Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Соавторы: Билл Болдуин,Томаш Колодзейчак,Марта Уэллс,Марцин Гузек,Алекс Феби,Аркадий Саульский,Адам Пшехшта
сообщить о нарушении

Текущая страница: 186 (всего у книги 341 страниц)

Неужели он настолько одинок?

Эта мысль пришла к нему неожиданно. Она была чуть ли не слышимой, как произнесенное слово, которое было уловлено на грани сна и ужаснуло усталого человека настолько, что прогнало сон. Она – эта мысль – хотела знать, следует ли этому сдержанному, владеющему собой, наделенному самосознанием человеку идти на такие хлопоты, чтобы заменить одного из своих лакеев.

Что ж, подумал Себастьян, пусть-ка эта мысль знает свое место. Он был и в самом деле очень одинок, и если его одиночество заставляло его заниматься тем, чем он занимался, то к чему именно эта мысль хотела принудить его?

Хлопчатые волокна изготовляются из внутренностей коробочки хлопчатника, а изолятор делается из того, что он сейчас держал в руке перед глазами – почти невидимый клубок чистых волокон. Когда-то он сплетал их вручную, но к нынешнему времени он изготовил столько изоляторов, что имело смысл создать станок, который делал бы это за него, и он создал такой станок. Вряд ли его стоило запускать ради такой мелочной работы, но он уже отнес этот миниатюрный ткацкий станок в такое место, которое не сразу пришло ему в голову – Беллоуз наверняка догадался бы, – и запустил его вручную, дождался, когда закрутятся маховики, постучал по окошку показателя, дождался, когда давление достигло одного бара, и бросил волокна в приемник.

Пока станок манипулировал с его вязаными нитями, он вытащил из кармана медальон. Пристально разглядывать его не имело смысла – он знал, что трещинки остались на своих местах и в любом случае через несколько секунд с этой проблемой будет покончено, – но в медальоне было что-то странное, даже когда он решил не придавать этому значения.

Из медальона исходил запах.

От запаха никуда не денешься. Уши можно закрыть руками, можно опустить веки, можно замкнуть рот, убрать руки за спину, а вот запах будет преследовать тебя, что бы ты ни делал. Он приходит к тебе с воздухом, который ты вдыхаешь. Это был запах сандалового дерева. Может быть, пачулей. Но не лимонного бальзама. Нет, это был запах сандалового дерева.

Прибор показывал уже полтора бара, и Господин ослабил клапан «утиный мостик» сбоку и затаил дыхание, увидев, как стрелка стала возвращаться в безопасную зону. Давали ли ему этим понять, что газ сандалового дерева утекает из материи холста, находящейся в медальоне? Неужели Натан, запертый в бесконечном, но неподвижном нематериальном царстве, оказывал воздействие на материалы Огнива, придавая им свойства сандалового дерева? С какой целью? Да, Себастьяну не нравился этот запах, но и нельзя сказать, что он сильно его беспокоил. Может, запах – побочный продукт чего-то другого? Того самого, что наделало трещин?

Вряд ли, потому что сейчас выходное отделение станка произвело звон, словно кто-то ударил по крохотному колокольчику, а когда он обошел станок, то увидел гибкое стекло, из которого изготавливают изоляторы, предварительно внести в них достаточное количество Искры. Он взял стекло в руку, оно напоминало огромную лягушачью икринку, но без головастика в центре. Он принялся Втирать Искру, гнусавя мелодию творца, он продолжил Втирать и дальше, напевая что-то неблагозвучное, и когда Искры стало достаточно для свечения, он засунул медальон вместе с цепочкой внутрь икринки.

Когда медальон оказался внутри и в безопасности, он замазал входное отверстие, встряхнул несколько раз, чтобы изнутри вышли воздушные пузыри, и вытер палец о брюки. Икринка теперь имела вид идеальной сферы, и он стукнул по вязальному станку камертоном, что навсегда запечатало изолятор.

И вопрос был закрыт.

