Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Соавторы: Билл Болдуин,Томаш Колодзейчак,Марта Уэллс,Марцин Гузек,Алекс Феби,Аркадий Саульский,Адам Пшехшта
сообщить о нарушении

Текущая страница: 66 (всего у книги 341 страниц)

– Я не знаю, что еще могу добавить, – устало сказал Рудницкий.

– Как вы, поляки, намерены воспользоваться этим открытием? – спросил кто-то враждебно.

– Оболенский, – прошептал Томала.

– Это вопрос к военным и политикам, – ответил алхимик. – Однако очевидно, что атака на Варшавскую республику – это самоубийство. Кто бы ни был нападавшим, – решительно добавил он. – И еще одно: я позволил себе разослать письма во все крупнейшие газеты. Завтра или послезавтра об этом, как вы назвали, «открытии» узнает весь мир. На тот случай, если кто-то решит, что стоит все же рискнуть. Правительство, которое осознанно пошлет на смерть своих солдат, рухнет. А теперь, господа, позвольте откланяться, мне больше нечего добавить.

Когда он шел к выходу, его шагам вторил стук трости, в зале воцарилась мертвая тишина.

* * *

Рудницкий вытащил карманные часы. Рефлекс, поскольку до сих пор большинство предметов он видел, как цветные пятна. Вокруг сновали отельные гости, разговаривая на нескольких языках, никто не обращал внимания на одинокого мужчину в темных очках. По крайней мере, алхимик на это надеялся.

– Улажено! – отчитался Анквич. – Портье пообещал передать ваше письмо генералу, как только тот вернется с конференции.

– Багаж?

– Уже в карете, что ждет на улице.

– Тогда идем.

Анквич взял алхимика под руку и помог выйти на улицу.

– Куда едем? – спросил кучер по-немецки.

– На вокзал, – распорядился алхимик.

Внезапно кто-то открыл дверцу, кто-то взвел курок револьвера.

– Спокойно! Свои! – сказал Самарин. – Хотел только поговорить.

– Как ты меня нашел?

– Мои люди следили за тобой. Анастасия предупредила меня, что ты в опасности, я приказал присматривать за тобой. На всякий случай. Из того, что ты рассказал на конференции, думаю, тебе уже ничего не грозит, правда?

– Трудно сказать наверняка, – ответил алхимик. – Я ликвидировал регента, который за нами охотился, но есть и другие Шептуны.

– Как тебе это удалось?

– Я не хотел бы об этом говорить, к тому же это уже не имеет значения. Ты не можешь рассчитывать на такую помощь.

– Большое спасибо за исчерпывающую информацию! Может, что-то еще скажешь про это обезглавливание? У нас в делегации два адепта, но ни один из них не понимает, что ты имел в виду.

– Материализация, что же еще? Помнишь то оружие, что мы отобрали у разрушителя?

– Ты можешь сделать что-то такое? Покажи!

Рудницкий пожал плечами и призвал черный клинок.

– Производит впечатление, – признал россиянин. – Жаль, что у меня нет такого меча.

Алхимик задумался на минуту, потом махнул рукой.

– Подай мне, пожалуйста, коричневый саквояж, – попросил он Анквича.

Мужчина снял с полки большую кожаную сумку и положил Рудницкому на колени.

– Это подарок царя? – поинтересовался Самарин.

– От Алексея. Откуда знаешь?

– Фирма, что выпускает такие сумки, уже двести лет работает только на царскую семью, – пояснил офицер. – Что ты еще получил?

– Его величество прислал лампу, царица – комплект столовых приборов, старшие княжны – чайный сервис, а Анастасия – серебряного дракона. А еще я получил диплом об окончании медицинского института. Его выставил тот же институт, из которого меня отчислили.

– Что ты там ищешь?

– Вот, можешь оставить себе. – Алхимик вручил другу короткий черный меч. – Мне он больше не нужен.

– Спасибо. Когда мы в последний раз с тобой говорили, ты хотел рассказать что-то про нефилимов, – напомнил Самарин.

