Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Соавторы: Билл Болдуин,Томаш Колодзейчак,Марта Уэллс,Марцин Гузек,Алекс Феби,Аркадий Саульский,Адам Пшехшта
сообщить о нарушении

Текущая страница: 146 (всего у книги 341 страниц)

LV

Когда он проснулся, книга лежала на том же месте. Ее обложка была вся в пятнах от его пальцев, на накладках и телячьей коже переплета отчетливо виднелся отпечаток его потной ладони. Он отлично все помнил – колыбельную, слова на странице, историю Соломона Пила. Если это ему приснилось, то сон был чрезвычайно ярким – более ярким, чем сама жизнь, более насыщенным, без уныния и духоты его обычного окружения. Все имело четкие очертания, словно каждую деталь прорисовали пером, в то время как реальный мир оставался карандашным наброском, еще ждущим чернил. Натан едва не открыл книгу, чтобы посмотреть, на месте ли слова, чтобы услышать, не заговорит ли она с ним. Однако правила были четкими, так что он подобрал с пола ленточку и вновь обмотал ею книгу, завязав спереди бант.

Вместо того чтобы сунуть ее обратно под подушку, он приподнял матрас и положил книгу между матрасом и досками.

После завтрака Беллоуз, не оставляя Натану времени для игр, провел его прямиком в библиотеку.

Он был одет не так, как обычно, – еще более аккуратно, если такое возможно. Стрелки на его брюках и сюртуке выглядели еще более жесткими, ткань еще более темной и вычищенной до последней пушинки, цилиндр надраен еще тщательнее и заломлен под более острым углом. Даже огромная лопасть его носа, казалось, торчала более вызывающе, чем прежде.

Не говоря ни слова, он подошел к классной доске, выставив перед собой намертво зажатый между большим и указательным пальцами брусок белого мела. Когда он в конце концов приложил мел к доске, то сделал это с большим напором, словно ожидал проявления великих событий от этого движения слева направо. Мелок скользил, оставляя за собой белый след, извилистый и петляющий; и на губах Натана безо всяких усилий появились звуки, соответствующие этим петлям. Он не дал звукам погаснуть; почему-то казалось, что он должен их высказать вслух. Это казалось правильным.

– Sic parvis magna.

Мелок остановился. Беллоуз вихрем развернулся к Натану; охватившее его возбуждение читалось даже в расположении конечностей.

– И что это значит?

Натан задумался. Ему казалось, будто книга откуда-то издалека думает вместе с ним, помогает ему. Она не давала готовых ответов, но перебирала все те вещи, которые он, сам того не замечая, видел и совершал в своей жизни; показывала образы давно позабытых событий, всего того, что скользнуло по самому краешку его внимания, слов, которые кто-то когда-то сказал в его присутствии, чьих-то каракулей на обрывке бумаги, принесенных ветром клочков…

– Что это хорошее начало?[108]108
  В переводе с лат. означает: «Великое начинается с малого». (Прим. пер.)


[Закрыть]

– Превосходно!

Беллоуз взял другой брусок мела и вручил его Натану:

– Напишите: «Repetitio est pater studiorum».

И Натан сделал это! Мелок крошился и, казалось, был готов вот-вот остановиться между буквами, но стоило Натану дать волю своей руке, и та начинала двигаться сама собой; нужные движения приходили к нему словно из ниоткуда – то ли благодаря тому, что он наблюдал за Беллоузом несколько последних недель, то ли потому, что это просто казалось правильным, а может быть, сказалось все, что он видел в книгах.

– И что это значит? – спросил Натан, когда перед ним оказалось законченное предложение.

Беллоуз вроде бы даже улыбнулся:

– Я думаю, мой дорогой мальчик, что вскоре вы сами это выясните. Сейчас я должен отлучиться по важному делу, но когда я вернусь, мы с вами начнем работу по-настоящему. Пока что вы можете играть; вскоре мы поставим вас на путь, предугаданный для вас Господином, и вы увидите, что каждая секунда совершенных усилий воздастся вам сторицей!

LVI

В детской он снова почувствовал, будто пришел в совершенно новое место. Вещи, с которыми он играл прежде (лук, горка с шариками и прочие глупости), казались теперь каким-то ребячеством. Когда его взгляд упал на них, он словно бы ощутил на своей спине чей-то насмешливый взгляд, будто кого-то забавлял его интерес к игрушкам; и пусть насмешка была мягкой и с теплым чувством, все же это была насмешка.