XIII
Ее наследник, часть вторая

Дверь во второй уровень Золотой Пирамиды, в обиталище змей с человеческими головами, не была открыта и не впускала Дашини и Гэма, потому что она пришла в негодность со стороны первого уровня и не подлежала восстановлению. Слова Secundus est Pretium Caeli почти полностью стерлись. Присси была мертва, задушена тушами коровьемордых людей, и двое других недалеко ушли от нее.

И что теперь?

Как быть с верой Дашини в мать?

Эти испытания были бы непреодолимыми в материальном царстве, но Маларкои располагался не в материальном царстве. Здесь, в раю, созданном его Госпожой, всегда находилось больше одного способа решения проблемы, а богини предпочитают мистические способы.

В отсутствие своего божества змеи с человеческими головами на втором уровне развязали гражданскую войну. Те, кто всё еще блюл религию, ушли в конспирацию, священники попрятали свои митры, литании произносились беззвучно, и на верандах, в прячущихся в тени беседках, под балконами, усеянными драгоценными камнями, они отреклись от Крена в пользу толпы, а позднее плакали, ругая себя за слабость.

Когда они собирались небольшой компанией, то не в прекрасных церквях, а в подвалах и заброшенных местах, а их торопливый разговор шел о вере, молитве и восстании.

– Что будем делать? – шипящим шепотом вопрошал один из них и чаще всего не получал ответа на свой вопрос.

На разрушенных верандах в тени или внутри заброшенной пристройки эти змеи с человеческими головами совершали волнообразные движения своими телами, их шеи были нервно вытянуты и максимально приближены к земле, и, если кому-то из них приходил в голову какой-нибудь план действий, они делились им с другими.

– Преданность, – говорил один из них, – необходимое качество, каковым владеет добродетельный. Все мы, все змеи с человеческими головами, которые почитают Крена, могут признать это и согласиться. Это необходимая истина. Если один говорит другому «я предан ей», то это хорошо. А что такое преданность, если она не есть преданность до могилы? – Змей с человеческой головой нервно оглянулся – не подслушивает ли кто? Но это было мимолетное движение, поскольку делать такие заявления в страхе было бы поступком противоречивым.

Остальные собравшиеся вокруг подняли свои погремушки и испустили тихий шелест, означавший согласие.

Еще одна змея – с головой женщины – сказала:

– Преданность Крену до могилы дело добродетельное, но разве не лучше жить и продвигать дело Крена? Кроме того, добродетельность сама по себе есть личное качество, но разве не правильно будет сказать, что деяния в пользу Крена, даже если при этом приносится в жертву собственная добродетель, есть деяния в пользу общественного блага? И тогда, если добродетель стоит на пути совершения того, что должно быть совершено, вовсе не является благом? Может быть, поэтому Крен и оставил нас. Мы слишком верны заветам Крена, а наши враги от этого только выигрывают.

Собрание одобрительно зашелестело погремушками, выслушав эту речь, даже те, кто еще не успел разобраться в хитросплетениях этих рассуждений. Человекоголовые змеи словно по договоренности устроились эллипсом вокруг дебатирующей пары, участники которой переползли в центр и расположились головами друг к другу.

– Я не говорил, что смерть желательна, – сказал змей, – и не утверждал, что добродетель легко поддается определению. У обеих концепций есть трансцендентальное качество, и мы, змеи с человеческими головами, не способны владеть знанием, которое доступно только Крену. Такое знание ведет нас к совершению ошибок, а потому мы должны подчиняться заветам Крена досконально, поскольку это слова Крена, и никто не должен выступать против них.

Змея с женской головой согласилась с этим, скользнула назад, кивнула, чтобы ее оппонент мог продолжить.

Змей с головой мужчины – назовем его Соракс – объяснил змее с головой женщины – назовем ее Аринн:

– Крен говорит, что ни одна человекоголовая змея не может убить другую человекоголовую змею, и потому мы не убиваем. Крен говорит, что ни одна человекоголовая змея не должна совершать актов насилия по отношению к другой человекоголовой змее, и потому мы мирные. Вести себя иначе означает нести зло в мир.