– Это не легенда, все адепты произошли от нефилимов. Некоторые Проклятые могут идентифицировать таких людей и убить в качестве меры предосторожности.

Участившийся пульс генерала свидетельствовал о том, что только эта информация его удивила.

– Теперь мне все понятно, – буркнул россиянин. – То есть не нужно сражаться с theokataratos, чтобы стать целью их охоты. Потому ты не остался до конца конференции? – вдруг спросил он.

– Я ухожу из политики, совсем.

– Как для человека, который не хочет иметь ничего общего с политикой, ты неплохо вляпался. Ведь дело не только в войне. Что с многовековыми колониальными империями? А национальные намерения разнообразных меньшинств? Вместо одной большой войны мы можем заиметь сотню маленьких.

– Только в том случае, если сильные продолжат угнетать слабых, – сухо ответил алхимик. – В конце концов, не все так просто, никто не выиграет одной магией, а адепт, даже знающий символ смерти, не является всемогущим. Твое подразделение доказало это под Варшавой… Я не думаю, что в ближайшее время нам грозит какой-то тотальный хаос, однако в будущем военной мощи может не хватить, чтобы навязать свою волю слабым. И насчет войны… ты же советник царя?

– Это сильно сказано, – осторожно ответил Самарин. – Однако его величество прислушивается ко мне.

– Тогда посоветуй ему отступить от Польши.

Рудницкий не видел черты лица генерала, но заметил, что тот вздрогнул на слове «Польша» вместо Варшавская республика.

– И не только потому, что ваши войска могут быть уничтожены, – продолжил алхимик. – Эти ограничения, о которых я говорил на конференции, были введены не людьми или Проклятыми, а Им. – Он указал пальцем вверх. – И, как я думаю, не без причины. Возможно, это сигнал или выражение Его воли? Я не теолог, но на месте правителей, оккупирующих чужие территории, предпочел бы не злоупотреблять Его терпением…

– Ты думаешь, что Станкевич потребует убрать чужие войска с территории бывшей Польши?

Алхимик усмехнулся, услыхав «бывшая Польша».

– Он был бы идиотом, если бы не сделал этого. И еще одно: отзови своих людей. Я не хочу, чтобы за мной следили.

Минуту оба молчали, аура генерала покраснела.

– Ну я и дурак! – пробормотал Самарин. – Ты не возвращаешься в Варшаву, да?

Рудницкий постучал тростью в потолок и приказал остановить карету.

– Господин граф выходит, – сказал он по-немецки.

– Мы еще увидимся? – тихо спросил россиянин.

– Кто знает, – ответил алхимик, протягивая руку на прощание.

Самарин сжал друга в медвежьих объятиях, после чего выскочил из кареты. Колеса застучали по мостовой, был слышен звон трамвая и шум большого города, откуда-то издалека доносился грохот вагонов и свист локомотива. Вскоре Рудницкий почувствовал запах дыма и железа. «Время попрощаться с Цюрихом», – подумал он.

* * *

Из полусна его вырвали стук дверей и визг тормозов. Рудницкий потянулся за пальто. В поезде использовалась устаревшая система обогрева в форме наполненной горячей водой подножки, а поскольку воду давно не подливали, было довольно холодно.

– Мы на месте, – сказал Анквич.

– Как вид?

– Вокзал выглядит древним. Похоже, тут не оживленное движение. Видно ближайшую деревню и замок на холме. Деревенька ухоженная. Или местные жители богаты, или господин этих земель заботится о своих людях.

Рудницкий кивнул: князь Родриго Теллез-Гирон был одним из крупнейших землевладельцев в Испании. И самым богатым.

– Выходим, – решил он.

Анквич открыл перед ним двери, и алхимик осторожно вышел из купе, один из охранников помог ему сойти на перрон.

– Похоже, вас кто-то встречает, – шепотом сказал Анквич.

– Папочка!

Алхимику пришлось приложить все силы, чтобы удержать равновесие, когда две восторженные девочки кинулись ему на шею. Он почувствовал поцелуй в щеку и запах знакомых духов. Наталия.