Пытаясь стряхнуть это ощущение, Натан даже подошел к фарфоровому зверинцу и протянул руку к фигуркам, вспоминая их гладкое прохладное прикосновение к пальцам и чувство удовлетворения от совпадения их контуров, но с ним словно бы был кто-то, кому быстро бы приелось нечто настолько примитивное, кто-то, обладавший более изощренными вкусами, кто-то, на кого Натану хотелось бы произвести впечатление. Он обнаружил, что его взгляд обращается к более загадочным объектам – таким, которые прежде вызывали его недоумение или каким-либо образом превосходили его способности.

Это ощущение было не стряхнуть.

Взгляд упал на игрушечный театр, и Натан шагнул к нему. Он взял коробку в руки, вытащил из нее фигурки актеров и выложил их на узорчатом овальном коврике, накрывавшем паркет посередине комнаты.

И что теперь, если он стал таким умным? Что это вообще может значить, если фарфоровые звери ему больше не годятся? Какие удовольствия можно из этого получить и для какого мальчика они могут быть предназначены?

Он взял несколько плоских кусочков дерева (таких легких, будто дерево, из которого они были вырезаны, само по себе было чем-то невероятно хрупким, чем-то, что легко сломать) и аккуратно положил перед собой. Сама легкость кусочков указывала на их значимость, как будто только тем, кто способен обращаться с вещами бережно и обладает достаточной зрелостью, могло быть позволено играть с настолько деликатными предметами, в то время как наивность более молодого игрока не принесла бы ему удовлетворения от игры.

Кусочков было около двадцати. Как и фарфоровые звери, каждый из них имел собственную форму. Натан взял два из них, по одному в каждую руку, и хотя они были гораздо более замысловатыми, нежели звери, принцип оставался тем же: они были сделаны таким образом, что для каждого имелась своя пара, и, соединяя пары, можно было соорудить нечто целое. Два элемента, которые он держал в руках, были самыми крупными и совпадали лишь одним углом – в одном кусочке имелась прорезь, в которую выступ на другом входил удобнейшим образом. Когда они оказались вместе, на поверхности каждого проявились нарисованные линии, которые слились, образуя изображение окна-фонаря в профиль; стекла его окон сияли, словно смазанные яичным белком, а внутри виднелся интерьер богато обставленного дома.

Руки Натана закопались в кучку других кусочков и вынырнули с двумя, которые, несомненно, совпадали; и когда эти два кусочка оказались соединены, образовавшаяся фигура могла прилегать к предыдущей лишь определенным образом и в определенном месте. И теперь все то, что так сбивало его с толку, внезапно стало очевидным, а чувство неудовлетворенности, вроде бы висевшее в воздухе, когда он вошел в комнату, исчезло полностью. Руки Натана возбужденно двигались среди кусочков, пока кучка не исчерпалась и перед ним не оказался макет купеческого дома.

Несколько еще остававшихся кусочков были подпорками. Натан вскочил на ноги, внезапно вспомнив, что видел где-то крошечные горшочки с эмалевыми красками. Это были жестяные баночки, крышки которых можно было поддеть только плоским лезвием. Краска в них была настолько яркой, что Натан побоялся оставлять их открытыми, чтобы не испортить ковер, если он опрокинет их и прольет краску. Теперь эти опасения казались мелочными, ребяческими. С какой стати ему опрокидывать что бы то ни было? Кто он, неуклюжий идиот, сшибающий все на своем пути и потом горько жалеющий? Вовсе нет! А вот и кисточки: на каждой лишь горстка волосков, настолько тонких, что, когда он сунул их в рот и смочил слюной, образовался острый кончик, которым можно было обвести контуры крошечного мольберта или наметить зрачки миниатюрного глаза. Вот для чего предназначалась глина! Теперь он понял: это чтобы делать людей, а крошечные клочки материи должны были служить им одеждой.

LVII

Натан не заметил солнца ни в этот день, ни на следующий. Ему не хотелось дожидаться ночи, он не заботился о том, что день подходит к концу; все его внимание было приковано к театру. Он строил сцену, почти не раздумывая, только для того, чтобы удовлетворить это чувство (даже не реальность, всего лишь ощущение), что он не один, что существует кто-то еще, отдельный от него, однако разделяющий его удовольствия, кому могло бы понравиться то, что он делает, кто мог бы одобрить его работу и его самого за то, что он ее выполняет.