День стоял безоблачный, горячил кровь, но особой жары не было. К небу поодаль за местом, где в руинах склада, разрушенного в ходе зачисток, проходило собрание, поднимался дымок. Аринн рискнула подняться, ее поза была разновидностью риторики, убедительной в своей откровенности.

– И всё же безбожники сжигают наши церкви, преследуют наших священников по бульварам. Они уничтожают священные книги, упоминание Крена наказывается убийством на месте. Мы будем преданы Крену до самой смерти, но не только нашей смерти. Чтобы защитить Крена и его Заветы, мы должны быть готовы нарушить наложенные им запреты. Вот в чем парадокс. Насилие противоречит Заветам Крена, но без насилия его заветы погибнут. Что, если добродетель, принесенная в жертву во имя Крена, является преданностью высшего порядка? Что, если это наша обязанность?

Слова Аринн эхом разносились по руинам, и человекоголовые змеи в ответ на ее ересь хранили молчание.

Она зашла слишком далеко, и теперь другие уползали, они поворачивали головы, смотрели на нее прищуренными глазами, плевали на землю.

Остался один Соракс.

Он подполз к ней.

– Вероятно, вы ошибаетесь, когда говорите, что оспаривание Заветов Крена равносильно отказу от Крена, – сказал он, – но я не вижу ошибок в вашей логике. К чему вы приходите в своей аргументации?

Аринн отвернулась от него, оглянулась, обозрела окрестности, потом снова повернула к нему голову таким образом, чтобы не завязаться узлом.

– Следуйте за мной, – сказала она.

Переписей на втором уровне давно не проводилось, но считалось, что в городе, в котором обитали Аринн и Соракс, до начала резни, устроенной безбожниками, проживало не менее ста тысяч человекоголовых змей. Вероятно, каждый десятый из того количества был убит, а если считать с ранеными, то это число нужно удвоить.

Они держались подальше от бульваров, двигались по второстепенным улочкам, наполовину уничтоженным пожарами, они огибали перемещенных человекоголовых змей, которые ползали между люками и грудами мусора.

Аринн молчала, пока они, поднявшись по винтовой лестнице, не оказались в ее комнатах, которые располагались за каким-то затрапезным театром.

Первое, что увидел Соракс, были ее книги – тут были сотни книг, уложенных одна на другую.

Аринн своими змеиными чешуйками опоясала одну из книжных груд, словно это были снесенные ею яйца.

– Они – беженцы, все эти манускрипты, все эти стопки из руин Большой Библиотеки.

Соракс охнул.

– Я слышал, что библиотека в Гластонбери была сожжена, и все книги погибли. – Он подполз поближе, в глазах у него были слезы – эти книги были подарком Крена. – Вы из этого почерпнули сведения, которые проповедуете?

Аринн улыбнулась, но ничего не сказала.

Он пополз за ней в темную кладовку, и там она подняла неприметный мешок в темном углу. Под мешком была крышка лаза, ведущего в расщелину. В это пространство был опущен сундук, оплетенный металлическими полосками.

У сундука не было замка, потому что человекоголовые змеи не могут толком вставить ключ в скважину и уж тем более повернуть его, но у него были диски набора, которые она, пока выставляла цифры языком, заслоняла своей головой, скрывая шифр. Теперь, подавшись назад и приподнявшись, она оказалась рядом с ним.

– Там, внутри, – сказала она, показывая направление своей молчащей погремушкой, – забытые труды Заветов Крена. – Она посмотрела на Соракса, на его широкие щеки, впавшие карие глаза – можно ли им доверять? Видимо, она увидела в них что-то, потому что продолжила: – Это такие книги, как «Фрагменты на пути к натурфилософии холста», «Практическая теология» и «Неполные записки заседаний общества Холстовиковый Тонтин».