– Карета ждет, – сказал она. – Мы приехали одни, поскольку князь не хотел мешать нашей встрече. Это очень милый старик. Я должна тебе кое в чем признаться…

– Ну, что ты уже натворила? – спросил он, усаживаясь в роскошную карету.

– Я позволила поехать с нами баронессе и Луне. Обе очень на этом настаивали. Между прочим, князь в восторге от «родственницы». Ты все уладил?

– Да, за отелем проследит Маевский, а Вилланове я передал должность магистра гильдии. Между прочим, одна из моих учениц, Хелен Смит, собирается построить по всей Европе сеть отелей, похожих на «Пристанище». Финансовой стороной вопроса займется Banco Mediterráneo.

– Можно рассчитывать на их благоразумие?

– Конечно, директором банка является отец Хорхе Вилланова. Действительно, нет причин для беспокойства. Кроме того, в Варшаве осталась Анастасия, ну и Станкевич мне кое-что должен. Есть и другие… союзники.

– Папочка! Папочка! Поедешь со мной на лошадке? – прервала его Люсия.

Алхимик непроизвольно коснулся газеты, что лежала в кармане его пальто. Вчера агенты Banco Mediterráneo доставили ему номер «Варшавского курьера». Рудницкого заинтересовали две статьи: одна про отступление немецких и российских войск с территории, что населяют поляки, а во второй говорилось про самоубийство Люциана Метельского. Причиной оказались карточные долги.

– Ты знаешь, что у нас тут есть лошадки? – щебетала Люсия. – Дедушка Родриго разрешил нам на них кататься. Знаешь, как по-испански «дедушка»?

– Князь полюбил девочек, – прошептала ему на ухо Наталия. – И ужасно балует их.

– Откуда вы знали, что я приеду именно сегодня?

– Доложили люди князя. Он знает обо всем, что происходит в этой стране. Лично знаком с половиной правительства, а шефом полиции служит его кузен.

– Папочка, ты знаешь, как зовут мою лошадку? Relámpago. Что значит Молния.

– А мою Пафнутий, – влезла Аня.

– Будешь рассказывать нам сказки и ездить с нами на лошадках, правда? – спросила Люсия.

Рудницкий еще раз дотронулся до газеты. Метельский не был похож на человека, который может покончить с собой, чтобы спасти свою честь, но разве обязательно подозревать в этом Люсию? В конце концов, какой отец спросит четырехлетнюю дочь, не она ли случайно убила проблемного родственника. «Черт с ним, с этим Метельским», – подумал Рудницкий.

– Вы скучали по мне? – суровым голосом спросил он.

– Да!

– Какую хотите сказку?

– Про драконов!

«Может, и у меня наконец-то получится создать свой собственный маленький мир, – подумал алхимик. – А этот большой пусть сам позаботится о себе. Мы будем жить в замке князя Родриго, подождем, пока Люсия подрастет. А потом… Потом посмотрим».

Конец

Глоссарий

Амбрин – антисептик, популярный до и во время Первой мировой войны, на основе жидкого и твердого парафина, с добавлением бета-нафтола, эвкалиптового и оливкового масла. Использовался для дезинфекции ран и предотвращения инфекций.

 
Ay, triste, que vengo
vencido de amor,
maguerapastor!
 

Автором этого произведения является Хуан дель Фермоселье, больше известный под именем Хуан дель Энсина, поэт, музыкант и драматург, называемый отцом испанского театра. Он жил на рубеже XV и XVI веков и получил признание не только в своей стране, но и в Риме, где жил с 1498 года под опекой нескольких пап. В конце жизни он вернулся в Испанию, где и умер в 1529 году. В произведении рассказывается о страданиях безответной любви.

