Возможно, за это время Ризердайн вырастит нового безлюдя, заложив в основу ржавый уголь.

Рин метнулся к люку, присыпанному древесной трухой, пылью и щепками, нашарил металлическую ручку… А потом вдруг что‑то ударило его по затылку, словно с потолка на него обрушилась одна из дубовых балок, что считалась исчезнувшей.

И после исчезло все: пол и стены, целая комната, Ройя и даже он сам.

С трудом разлепив глаза, Рин увидел перед собой перевернутую комнату: мебель на потолке и лестницу, обращенную ступенями к полу, словно дом поставили на крышу и прочно утрамбовали в землю. Когда разум начал проясняться, Рин понял, что безлюдь остался на прежнем месте. Перевернутым был он. Кровь пульсировала в висках, лодыжки жгло от натянутых веревок, которые врезались в кожу. Связанного, его подвесили на крючья. Раньше на них крепили тяжелые канделябры, освещавшие гостиную, а теперь приспособили для него. Веревки для рук, видимо, не хватило, а потому запястья стянули его же ремнем. Рин ощущал, как под острым краем пряжки бешено колотился пульс. А те, кто сотворил с ним это, стояли вокруг и наблюдали. Он насчитал четверых, но их было больше. В другой части комнаты, недоступной его взгляду, скрывались остальные. Рин слышал их, и среди сливавшихся воедино голосов легко мог узнать Ройю, которая всхлипывала и бормотала. По обрывкам ее фраз и утешающим словам лютин, ласково зовущих ее сестрой, он понял, что Ройя плачет не по нему, а из-за него.

– Сестры! – воскликнула самая высокая из тех, кто обступил его. – Очнулся.

В тот же миг все замолкли и обратили внимание на него. Рин не мог заглянуть в глаза каждой, но совершенно точно знал, что увидит в них: презрение, ярость, ненависть.

– Ройя, – позвал он и внезапно обнаружил, что язык слишком тяжелый, чтобы им ворочать.

Вместо нее откликнулась другая – маленькая и сутулая, в своей теплой накидке похожая на комок шерсти. Она опиралась на трость и ею же ткнула Рина в живот.

– Даже имя ее произносить не смей, дерьма кусок, – прошипела она, и остальные тут же подхватили:

– Лжец! Предатель! Убийца!

– Это какая‑то ошибка, – промямлил Рин, пытаясь сообразить, почему его винят в гибели безлюдя. Однако лютины говорили не о том.

– Скольких из нас ты отправил на виселицу, а, домограф?! – пророкотала лютина, угрожающе выступившая вперед. Фигура ее была столь же выдающейся и мощной, что и голос. Такая могла в одиночку справиться с ним и подвесить к потолку.

– Я больше не служу Протоколу и… – начал он и прервался от внезапного тычка в бок. Лютина снова пустила в ход свою трость и одним ударом заставила его замолкнуть.

– Слышали, сестры?! – воскликнула она. – Домограф все забыл и даже не раскаивается.

– Зато мы помним, – с холодной злобой проговорила высокая. Метнулась к нему, схватила за подбородок, впившись в кожу острыми ногтями, и процедила: – И напомним тебе о том, что делали такие, как ты.

Она заставила его повернуть голову в сторону лютины с тростью. Лица было по-прежнему не разглядеть из-за накидки, скрывавшей ее почти целиком.

– Познакомься с Жози. Она пыталась сбежать, за что ей переломали ноги. По приказу домографа, которому ты наверняка жал руку. – Она говорила, а ее ногти все сильнее впивались в кожу, выражая зреющую в ней ярость. Лютина не ограничилась одной историей и тут же перешла к следующей, указав на крепкую девицу, назвавшую его убийцей. – А это Миар. Островная лихорадка сделала ее сиротой, а приют передал на службу городу. Она упрямая и сильная, сбегала трижды и в последний раз даже подожгла своего безлюдя. Без него, думала она, лютина не нужна. Но ее поймали и вернули в Марбр. Чтобы обуздать ее решимость, домограф приказал казнить другую нашу сестру, а ее безлюдя отдать Миар. Больше она не сбегает, понимая, что за каждой ее попыткой стоит смерть кого‑то из нас.