Если прежде его глаза говорили о том, что ему можно доверять, то теперь прежнее выражение сменилось непониманием – судя по отсутствию всякой его реакции, было ясно, что он ничего не знает про эти книги, а названия не подсказали ему ничего об их возможном содержании.

Они принесли книги в жилые зоны обиталища Аринн, и она положила их на плоское основание, на решетку, которая образовывала семантический задник системы письма человекоголовых змей. Она улеглась на груду подушек, чем повергла его в недоумение относительно подоплеки этого жеста на его глазах.

Некоторое время спустя он поднял глаза, и осторожный блеск знания в них нередко терял уверенность перед лицом его невежества и сомнения, эти два фактора возникали, как верхняя и нижняя точки волны, тогда как спокойная вода указывала бы на полное понимание.

– Я… – начал было он и запнулся, и Аринн восприняла это как знак отсутствия в нем мудрости.

Она поднялась с подушек в крайнем и решительном раздражении, но поняв по его лицу, что он запуган и полон раскаяния, она решила не читать ему лекцию о его глупости, а вместо этого указать на то знание, зачатки которого уже, возможно, угнездились в нем, продемонстрировав ему то, что, вероятно, встретило бы у него понимание, преподнести ему такой вариант идеи, который будет полезен с педагогической точки зрения, в особенности когда обучаешь личность, незнакомую с данной дисциплиной.

В «Неполных записках» было заклинание, называвшееся «Открытие глаз». Это заклинание Аринн и опробовала на Сораксе, процитировав звуки со страницы ее собственных записей, энергетические затраты взимались у одной из целого садка пленных мышей, недавно родившихся и не только попавших в ее меню, но и ставших движущей силой ее волшебства.

Что же касается Соракса, то для него занавес реальности поднялся, и за ним обнажился холст, который предстал перед человекоголовым змеем, как темное и извивающееся поле возможностей, в пределах которого возникали и исчезали факты и истины, размеры и формы становились узнаваемыми и растворялись в ничто, люди и события срастались и исчезали. Поперек всего этого, словно образ, составленный из тысяч других образов, можно было разглядеть очертания Крена: вот его митра, вот его посох, тут были его хорошие красные чешуйки, а тут плохие желтые, тут было основание его шеи, а там – приподнятый подбородок. Всё это возникало на считаные мгновения, сама форма холста заволакивала эти его черты, поглощала его в своей бесконечной преднамеренной бессмысленности, но прежде чем это исчезло, одна вещь стала совершенно ясной: Крен умирал.

Когда реальность несколько минут спустя восстановилась, то образовывался Крен постепенно из холста таким образом, который являл Сораксу индикатор истинных внешних источников быстротечных форм реальности. Этот эффект оставался какое-то время, демонстрируя Аринн и ее кольца, как физическое проявление вибраций, содержащихся в различных состояниях холста. Заклинание было сформулировано именно для такой работы, оно позволяло манипулятору холста производить в реальности изменения, которые влияли на частоты материи холста, тем самым облегчая переход предметов и концепций из одной возможности в другую на манер, который, по словам в Священном Писании, был чудотворным.

Когда Соракс в конечном счете спустился на уровень, который позволял ему говорить, первое, что он сделал, это снова преклонился перед Креном. Он молился так быстро и исступленно, что слова вылетали из него бесконечным сильным выдохом, это происходило до тех пор, пока он не исчерпал запасов энергии, которые позволяли ему сохранять вертикальное положение, и не рухнул на пол.

– Теперь вы понимаете важность нашей преданности, – сказала Аринн, – и пределов, которые она должна превзойти?

Возбуждение Соракса было слишком велико, чтобы дать ответ.

Позднее, придя в себя, Соракс сказал:

– Что мы можем сделать, чтобы спасти Крена?

Аринн ответила сразу же:

– Мы должны отправиться на рю Барбо.