Генерал Старынкевич – Сократ Иванович Старынкевич выполнял обязанности президента Варшавы. Родился в Таганроге в 1820 году, выбрал карьеру военного. После окончания Московского дворянского института поступил на военную службу (окончил Артиллерийское училище), в 1842 году произведен в прапорщики. Он принимал участие в Венгерской кампании, служил в Одесском военном округе, после чего был назначен губернатором Херсона. В 1863 году дослужился до звания генерал-майора. В 1871 году завершил военную карьеру, какое-то время управлял поместьями князя Демидова-Сан-Донато. В 1875 году вернулся на службу и по предложению Павла Коцебы получил назначение «выполняющего обязанности президента Варшавы». Благодаря Старынкевичу город шагнул в новое столетие. Он начал расширять сети водоснабжения и канализаций, установил газовое освещение, телефонную связь и построил современный газовый завод на Воле. К его достижениям можно отнести и организацию сети городских туалетов с канализацией, запуск первой линии конного трамвая, регулирование берега Вислы, проведение переписи населения, расширение и мощение многих улиц и создание Плантационного комитета, благодаря которому в Варшаве появилось много скверов и Уяздовский парк. При этом Старынкевич имел репутацию кристально честного человека, чуткого к потребностям граждан, что снискало ему всеобщее уважение. В 1879 году он был произведен в генерал-лейтенанты, а в конце своей президентской карьеры, в 1892 году, в генералы от артиллерии, что соответствовало II классу в Табели о рангах. По окончании службы сотрудничал с властью Варшавы. Его похороны (умер в 1902 году) стали большой манифестацией, в которой приняли участие около ста тысяч жителей Варшавы. Он был похоронен на православном кладбище на Воле в Варшаве.

«Злая старая уродина…» – подлинная реклама в «Иллюстрированном ежедневном курьере» 1939 года, № 7.

Зубная паста – одним из первых пропагандистов зубной пасты в Европе (в начале ХХ века для гигиены ротовой полости использовали главным образом порошки) был живший в Дрездене фармацевт Оттомар фон Майербург, который в 1907 году разработал рецепт пасты Chlorodont. Несмотря на скромные ресурсы (фон Майербург работал в небольшой лаборатории, организованной на чердаке, над аптекой «Под Львом»), в 1911 году паста Chlorodont была удостоена золотой медали на Международной выставке гигиены в Мюнхене. Этот продукт получил большой успех, и в двадцатых годах в фирме Leo-werke работала уже тысяча работников, а сам фон Майербург поселился в замке Екберг, недалеко от Дрездена.

Карболовая кислота – фенол, антисептик, популяризированный сэром Джозефом Листером. Раньше его широко использовали для дезинфекции ран, особенно в полевых условиях. Но вынуждены были от него отказаться, поскольку, несмотря на его сильные антисептические свойства, он одновременно раздражал и разрушал живые ткани.

Каломель – хлорид ртути, антисептик, применялся до пятидесятых годов двадцатого столетия. В свое время популярный при лечении сифилитических язв и опухолей. Раньше его вводили и перорально, однако отказались от этого, поскольку он вызывал отравление.

Каларипаятту – одно из наидревнейших (а может, и самое древнее) из существующих сегодня боевых искусств. Появилось в Индии, вероятно, на территории Керала. Некоторые упоминания указывают на то, что оно могло существовать уже в первых веках нашей эры, а возможно, и раньше. В наше время различают три стиля каларипаятту: северный, южный и центральный. Это уникальное боевое искусство, в его арсенал входят техники рукопашного боя (удары руками, ногами, всевозможные броски), фехтование стальным или деревянным оружием (например, шесты, палки, дубинки), специальные гимнастические системы, направленные на укрепление и развитие тела, а также методы врачевания, аюрведический массаж с использованием масел, специальные диеты и многое другое. Изучаются специальные дыхательные техники и методы воздействия на болевые точки, называемые мармой (что важно не только в бою, но и в оздоровительных целях). Тренировки развивают невероятную гибкость, скорость и координацию движений, а техники не требуют использования грубой силы, поэтому каларипаятту часто практикуют женщины. Среди множества видов оружия, что используется в каларипаятту, есть описанный в романе уруми – гибкий меч, похожий на стальную ленту, иногда такое оружие имеет несколько лезвий. Использовать этот меч мог только тот, кто обладал соответствующими навыками, чтобы не причинить себе вред, так что уруми используют только самые продвинутые мастера каларипаятту.