Пауза, возникшая за этим, была нужна, чтобы лютины выразили свою скорбь, а Рин осознал причину их ненависти.

– А вот наша крошка Кори, – продолжила высокая лютина, указав в угол, где сидела девушка. Она была такой щуплой и бледной, что почти сливалась с пространством. – Ей достался скверный безлюдь. Сам он не производит ничего полезного, но дает ей особую силу. Что умеет твоя кровь, Кори?

– Исцелять, – тихо проговорила она.

– Так что если господ мучают мигрени или другие боли, против которых бессильны аптекари, домограф присылает за Кори. За это платят немалые деньги, не нам, а нашим хозяевам. Да, сестры?

Все лютины поддержали ее, заговорив наперебой. Когда гвалт затих, Рин получил возможность оправдаться.

– То, что произошло с вами, ужасно. Но я служил другому Протоколу и не делал того, чему подвергли вас. Вы же помните Фран? Это я помог ей сбежать и дал работу в Пьер-э-Метале.

– И что, одной ручной лютины тебе недостаточно? Решил вернуться за второй? – Он не видел той, кто задал вопрос, но голос у нее был скрипучий, как ржавые петли.

– Ройя, послушай, – окликнул Рин, понимая, что рискует потерять единственного союзника. – Клянусь, что искренне хочу помочь тебе. Не из-за безлюдя, а потому что ценю нашу дружбу.

– Дружбу? Дружбу?! Дружбу! – эхом отозвались лютины, словно стайка ворон, передразнивая его.

Он не знал, как иначе назвать то, что связывало его с лютиной. Их бы не устроил ни один из вариантов, которые он мог озвучить, не солгав. У него всегда были проблемы с выражением своих чувств.

– О, у тебя будет шанс доказать вашу дружбу! – снова вступила та, высокая, возомнив себя главной. – А поступим мы вот как… Ройя, перестань выть! – одернула она, и всхлипы прекратились. – Твой безлюдь уже давно мертв, с этим ничего не поделаешь. Беги, пока не поздно. Мы подожжем дом, и когда здесь найдут труп, его труп, – она жестом указала на Рина, еще живого, яро выражающего протест их плану, – мы все подтвердим, что это ты. Погибшую лютину искать не станут.

– Думаете, никто не отличит мужской скелет от женского? – вмешался Рин, чтобы вразумить их.

– Никто не будет разглядывать твои косточки, не переживай.

– Пошевеливайтесь, сестры! – прогремел голос Миар, которой уже доводилось поджигать безлюдя, и она тут же взяла дело в свои крепкие руки. – Несите все, что найдете для огня.

Ройя опять разрыдалась, а сестры кинулись заново утешать. Те, кто не разделял ее чувств, держались в стороне и помогали Миар. Кто‑то принес керосин, кто‑то нашел спички. Жози, ковыляя, притащила аптекарскую склянку со спиртом и вылила его на старые портьеры. Рин мысленно обрадовался, что никто не додумался облить горючей смесью его самого. Пока лютины суетились, он пробовал освободиться, но запястья крепко затянули ремнем, и все закончилось тем, что острые края пряжки исцарапали ему руки.

В едином порыве готовясь к поджогу, лютины справились быстро. Достаточно было бросить спичку, и это мгновение неумолимо приближалось. В отчаянной попытке остановить их Рин не придумал ничего лучше, чем напугать.

– В подвале хранится горючее! От одной искры может случиться катастрофа.

На самом деле, ржавый уголь уже не представлял ни угрозы, ни ценности. Мертвый безлюдь не мог наделять силой растущие в нем ресурсы, как засохшее дерево не могло питать несорванные с веток плоды.

Его блеф не сработал. Это не убавило их решимости, а лишь распалило ярость.

– Что ж, этому городу не помешает немного уродства на лице, – пророкотала грозная Миар. – Ведь так говорили нам, сестры?

И снова все, как одна, подхватили слова. Рину пришлось перекрикивать их:

– Я могу помочь вам. Устроить побег. Найти убежище.