Соракс никогда не бывал там, но знал репутацию этого места – там было гнездо отъявленных безбожников в худшем их виде. Он неторопливо и настороженно кивнул. Рю Барбо была местом сбора противников Крена богемной разновидности – молодых, умных, крамольных, – и на этой улице вполне ожидаемыми были собрания, на которых звучали проклятия в адрес Крена и его учения. И тем не менее разве он не сталкивался с позициями, которые ставили под сомнения старые истины? Может быть, его вера тоже подлежала реформации?

Они покинули дом и сразу оказались на самодвижущемся тротуаре – бульвардиаторе, – который быстро доставил их на другой конец города; бульвардиатор выполнял здесь функцию транспортного средства, тогда как в других царствах для этого существовали машины.

Человек, передвигающийся на ногах, мгновенно рухнул бы при тех скоростях, с какой эти конвейеры переносили человекоголовых змей, но Аринн и Соракс лежали, свернувшись кольцами и притиснувшись к поверхности, как пружины сжатого матраса, их щеки прикасались к их чешуйкам, что исключало вероятность соскальзывания или столкновения.

Из этого положения они наблюдали друг за другом скошенными глазами, пролетая аррондисмент за аррондисментом в интимной и заговорщической близости: вот промелькнули незамеченными башни Пятого Округа с их игрой света, они не слышали жутких криков с Кольца Памяти; вот пронеслись мимо акведуки Восьмого, наполненные трупами, а ничего этого не увидели. Они не сводили глаз друг с друга и не замечали новых ужасов этого раздираемого войной мира.

Рю Барбо была местом, где разрешалось всё, где Крен-свобода была возвышена до формы аномального искусства, и те, кто предавался кощунственным излишествам, вынудили бы священников прошлых веков создавать новые орудия наказания. Среди высоких зданий – одновременно величественных и обрушивающихся, украшенных драгоценностями и убогих – человекоголовые змеи корчились в свете прожекторов, имевших тысячи оттенков, а бой барабанов в их головах соперничал с криками возбуждения и экстаза.

– Старайтесь не смотреть, – сказала Аринн. – Скоро будем там.

Соракс не был уверен, где это «там», но перед его полузакрытыми испуганными глазами бились и крутились вокруг столбов, вбитых для этой цели в камни, человекоголовые змеи всевозможной полноты и длины, принадлежащие ко всем сектам и кастам, ко всем породам и ни к каким. Бульвардиаторы остановились, и возникло болезненное и извращенное ощущение нехватки поступательного движения, словно все, в ожидании полуденного тепла, томились в своей летаргии, раскрыв челюсти, из которых капала слюна. Соракс в ужасе видел повсюду соития, и теперь прохожие открыто смеялись над ним – они видели его и презирали его чувство неловкости.

– Сколько еще?.. – начал было Соракс, но Аринн не позволила ему закончить, напротив, она своими петлями принялась сталкивать его в проулок, где кутерьма была пожиже.

Продвинувшись на некоторое расстояние по проулку, она стала спускаться в безымянный подвал со скользкими ступенями, поросшими мхом, и капающей со стенок сточной водой, и, добравшись до двери, произвела кодовый звук своей погремушкой, после чего замерла в ожидании. Соракс без понуканий приблизился к ней, услышал позади себя какой-то шум, а когда дверь чуть приоткрылась, он ринулся туда вперед головой, задев ухом о дверную раму.

– Прошу прощения, – сказала Аринн персоне, которая, как понял теперь Соракс, возникла перед ними. – Мы хотим увидеть Сенешаль.

Человекоголовый змей в дверях отполз чуть в сторону и движением головы показал на другую дверь справа, куда им нужно идти, Аринн тут же двинулась туда, а Соракс пополз рядом.

В коридоре, в котором в конечном счете оказалась Аринн после нескольких спусков и подъемов по шесту, было несколько одинаковых дверей. Это напоминало дешевый отель, и, как и во всяком дешевом отеле, из дверей доносились разные звуки; каждый, казалось, принадлежал какой-то безвкусной мелодраме, разыгрывающейся в далеких от приватности условиях тонких стен. Они слышали крики, рыдания, стуки и стоны, мигал свет, придавая всему особенную и опасную атмосферу.