Театр медленно рос перед ним, кусочек за кусочком, от мгновения к мгновению становясь все чудеснее. Пока Натан не начинал сомневаться в себе, все было легко: конструкция собиралась сама по себе, словно повинуясь некоему природному закону, о котором он до сих пор не подозревал, – специальному закону, управляющему подобными вещами. Прислушиваясь к этому закону, он мог быть уверен, что его работа движется в правильном направлении, даже несмотря на то, что рядом не было Беллоуза, который мог бы сказать ему, что правильно, а что нет, как если бы правила скрывались в самой работе, в деятельности, необходимой для ее выполнения. Впервые в жизни Натану казалось, будто он нашел что-то, чему мог отдаться, чему мог посвятить себя: следованию этим правилам, пусть даже еще не оформившимся и нигде не записанным, помимо самого акта созидания. Словно, признавая эти правила и следуя им, он получал некую власть над миром, узнавал о нем нечто такое, чего не знали другие, чувствовал себя наконец-то настроенным на некую волну. Это чувство внезапно оказалось самым важным в жизни – единственным, что имело значение; и Натан не мог понять, как он мог прожить целую жизнь без него.

Когда Беллоуз позвал его обедать – о появлении служителя возвестила волна ароматов тушеного мяса и капусты, катившаяся вдоль низкого коридора, – у него уже была готова сцена вкупе с авансценой, занавесом и прочим, а также имелись прорези, куда можно было вставлять новые декорации, и люки, в которые могли прятаться и из которых могли появляться различные вещи. Все, что ему теперь было нужно, это актеры. Но об этом он подумает завтра.

Беллоуз провел его в столовую, где Повар уже расставлял тарелки с едой.

– Ну что, Натан, как вы себя чувствуете этим вечером? – спросил служитель. – Сдается мне, неплохо. Вокруг вас витает дух чего-то нового, какой-то чистоты и силы.

Задрав нос кверху, Беллоуз склонился к Натану через стол. Впервые за все это время Натан увидел его рот, прятавшийся среди высоких накрахмаленных воротничков. Беллоуз втянул в себя воздух; даже в тени было видно, насколько розовые у него губы – контраст с белым полотном лишь прибавлял им яркости. Потом они раздвинулись, обнажив клыки (два тупых клина, поблескивавшие на том месте, где у нормального человека должна находиться шея), длинные и скошенные, как у хорька.

– Вы обучаетесь – я чувствую это по вашему запаху. В нем есть развитие, сложность, движение по направлению от мальчика к мужчине… Не в вульгарном смысле, прошу понять меня правильно; я говорю об углублении ваших способностей к различению.

Натан опустил взгляд в тарелку, почти смутившись. Хотя чего тут было смущаться?

На его тарелке, в лужице подливки, лежали три идеально круглые картофелины, слегка желтоватые, совсем как зубы Беллоуза. Рядом с ними расположились три кубика мяса, каждый на один укус, а еще дальше – три морковки, похожие на те, которыми Поставщик угощал своих лошадей, но сморщенные и подходящего размера для детского рта. Закончив нюхать, Беллоуз обратил внимание на собственную тарелку, содержавшую в точности те же продукты, что и у Натана, только куски были крупнее, и их было по пять, а не по три.

Пронзив длинной вилкой одну из морковок, Беллоуз ловко просунул ее в щель между воротничками. Продолжая жевать и глотать, он заговорил снова:

– Сегодня был хороший день. День побед. Маленьких, но тем не менее это победы! С завтрашнего дня, Натан, я начну учить вас бороться.

Беллоуз положил вилку обратно на край тарелки и сложил ладони так, словно собирался прочесть проповедь.

– Везде, где есть власть, Натан, имеется и конфликт. Собственно, это тавтология, ибо, в конце концов, что есть власть, как не сила преодолевать то, что стоит на твоем пути? Господин желает, чтобы вы осознали этот принцип, как в общем виде, так и в частностях. С завтрашнего дня я примусь за ваше образование в этом отношении. Вы узнаете о Маларкои и Госпоже, познакомитесь с историей и философией, а под конец вам предстоит обучиться также стратегии и тактике.

Натан положил в рот одну из картофелин, круглую, как конский каштан, укусил – и его зубы легко прошли сквозь корнеплод. Ему показалось, будто краем глаза он увидел за оконной рамой какую-то фигуру (девочку в голубом, с перьями в волосах), но когда он повернулся в ту сторону, то увидел лишь собственное отражение.

– Вы не обычный мальчик, Натан. Вы не похожи на других. Вы понимаете это?

Натан кивнул, хотя был не совсем уверен почему. Дожевав то, что было во рту, он спросил:

– А где остальные?