– И куда нам деваться? Лютинам с клеймом на щеке? – прошипела Жози, вдавив набалдашник трости ему в грудь.

– В Делмар… или в Пьер-э-Металь, – с трудом проговорил Рин. – Там частные безлюди, где вам найдется работа.

– То есть хочешь, чтобы мы стали рабынями частников? Твоими рабынями?!

Миар не стала дожидаться ответа и швырнула зажженную спичку на пол. В ту же секунду вспыхнул огонь: заиграл на досках, пополз по следам горючей смеси. Безлюдь молчал, не испытывая ни боли, ни страха. Он был уже мертв и предлагал Рину разделить с ним его судьбу.

Ройя больше не плакала. Она понимала, какой ценой ей предлагали заплатить за свою свободу. Возможно, будь у нее больше времени на раздумья, она бы поменяла решение, но сейчас, под давлением лютин, не смогла поступить иначе. Она должна была доказать, что разделяет их ненависть к домографам. Она должна была сделать, что ей велели сестры.

– Ройя, уходи, пока все не сбежались на пожар, – поторопила ее Жози.

– Скорее! – гаркнула Миар. – Беги, глупая!

И Ройя бросилась прочь. За ней одна за другой последовали остальные. Близость огня и его неудержимая сила пугала лютин. И вскоре остался только он – подвешенный к потолку, как свиной окорок в коптильне.

Рин снова попытался освободиться, но тот, кто связывал его, позаботился о крепких узлах. Они выдержали его сопротивление, не дав ни капли надежды. Раскачиваясь на веревке, словно маятник, сбившийся со времени и ритма, он думал о том, как нелепо закончится его жизнь. У него был шанс героически умереть в схватке с удильщиком или принести себя в жертву, чтобы помочь Ризердайну, а вместо этого он выбрал такую никчемную смерть…

Голодный и жадный огонь пожирал все на своем пути и особенно легко ему удавалось уничтожать то, что было приправлено горючей смесью. От дыма, заполнившего комнату, жгло в глазах и горле. Безвольно повиснув под потолком, Рин гадал, что закончится первым: воздух в его легких или стойкость стен, объятых пламенем. Он пришел к тому, что, когда крыша обрушится, похоронив его под обломками, ему будет все равно.

От мрачных мыслей, затянутых гарью, отвлекло прикосновение: к его удивлению, оно не принесло боли. Это был не огонь, а что‑то холодное и острое, как нож. Прежде чем Рин сообразил, что происходит, веревки ослабли и выпустили его. Если бы его не подхватили за плечи, он рухнул вниз головой и наверняка сломал бы шею, а так отделался испугом и ушибом, когда все‑таки встретился с твердой поверхностью.

Несколько мгновений ему понадобилось, чтобы прийти в себя, и еще несколько на то, чтобы разглядеть в дыму своего спасителя. Поначалу Рин различал лишь огненные всполохи, пятнами расплывающиеся в дрожащем воздухе, а потом понял, что видит рыжие волосы Ройи. Половину ее лица скрывал платок; вторым мокрым лоскутом она закрыла ему нос и рот. Дышать от этого стало не легче, дым уже обосновался в легких и жег их изнутри, но ощущение, будто на него высыпали скользких слизней, привело в чувства.

Мысли о смерти исчезли. Он был готов вскочить, убежать прочь и сделал бы это, если бы не онемевшие ноги. Ройя помогла ему подняться, придержала и повела к выходу сквозь плотную завесу. Почти вслепую, цепляясь друг за друга, они пробрались к спасительной двери и, слетев по ступенькам, рухнули в снег.

Рин перекатился на спину, судорожно хватая ртом свежий воздух. Горло раздирало от сухости. Он был готов проглотить горсть снега, лишь бы унять жажду, но вид рыхлой массы, смешанной с бурой грязью и сажей, переубедил его. Хватило и того, что он прижался к мерзлой земле всем телом. Никогда еще холод не казался ему таким приятным.

Где‑то поблизости бил тревожный колокол, хотя соседним домам ничего не угрожало. Рядом с безлюдем никто не селился, его окружали только мраморные стены. «Будто в склепе», – подумал Рин, глядя на каменные плиты, вздымавшиеся по обе стороны от него. И в этом склепе его едва не похоронили.