Соракс не принадлежал к тому виду человекоголовых змей, у которых выработан иммунитет к тревоге. Ему теперь казалось, что он вел замкнутую жизнь, и когда две человекоголовые змеи вылетели из открывшейся двери и схватились в коридоре, лупя друг друга головами и выкрикивая проклятия, Соракс готов был броситься прочь отсюда. Аринн пришлось посмотреть на него умоляющим взглядом, она своим выражением лица давала ему понять, что понимает его чувства, но оно того стоит и делается ради Крена. К тому же куда ему теперь бежать, если выход заблокирован.

К счастью, препятствия самоудалились в своей драке, их борьба привела их назад в комнату, из которой они появились, дверь за ними громко захлопнулась. Соракс заскользил по ковру в кровавых пятнах и последовал за удаляющейся Аринн.

Она остановилась в конце коридора и произнесла какие-то слова на неизвестном ему языке. Дверь открылась, и в проеме возникла одиозного типа змея с головой женщины, а может быть, змея очень женоголового типа мужеголовых змей. Когда он или она заговорило, этот вопрос закрыть не удалось, особенности используемого им или ею языка представляли собой смесь мужской и женской формы, голос у него был хриплый – что свидетельствовало о многолетнем злоупотреблении кальяном, – и говорило оно низким шепотом. Оно – Соракс в уме остановился на нейтральном местоимении для этого существа – наносило на лицо женскую пудру, но череп при этом имел ярко выраженную мужскую форму, в нем присутствовала аура насилия, что подчеркивалось, а не скрывалось, избыточным применением лицевой косметики.

– Это, – сказала Аринн Сораксу, после того как она коротко поговорила с женоголовой на неизвестном ему языке, – Сенешаль.

Сенешаль – это слово ничего не говорило Сораксу – оглядело его с ног до головы, то высовывая, то убирая язык и быстро мигая. Его мутные глаза имели красный ободок, зубы подгнили.

– Давай его сюда, – сказало оно.

Аринн сделала, что ей было сказано.

Внутри Соракс увидел совсем не то, что ожидал – не грязный, неряшливый номер отеля с тараканами и черной плесенью, с пустыми бутылками на полу, всяким сопутствующим алкоголизму реквизитом, а очень аккуратную своего рода церковь Крена с подушечками для молитв, алтарем и кафедрой. Комната была увеличена в размерах за счет соседних, вероятно трех, и хотя естественного света здесь не было, на дальней стене был смонтирован электрический световой короб с лампочками, горевшими за витражным стеклом.

Соракс явно был удивлен увиденным, к тому же внешность Сенешаль была такой необычной, но больше всего его внимание привлекла сцена на осветительных панелях.

На них было изображено что-то удивительное и страшное, подобное женоголовой змее, только вместо змеиного тела у этой были четыре конечности, две вертикальные и две горизонтальные, и держала она их так, что они образовывали крест. Ее голова и шея покоились на изгибах верхних конечностей, ее чешуя была ровной, единообразной, выбеленной, а из ее головы торчали шипы. Вокруг нее расположились разнообразные формы, словно выстроенные в предложение, но они не были словами, насколько мог судить Соракс, а под ней гораздо меньших размеров или вдали виднелось изображение Крена, съежившегося на земле.

Он сам не знал, почему сделал это – есть что-то мощное в страхе, оно мотивирует змея с человеческой головой, а он даже не знает почему, – но Соракс отпрянул от этого изображения. Суеверие может заставить отступить от богохульства, как страх перед судом божьим, но здесь его оттолкнуло нечто более простое: фигура на кресте была кощунственной, она не имела ни единой кривой, поражая зрителя своей ужасающей прямизной во всех направлениях.

Он, отступая, столкнулся с Сенешаль, твердая мягкость которого остановила его, обволокла в одно мгновение.