– Остальные?

– Ну да, другие мальчики, которых привозит сюда Поставщик. Когда я сюда приехал, некоторых оставили здесь, а меня отправили обратно. Что случилось с теми, кого оставили?

Беллоуз снова взялся за вилку. На один зубец он насадил кусочек мяса, на другой картофелину и принялся возить ими по тарелке, пропитывая соусом, пока они не заблестели. После этого он поднял их над тарелкой и подождал, пока подливка стечет обратно, вращая вилку в процессе ожидания.

– Другие мальчики занимаются тем, к чему более всего пригодны, исполняя задачи, наилучшим образом подходящие для них. Даже щедрость Господина не настолько велика, чтобы раздавать людям монеты, не получая ничего взамен. Эти мальчики отрабатывают свою плату самыми разными способами.

– Но где они все? Я здесь больше никого не вижу. И не слышу тоже.

Последняя капля соуса упала в тарелку, и Беллоуз смог взяться за еду без опасения испачкать свой воротник. Он принялся жевать, молча. Натан ждал, двигая еду по своей тарелке слева направо, а затем справа налево. Наконец правила этикета позволили служителю заговорить снова:

– В доме Господина множество помещений, и некоторые из них отделены от других, – заговорил Беллоуз. – Если в доме имеются женщины или девочки, их необходимо держать отдельно, поскольку их миазмы могут нарушить волшебство, управляющее этим местом. Каждая часть дома имеет свою функцию. То же относится и к мальчикам, таким как вы, Натан. Вы обладаете огромным талантом, но в вас есть нечто такое, что Господин не хотел бы тревожить, даже в самой малейшей степени. Здесь работают сотни мальчиков, но никому из них не может быть позволено нарушать ваш покой. Низшие классы несут в себе порчу, которой необходимо противодействовать. Открытое окно позволяет освежающему ветерку очистить комнату от пыли, однако такие действия сами по себе могут вызвать нежелательные последствия: слишком сильный ветер может обдать холодом редкую орхидею и тем самым помешать ее цветению, что объясняет, почему теплицы необходимо оберегать от проникновения воздуха.

– Но я вообще их не вижу и не слышу! Никого!

– Вы уверены в этом? Может быть, вы смотрели недостаточно внимательно или недостаточно далеко? В своей башне вы имеете исключительное преимущество, которому позавидовали бы мальчики низшего положения, если бы знали о нем, ибо они видят лишь самую малую часть величия Господина, которая относится к ним, а остальное их не заботит и не касается.

Натан вернулся к своему мясу и больше не заводил об этом разговор; Беллоуз тоже оставил этот предмет.

Когда Беллоуз поднялся и понес свою тарелку Повару, Натан увидел перед собой слова, блестевшие среди остатков его подливки: «Я тут». Он моргнул – слова исчезли. Натан принялся резать последний кусок мяса на тарелке, но аппетит пропал.

LVIII

Дождь лил с такой силой, что вода не успевала скатываться со стекол, скапливаясь на решетках переплетов, так что под куполом библиотеки лежали тени, похожие на рыбацкие сети. То здесь, то там в местах, где переплет неплотно прилегал к стеклу, образовывались капли; они набухали и срывались вниз, но никогда не достигали пола, с шипением испаряясь на дюйм выше уровня самого высокого шкафа.

Натан смотрел, как Беллоуз роется в одном из ящиков в поисках какой-то нужной вещи. Если что-либо не имело заметного запаха, Беллоузу было относительно трудно это найти. Судя по тому, как долго он рылся, а также по его непрерывному бормотанию и тихим проклятиям, данная вещь, возможно, вовсе ничем не пахла, так что Беллоузу приходилось полагаться на другие, атрофированные, органы чувств (если у него и имелись глаза, они наверняка были очень маленькими, и их, как и его ушей, не было видно из-под цилиндра).

Капли падали все с большей частотой, так что воздух наверху наполнился туманом, а линия, отделявшая то пространство, куда вода допускалась, от того, где ей было запрещено находиться, начала понемногу наливаться розоватым сиянием, словно нижняя часть радуги.

– Нашел!

Беллоуз выпрямился над ящиком, держа в руке свиток бумаги – выцветший, бурый, сухой, поблекший по краям и шелушащийся. Театральным жестом Беллоуз развернул его, держа за один конец, так что он раскрутился и повис в воздухе. Не дожидаясь, пока бумага свернется обратно, Беллоуз пришпилил ее к классной доске и разгладил.