Камиль Декоппе – швейцарский политик, в 1916 году выполнял функции президента Конфедерации.

Отель «Савой» – здание, описанное в романе, построено в 1905 году и предназначалось под отель. Однако затраты на строительство превысили возможности инвестора, и в 1907 году его выставили на аукцион и продали за 165 тысяч рублей. Это восьмиэтажное здание имело около шестидесяти комнат для гостей. Оно было оборудовано электрическим лифтом и другими удобствами, включая собственную котельную центрального отопления и генератор.

Свеча Яблочкова – один из вариантов электрической угольной дуговой лампы. В 1876 году ее изобрел российский ученый Павел Яблочков и запатентовал во Франции под номером 112024 (в то время Яблочков работал в Париже). Изобретение было восторженно принято. Фирма, с которой сотрудничал Яблочков, производила около восьми тысяч свечей ежедневно, каждая из них светила полтора часа, после чего требовалось устанавливать новую. Поэтому были разработаны лампы с автоматической заменой свечей. В 1877 году с помощью свечей Яблочкова был освещен Лувр, Avenue del’Opera и парижский ипподром. Примеру французской столицы последовал Лондон, позже Берлин и другие города Италии, Испании, Швеции, Португалии и Греции. Однако со временем «русский свет» вынужден был уступить место новым конструкциям.

Фельдъегерская служба – корпус фельдъегерей как отдельное формирование появился в 1796 году по приказу царя Павла I. Его заданием являлась доставка рапортов, документов и посылок, перевозка золота, крупных сумм денег, а также захваченных вражеских штандартов. Также в их обязанности входили эскорт и охрана высших государственных чинов. С самого начала фельдъегеря были элитным корпусом, выполняли специальные поручения царя и узкой группы его окружения. Во времена правления Николая II фельдъегеря сопровождали особо опасных преступников (осужденных за преступления против государства) к месту тюремного заключения. Корпус никогда не был многочисленным, например, в 1800 году он состоял из четырех офицеров и восьмидесяти фельдъегерей. Сначала курьеров вербовали из гвардейцев, позже из «почетных граждан» и купцов в возрасте от семнадцати до двадцати пяти лет, знающих, по крайней мере, один иностранный язык. Девизом корпуса были слова: «Промедлить – значит потерять честь!» Официально корпус расформировали в 1918 году. После чего часть фельдъегерей перешла на сторону белых, часть – к большевикам, обе стороны организовали курьерскую службу. После победы коммунистов фельдъегерская служба существовала под разными названиями, подчинялась разным министерствам и структурам до момента распада Советского Союза. В настоящее время она действует как Государственная фельдъегерская служба Российской Федерации.

Джон Скальци
Война старика

© А. Гришин, перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательтво «Эксмо», 2022

* * *

Риган Эвери, моей первой и самой замечательной читательнице. И, как всегда, Кристине и Афине.

Часть первая

1

В семьдесят пятую годовщину со дня моего рождения я сделал две вещи. Посетил могилу жены. А потом вступил в армию.

Первое оказалось менее драматичным событием, чем второе.

Кэти покоится на кладбище Харрис-крик, расположенном в миле от дома, где я живу и где обитала наша семья. Ни она, ни я не рассчитывали на предстоящие похороны и не зарезервировали место заранее. Спорить с распорядителем было смертельно (как раз то самое слово!) унизительно. Дело кончилось тем, что мой сын Чарли, который, так уж получилось, оказался мэром нашего города, пригрозил, что разобьет пару-тройку голов, и все-таки раздобыл участок. В том, что ты отец мэра, есть определенные преимущества.