– Она Госпожа, – сказало оно, – мать Крена. Мы должны доставить ее сюда, чтобы она могла наказать врагов Крена, восстановить его правление. Ты готов на это?

Соракс не знал, что ему ответить, а потому ничего не сказал.

Сенешаль скользнуло по полу и встало перед ним. Свет сквозь витражное стекло расцвечивал его и без того уже цветное лицо и отражался от чешуи. Аринн заменила Сенешаль сзади и подтолкнула Соракса вперед.

– Нам нужна твоя жертва, Соракс, докажи свою преданность, хотя это и будет против заветов Крена.

Какое бы взаимопонимание ни возникло между ним и Аринн, как это казалось Сораксу, теперь он узнал, что это было нечто иное. Эта женоголовая змея была демоном – она хотела убить его. Рю Барбо? Как же он не догадался, что это была ловушка.

Сенешаль и Аринн образовали своими телами что-то вроде клетки, оплели кольцами его тело, обмениваясь при этого длительными взглядами, полными зловещего смысла.

– Пожалуйста, – сказал Соракс, вдруг увидев, что алтарь был не просто красного цвета – он был забрызган кровью. – Пожалуйста, если в вас есть хоть капля любви Крена, отпустите меня. Вы сбились с пути, повернулись спиной к заветам Крена, ошибочно толковали священные книги.

Аринн подтолкнула его вперед.

– Это ты сбился с пути. Твоей смертью мы вызовем Госпожу, вернем Крена на его законное место.

Сенешаль вытянулось в полную длину, и от гулкого ритма барабанного боя от его головы-барабана сотрясалось витражное стекло в световом коробе, а тени на скамьях и алтаре пустились в пляс.

– Время пришло.

Сенешаль выползло вперед и принялось извиваться перед ним всем телом.

Аринн достала кривой нож, неловко ухватила его своими кольцами, а Сенешаль принялось цитировать строки, найденные ими в «Неполных записках».

Соракс попытался отползти в сторону, но Аринн оказалась проворнее.

Она замахнулась и вонзила в него нож. Ее неспособность твердо удерживать нож вела к нанесению болезненных и неэффективных ран, но когда Соракс фактически сдался под ее напором, в комнату словно ударила молния, сопровождаемая землетрясением, причем одно последовало сразу же за другим.

Две живые человекоголовые змеи развернулись на звук, игнорируя щепки, осколки, фрагменты стекла, обрушившиеся на их чешую.

Там на обломках того, что было алтарем, они увидели трех человек, похожих на женщину на витражном стекле, и у каждой было по четыре странных конечности. Они были в крови, лежали на земле, тяжело дыша, им не хватало воздуха.

Спустя какое-то время один из них поднялся и заговорил.

– Что это еще за гребаный ад? – спросила Присси.

Тут были две очень странного вида фигуры с головами, нетвердо сидящими на концах полосатых червей. Они передвигались из конца в конец этого помещения – которое напоминало распивочную без клиентов и с подушками вместо сидений – их рты и глаза были широко раскрыты, а языки высунуты наружу.

Присси, на которую это произвело впечатление, еще менее приятное, чем вид коровьеголовых людей, повернулась к Дашини.

– И это тоже считается раем? – спросила она.

Дашини заморгала, услышав этот вопрос, она не могла понять, как и почему Присси жива, но кивнула и сказала, затаив дыхание:

– Должно быть, так.

Присси уперла руки в бока.

– Не знаю, зачем твоя мать берет на себя такой труд. У вас двоих, – сказала она двум змеям с человеческими головами, – чертовски нелепый вид. Честно. Вы хоть себя видели?

Она не стала ждать их реакции или ответа, она пошла прямо по церковному проходу. Присси была на голову выше змей с человеческими головами, и ее волосы касались потолка молельни. Она шла, половые доски под ее шагами потрескивали и прогибались, а она сначала была голубой, потом красной, потом зеленой, потом желтой в свете через витражное стекло. Переступив через тело Соракса, она остановилась в недоумении. Он был похож на попрыгунчика из табакерки – попрыгунчика, подумала она, – у которого отказала пружинка.