– Это, – пояснил он, – называется «карта». Вам доводилось встречаться с картами, Натан?

Мальчик поглядел на бумагу и покачал головой.

На листе был нарисован контур, неровный, словно кто-то пытался обвести очертания камня или листа, чего-то такого, чья форма не имеет смысла. Внутри контура виднелись слова. Натан почти мог их разобрать, по крайней мере, самые крупные, но не был уверен, что прочел правильно: ни одно из них не имело смысла. Он решил, что виной всему расстояние.

Беллоуз взял указку – палочку, которую обычно использовал, чтобы показать на что-нибудь или придать большую выразительность своим жестам, – и ткнул ею в точку в верхнем левом углу бумажного листа.

– Вот это, – объявил он, – место, где мы находимся. Великий город Мордью!

Натан продолжал смотреть.

– Ну? Что вы об этом думаете, молодой человек?

Натан замялся: он не совсем понимал, о чем именно он должен думать.

– Я не знаю.

– Чего именно вы не знаете?

– Не знаю, что я думаю.

– Но вы поняли, что я имею в виду? Вот это место, вот здесь – это то, где мы находимся! – Беллоуз постучал кончиком указки по тому же месту. – Вот это место на карте показывает, где находится Мордью.

Натан поглядел вокруг. Казалось бы, это настолько очевидно – о чем тут вообще говорить? Понятное дело, что они находятся здесь! Где же им еще быть? Где еще можно быть, как не здесь?

Определив по запаху, что мальчик его не понял, Беллоуз прибегнул к другому пути:

– Эта карта отображает наш мир, как он есть, в уменьшенном виде и плоским. И мы находимся здесь.

– Я знаю, что мы здесь.

Беллоуз кивнул. Он повернулся обратно к карте, но тут его, казалось, осенила новая идея. Он взял классную доску с пюпитра, на котором она стояла, и понес ее к самому большому окну. Как правило, оно было зашторено, чтобы Натан не отвлекался на вещи, которым не должен был уделять внимания, но теперь Беллоуз потянул за шнур, поднимавший занавески. Перед ними открылась залитая дождем северная часть Мордью, дальше, за ней, – Морская стена, а еще дальше – море, серо-голубой полосой уходившее к горизонту.

Взяв доску, Беллоуз положил ее на пол, после чего подозвал к себе Натана. Тот подошел, и Беллоуз, взяв его за плечи, поставил так, что мальчик оказался стоящим прямо на карте, непосредственно над той точкой, на которую служитель указывал прежде.

– Смотрите, дитя. Вот здесь – мы. А теперь поглядите туда, в сторону моря. Смотрите как можно дальше.

Натан посмотрел. Погода стояла пасмурная; мир, казалось, кончался сразу за Морской стеной, как это обычно и бывало; там было не на что смотреть, нечего знать; там не было вообще ничего, за этим великим барьером, отмечавшим конец всех вещей. Но потом, словно специально, чтобы угодить Беллоузу, в облаках раскрылся просвет – не над самой башней, где дождь продолжал поливать с прежней силой, но далеко впереди, куда только достигал взгляд Натана. Сноп солнечного света лег косо, осветив море под собой.

– Вот, приложите это к своему глазу, – Беллоуз протянул ему трубку со стеклянным окуляром, помог ему поднять ее под нужным углом и принялся через его плечо крутить и поворачивать кольца на ее концах.

Сперва Натан не увидел ничего (различил даже меньше, чем прежде), но потом, исключая любые сомнения, изображение сфокусировалось, и морская волна ударила в скалистый берег, взметнув далекие поблескивающие облачка брызг. Это была не Морская стена – это было что-то гораздо более неровное: вдоль берега змеилась белая полоса, а выше начиналась зелень.

– Можно это как-то приблизить?

Беллоуз удлинил трубку, и изображение стало ближе настолько, чтобы Натан смог различить отдельные волны, бьющиеся о белые утесы. Чуть левее виднелись ряды песчаных дюн. Натан взял трубку в руки и удлинил ее еще больше. Что это там, на пляже, – чья-то фигура? В голубом? Нет, там никого не было.

– Где это? – спросил он.

– Это другое место, Натан. А теперь посмотрите себе под ноги.

Натан неохотно опустил взгляд. Беллоуз встал перед ним на колени и провел пальцем.

– Вот это – линия, вдоль которой вы смотрели. – Он обвел пальцем линию на карте. – А это граница страны, неровный берег, которой вы наблюдали через телескоп. Теперь вы понимаете?