Итак, могила. Простая и незаметная, с маленькой табличкой вместо памятника. Словно для контраста, Кэти положили рядом с Сандрой Кэйн, которую все и всегда называли Сэнди. Здесь возвышается громадный надгробный камень из отполированного черного гранита с фотографией Сэнди, сделанной еще в те времена, когда она училась в школе. На передней грани памятника нанесена пескоструйным аппаратом слезливая цитата из Китса насчет смерти, не щадящей молодость и красоту. В этом вся Сэнди – со всеми потрохами. Кэти наверняка немало развлеклась бы, знай она, что Сандра со своим гранитным монументом припарковалась рядом: на протяжении всей жизни Сэнди вела забавное пассивно-агрессивное соперничество с нею. Если Кэти приходила на местную ярмарку домашней выпечки и приносила пирог, Сэнди притаскивала сразу три и не на шутку злилась, когда изделие Кэти продавалось раньше. Возможно, Кэти стоило попробовать решить эту проблему, купив один из пирогов Сэнди. Хотя трудно сказать, к какому это привело бы результату. Не исключено, что, с точки зрения Сандры, это было бы еще хуже.

Мне кажется, что надгробный памятник Сэнди можно считать последним словом в этом диспуте, этаким заключительным аргументом, который уже не может быть опровергнут, потому что как-никак Кэти мертва. С другой стороны, я что-то не могу припомнить, чтобы кто-нибудь навещал Сандру Кэйн. Через три месяца после ее смерти Стив Кэйн продал дом и перебрался в Аризону. При этом его физиономию распирала улыбка шириной в автомагистраль № 10. Спустя некоторое время я получил от него открытку; он сошелся с женщиной, которая пятьдесят лет назад была порнозвездой. После получения этой немногословной информации я неделю чувствовал себя грязным. Дети и внуки Сэнди живут в соседнем городе, но с тем же успехом они могли бы обитать и в Аризоне – судя по тому, насколько редко они бывают на кладбище. Скорее всего, строки из Китса, начертанные на гранитной плите Сэнди, после похорон не читал никто, кроме меня, когда я проходил мимо.

На могильной табличке Кэти написано ее имя – Кэтрин Ребекка Перри, – даты рождения и смерти и слова: «ЛЮБИМАЯ ЖЕНА И МАТЬ». Я снова и снова перечитываю их при каждом посещении кладбища. Ничего не могу поделать: эти четыре слова так неполно и притом с такой идеальной точностью подводят итог ее жизни. Эта фраза ничего не скажет вам о ней: о том, как она встречала каждый день, как работала, чем интересовалась, где любила путешествовать. Вы никогда не узнаете, каким был ее любимый цвет, какую прическу она предпочитала, как голосовала на выборах, каким было ее чувство юмора. Вы не узнаете о ней ничего, за исключением того, что она была любима. И это правда. Кэти сочла бы, что этого вполне достаточно.

Я ненавижу визиты сюда. Мне ненавистно то, что женщина, бывшая моей женой на протяжении сорока двух лет, мертва. Что как-то субботним утром на кухне она размешивала в миске тесто для вафель и рассказывала мне о споре, который разгорелся накануне вечером на собрании правления библиотеки, а в следующую минуту уже лежала на полу, дергаясь в конвульсиях, потому что кровоизлияние разрушило мозг. Мне непереносимо, что ее последними словами были: «Черт побери, куда же я подевала ваниль?..»

Я ненавижу, что сделался одним из тех стариков, которые ходят на кладбище, чтобы побыть со своей умершей женой. Когда я был намного моложе, то не раз спрашивал Кэти, в чем же может быть смысл таких походов. Груда гнилого мяса и костей, которые когда-то были человеком, – это уже вовсе не человек, это всего лишь груда гнилого мяса и костей. Человек уходит на небеса или в ад, становится всем или – ничем. С таким же успехом можно навещать бок говяжьей туши. С годами понимаешь, что все это, конечно, верно. Только не имеет уже никакого значения. Просто у тебя есть то, что есть.

Я и ненавижу кладбище, и благодарен ему одновременно. Мне ужасно не хватает моей жены. Куда легче тосковать по ней на кладбище, где она существует только мертвая, нежели во всех тех местах, где она бывала живой.