Она открыла дверь в дальнем конце и, ничего не увидев, с силой захлопнула ее и вернулась назад – и снова желтый, зеленый, красный и опять голубой.

– Ну и дыра! И вообще, почему мы здесь?

– По вызову? – спросил Гэм, уставившись на Присси.

– По вызову, – согласилась с ним Дашини.

– Вызов возвращает людей из мертвых, да?

– Обычно нет.

– Значит, это чудо? От твоей матери?

Присси посмотрела на одного, на другого, но в особенности на Гэма.

– Что случилось? У вас обоих такой вид, будто вы увидели призрака. – Она вглядывалась в его лицо в ожидании ответа.

Гэм отвернулся.

– Я в порядке. Просто рад, что мы все-таки выбрались в самый последний момент. – Он повернулся к Дашини, в его рту скопилось что-то вроде извинения и просилось наружу, но Дашини обратилась к Аринн.

– Ты, – сказала она. – Где выходная Дверь?

Аринн понимала их слова – это был секретный язык, который они с Сенешаль использовали для всяких оккультных дел, – но какие бы слова она, приверженка культа Госпожи, ни хотела произнести, они застряли у нее в горле перед лицом ее божества.

Спасибо, Сенешаль не потеряло присутствия духа.

– Госпожа, Дверь – это Трон Крена в священном соборе соборных священников.

Дашини поманила к себе Гэма и Присси, они подошли.

– Отведи нас к Трону Крена. И быстро!

– Мы не можем, – сказало Сенешаль. – Безбожники захватили это место, туда никому не позволяют войти.

Дашини нахмурилась.

– Безбожники? Разве вы все не народ Крена?

Теперь Аринн обрела голос, и на свет божий прорвалась патетическая лекция о гражданской войне, убийствах, о Крене в агонии, о ее нарушении Заветов Крена и в конце недавнем жертвоприношении Соракса. Она вытянулась на полу.

– Простите мне мои грехи, – сказала она, – и верните нам Крена!

Дашини прикусила губу. Что тут происходит? Еще одно царство, в котором всё разламывается на части… в какие игры тут играет ее мать? Гэм был явно убежден, что она богиня, но Дашини ничего не могла с собой поделать – она чувствовала иначе.

– Я сделаю для тебя всё, что смогу, – сказала она Аринн. – Отведи меня к Трону Крена, и я прямо оттуда пошлю тебя к женщине, которая всё уладит.

Человекоголовые змеи обменялись несколькими словами, развернулись и повели своих вызванных, но Присси ухватила змей за их погремушки и оттащила назад, что в данном царстве признавалось недопустимой грубостью и оскорблением.

– Можем мы сначала попить воды? У меня во рту пересохло.

Дашини кивнула, и Сенешаль отправилось на кухоньку слева от алтаря, вернувшись с концом водопроводной трубы с закрытым краном.

Присси сморщила нос при виде этого.

– У вас что – стаканов нет?

Сенешаль не поняло ее. Вместо этого оно нажало кнопочку, активировав, ухватило трубу зубами и передало Присси, чтобы она могла напиться.

Присси отказалась, но подошел Гэм, схватил шланг.

– Чем они будут держать стакан? У них и рук-то нет, верно?

Он закинул назад голову, заткнул большим пальцем конец шланга, открыл кран и пустил себе воду в рот сверху. Напившись в достаточной мере, чтобы смыть вкус коровьеголовых, он передал шланг Присси.

Она его не взяла.

– Ты за кого меня принимаешь? За того, кто сосет воду из шланга? – Она скрестила руки на груди и отвернулась.

Гэм, не видя другого варианта, вернул шланг Сенешаль и кивнул головой в знак благодарности, на что оно ответило собственным кивком.