Перед ним снова вспыхнуло пламя, что несло не угрозу, а спасение. Ройя опустилась на колени, прикрыв их рваным подолом платья. Она пустила его на лоскуты, чтобы сделать защитные повязки.

– Почему ты вернулась? – спросил Рин, не понимая, что заставило ее передумать. У нее было достаточно причин, чтобы отречься от него.

Она склонилась, промокнула его лицо тряпкой, очищенной снегом, и проговорила:

– Я жертва жестокости, но не жестокость.

Ее слова заставили сердце сжаться от боли, и, если бы глаза его наполнились слезами, он бы точно знал, что это не из-за дыма.

– И чем же ты меня вырубила, добрячка?

– Колотушкой для ковров.

– Она меня все‑таки настигла.

– И поделом тебе. – Ройя нежно поцеловала его в лоб.

Рин не знал, было это жестом прощения или прощания, а спросить не решался.

– Не обижайся на сестер, – внезапно сказала она, продолжая елозить тряпкой по его лицу. – Они это не со зла. Просто… хотели защитить меня. Когда страдает одна из нас, больно всем.

– Прости, – тихо сказал он.

– Это лишнее, господин домограф.

– Не называй меня так. Мое настоящее имя…

– Неважно, – перебила Ройя. – Мне оно не понадобится.

– Добьешь меня колотушкой?

Ее губы дрогнули.

– Да живи ты, живи. Только уж как‑нибудь без меня.

Она отпрянула. Значит, все‑таки прощалась. Рин предполагал, что рано или поздно это случится с ними, но не в таких обстоятельствах и не с теми чувствами, что тлели в его груди сейчас, когда он смотрел на Ройю – потухшую и печальную.

– Я могла полюбить речного инспектора, но не домографа.

Он должен был объясниться с ней: почему впервые пришел сюда и назвался другим именем, почему сожалел о том, как заканчивается их история. Он так и не сделал этого, не успел.

Первой услышав шаги, Ройя вскинула голову.

Откуда‑то и в нем нашлись силы для резких движений. Рин подскочил, боясь встретить толпу лютин, а увидел трех шпионов. Их смуглые, словно вытесанные из камня лица, обрамляли черные пряди, покрытые изморозью. Оховцы должны были дожидаться его в порту, но, заметив дым, явились сюда.

– И как идут дела, приятель? – спросил длинноволосый.

Дом сам ответил на его вопрос. Внутри что‑то загрохотало, из окон вырвались раздвоенные языки алого пламени, которые дотянулись до самых рогов бронзового быка. На глазах оховцев догорало сокровище, обещанное им. Рин сомневался, что они станут слушать его оправдания. Мертвым безлюдем с ними не расплатиться, а вот мертвым домографом – вполне.

– Скоро тут будет не протолкнуться, – сказал длинноволосый. – Уходим.

Для шпионов это была команда: один бросился к Рину, другой схватил Ройю. Из уст оховцев не звучало ни одной угрозы, но все было написано на их суровых лицах.

– Отпустите ее. Она здесь ни при чем, – вступился Рин, хотя понимал, что слова не остановят их и не защитят Ройю. Он был как осенний листок, подверженный всем стихиям: не успел спастись от одной, как его тут же занесло в другую.

– Не бойся, милая, – длинноволосый коснулся шрама на ее щеке, – Охо приходит с миром.

«Но ничто не уходит от него», – мысленно продолжил Рин, на своем примере доказывая это. Они с Ройей будто разделили поровну лозунг шпионского города, и каждый получил то, чего заслуживал: она – обещания мира, он – неотвратимость наказания.

Крытая галерея соединяла две части огромного здания: промозглую, как пещера, и теплую, как оранжерея. Рин даже подумал, что у него началась лихорадка. Позже он понял, что дело в большом камине, источавшем столько жара, что лица стражников у дверей блестели от пота, будто намасленные.

Их привели как преступников: связав руки и окружив конвоем, – к судье, вершившему судьбы.