Я пробыл там недолго. Ровно столько, чтобы почувствовать, что боль все так же остра, несмотря на почти восемь прошедших лет, и также осознать, что у меня еще много дел, которые нужно делать, а не торчать здесь, как старый никчемный дурак. Я повернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Это был мой последний визит на кладбище, но мне совершенно не хотелось, чтобы Харрис-крик с этой могилой врезались в память. Потому что, как я уже сказал, здесь Кэти существует только мертвая. И, значит, воспоминания об этом месте не имеют никакого значения.

Хотя, если подумать, зачисление в армию тоже не отличалось особым драматизмом.

Мой город слишком мал для того, чтобы иметь собственную вербовочную контору. Поэтому мне пришлось отправиться в Гринвилл, окружной центр. Контора по набору рекрутов занимала небольшое помещение в длиннющем здании, заполненном магазинами и офисами. По одну сторону располагался вход в казенный винный магазин, а по другую – заведение татуировщика. Если совершить обход этих заведений в неверном порядке, то завтра утром может выясниться, что ты вляпался в более или менее серьезные неприятности.

Внутри контора была еще менее привлекательна, если, конечно, такое возможно. В небольшую комнатку были впихнуты два стола и восемь обшарпанных стульев. Компьютер и принтер, занимавшие тот стол, что побольше, почти скрывали сидящего за ним человека. Маленький столик у стены оказался завален информационными проспектами и старыми номерами «Тайм» и «Ньюсуик». Мы с Кэти побывали здесь десять лет тому назад, но, по-моему, все осталось на прежних местах; изменились лишь даты на журналах. И, похоже, человек за столом тоже был новым. По крайней мере, я не помню, чтобы у предыдущего вербовщика была такая пышная прическа. И такая внушительная грудь.

Вербовщица была занята. Она печатала что-то на компьютере и не потрудилась поднять голову, когда я вошел, лишь пробормотала, услышав звук открывающейся двери:

– Подождите, сейчас я вами займусь, – что было, судя по всему, реакцией на звук и служило прекрасным подтверждением павловской теории условных рефлексов.

– Не торопитесь, – ответил я. – Я знаю, что место для меня забронировано.

Эта острота с легким налетом сарказма осталась незамеченной и неоцененной, но все же приятно было ощутить, что я не до конца утратил форму. Я сел перед столом и стал ждать.

– Вы пришли или отправляетесь? – спросила женщина, все так же не глядя на меня.

– Прошу прощения?

– Пришли или отправляетесь? – повторила она. – Пришли, чтобы сделать заявление о намерении вступить в ряды, – раздельно произнесла вербовщица, – или отправляетесь начать службу?

– Ах, так… В таком случае, пожалуй, отправляюсь.

Это наконец заставило ее оторвать взор от экрана и посмотреть на меня сквозь довольно толстые стекла очков.

– Вы – Джон Перри, – сказала она.

– Совершенно верно. Но как вы догадались?

Она снова взглянула на экран компьютера.

– По большей части люди, желающие завербоваться, являются в свой день рождения, несмотря даже на то, что у них есть в запасе еще тридцать дней для выполнения всех формальностей. Сегодня день рождения только у трех человек. Мэри Вэлори уже позвонила и отказалась подписывать контракт. А на Синтию Смит вы не похожи.

– Очень приятно это услышать.

– И так как вы пришли не для заключения предварительного соглашения, – продолжала она, полностью игнорируя мою вторую попытку сострить, – логично будет предположить, что вы – Джон Перри.

– Я могу быть просто одиноким стариком, заглянувшим к вам наугад, чтобы немного поболтать.

– Таких у нас бывает крайне мало, – ответила женщина. – Они изрядно боятся детишек с демоническими татуировками, которые разместились рядом.

Она наконец отодвинула клавиатуру и обратила все внимание на меня.

– Ну что ж. Будьте добры, покажите какое-нибудь удостоверение личности.

– Но вы ведь уже догадались, кто я такой.

– Мне надо знать наверняка.

В ее словах не было даже малейшего намека на улыбку. Очевидно, необходимость ежедневно иметь дело со старыми болтливыми пердунами выработала в ней привычку всегда оставаться подчеркнуто серьезной.

Я предъявил водительские права, свидетельство о рождении и национальное удостоверение личности. Она достала из ящика стола планшет, подключила его к компьютеру и пододвинула ко мне. Несколько секунд я сидел неподвижно, ожидая окончания сканирования ладони. Женщина тем временем сунула мое удостоверение личности в гнездо, находившееся сбоку на клавиатуре, – несомненно, чтобы сверить показания своего прибора с теми, что были заложены в мою карточку.

– Вы – Джон Перри, – сказала она после долгой паузы.

– Ну, вот мы и вернулись к тому, с чего начали, – заметил я.

И опять она не обратила внимания на шутку.

– Десять лет назад, во время ознакомительной процедуры, предшествовавшей подписанию вами заявления о намерении, вам была предоставлена информация о Силах самообороны колоний и о долге и обязательствах, которые вы примете на себя, вступив в ряды ССК, – продекламировала она.

По ее тону было ясно, что эти слова ей приходится произносить каждый день на протяжении большей части ее профессиональной деятельности.

– В дополнение к этому за истекший период времени вам направлялись материалы, дополненные свежей информацией, предназначенной для того, чтобы напомнить о долге и обязательствах, с которыми вы должны будете согласиться. Нуждаетесь ли вы в дополнительной информации относительно данного пункта или же готовы заявить, что полностью понимаете долг и обязательства, которые намерены возложить на себя? Хочу поставить вас в известность, что вы не подвергнетесь никаким штрафным санкциям в случае, если запросите наиболее современные материалы или же решите не вступать в ряды ССК в данный момент.

Я вспомнил ознакомительную сессию. Первая часть заключалась в том, что кучка пожилых горожан расположилась на складных стульях в зале Гринвиллского городского клуба, чтобы жевать пончики, запивая их кофе, и слушать аппаратчика ССК, который монотонно рассказывал об истории космических колоний человечества. Затем он раздал присутствовавшим брошюры о жизни военнослужащих ССК. Судя по тощим книжечкам, эта жизнь мало чем отличалась от военного быта в любой другой армии. Задавая вопросы, мы узнали, что он никогда не служил в ССК, а был нанят лишь для проведения таких вот просветительских мероприятий в долине Майами.

Второй частью ознакомительной сессии оказалось краткое медицинское обследование. Явился доктор, который взял у меня кровь, соскоб с внутренней части щеки и сделал сканирование мозга. Очевидно, я был признан годным. С тех пор я ежегодно получал по почте точно такую же брошюру, как та, которую мне дали на первом собеседовании. Начиная со второго экземпляра, я стал их выбрасывать. И с тех пор не раскрыл ни одной.

– Я понимаю, – сказал я.

Она кивнула, достала из ящика несколько листов, ручку и придвинула все это ко мне. Документ содержал ряд пространных параграфов, под каждым из которых было оставлено место для подписи. Нечто похожее я подписывал десять лет тому назад, чтобы подтвердить, что я понял, во что влипаю.

– Я сейчас зачитаю вам нижеследующие параграфы, – сказала женщина. – В конце каждого, если вы понимаете и соглашаетесь с тем, что было прочитано, прошу вас подписаться и проставить дату в специально отведенной строчке. Если у вас есть вопросы, будьте любезны задавать их после окончания чтения данного пункта. Если в итоге вы чего-то не поймете или с чем-то не согласитесь, не подписывайте документ. Пока все понятно?

– Да, – ответил я.

– Очень хорошо, – констатировала она. – Параграф первый: я, нижеподписавшийся, признаю и отдаю себе полный отчет в том, что я, свободно и по собственной воле, без всякого принуждения, изъявляю желание вступить в ряды Сил самообороны колоний на срок службы не менее двух лет. Помимо этого я понимаю, что срок службы может быть продлен в одностороннем порядке Силами самообороны колоний вплоть до восьми дополнительных лет в случае состояния войны или непосредственной угрозы войны.