Натан переступил ногами, словно стоял на поверхности настоящего мира.

– Да.

Он понимал.

Где-то за Морской стеной, за трущобами, за извивами Стеклянной дороги, бесконечно поднимающейся к башне, где они находились, было другое место. Место по ту сторону. И оно было белым и зеленым.

Натан сошел с карты, на ней остались следы его ног. Только сейчас он осознал масштаб всего того, что, очевидно, лежало за пределами известного ему мира. Сколько бы Беллоуз ни разглагольствовал о далеких странах, сейчас перед ним была карта, и она вмещала больше, чем он мог охватить взглядом… А слова? Это были имена! Вот Мордью, но его окружали и другие, сотни других, мелким шрифтом, крупным шрифтом, разными почерками. Так вот куда уходили корабли торговцев, надувая красные паруса, проходя Морские ворота!

Когда Беллоуз поднял классную доску с пола, Натан едва не протянул руку, чтобы его остановить, но побоялся того, что служитель может о нем подумать.

Беллоуз снова водрузил карту на пюпитр и принялся оттирать носовым платком отпечатки Натановых ног. Наконец, сочтя ее достаточно чистой, он двинулся к окнам, чтобы опустить занавески.

– Не надо, пожалуйста!

Несколько мгновений Беллоуз внимательно разглядывал мальчика, потом вернулся в пространство библиотеки, оставив окна незашторенными. Он взял указку и постучал ею по тому месту на карте, где было написано «Мордью».

– Мы здесь. Вы это понимаете?

Натан кивнул.

Рядом с «Мордью» была еще одна надпись голубыми чернилами: «Мы в плену».

– Превосходно! – продолжал Беллоуз. – Вот этот водоем, через который мы только что смотрели, известен под названием «Рукав»; он был назван так древними за свою форму, напоминающую рукав одежды. Он отделяет нас от Острова белых холмов, получившего это имя из-за образующих его меловых утесов.

Беллоуз показал ему кусочек мела, которым писал на доске, и Натан снова кивнул.

Голубые буквы исчезли. Натан взялся рукой за медальон.

– Далее, – продолжал Беллоуз, – это меловое образование, взирающее на нас через пролив, дало пристанище отвратительному, загнивающему городу Маларкои, хотя на самом деле это просто кучка шатров, среди которых бродят стада домашнего скота. В этом городе, в своей таинственной зачарованной пирамиде, укрывается Госпожа Маларкои. Там она непрестанно плетет свои козни, добиваясь гибели нашего Господина и разрушения Мордью. Эти несколько дюймов на карте представляют столь же скудную сотню миль. Разделяющий нас водоем пребывает в постоянном волнении, ибо магия Госпожи беспокоит его и заставляет служить против нас. В добавление к другим своим преступлениям она создает огненных птиц, чтобы они ослабляли наши защитные укрепления. Лишь неусыпная бдительность Господина, мощь его Морской стены и бесперебойная работа его машин оберегают нас от того, чтобы быть смытыми в море, что являет собой заветнейшее желание Госпожи.

– Эта Госпожа… Она носит голубое платье? – спросил Натан.

Беллоуз остановился, озадаченный. Он поднял свой нос и пошевелил ноздрями, словно по запаху мог лучше понять смысл Натановых слов.

– Что за странный вопрос!

Служитель устремил на Натана самый пристальный взгляд, глубоко втянул носом воздух. Затем (видимо, не найдя того, что искал) он развел руками:

– Насколько известно, Госпожа никогда не носила голубого. Ее меланхолическая натура вынуждает ее одеваться в черное.

Беллоуз остановился посмотреть, удалось ли ему удовлетворить Натаново любопытство, но Натан уже не мог вспомнить, почему задал этот вопрос. В воцарившемся между ними взаимном молчании он ощутил себя неловко и потянулся рукой к медальону.

– Почему она ненавидит Господина? Потому что ей грустно?

Этот вопрос понравился Беллоузу гораздо больше. Он воздел руки к потолку и вскричал:

– Разве может быть иначе? Поскольку Он непогрешим, дело, несомненно, должно быть в ее собственных недостатках. Впрочем, ее мотивы понять невозможно. Я пытался размышлять об этом; возможно, это месть с ее стороны ввиду неких ошибочных представлений, а возможно и нет, но если за этим и стоит какая-то причина, мне не удалось ее распознать. Кое-кто говорит, что Господин когда-то, давным-давно, отверг ее домогательства, и теперь она, охваченная муками ревности, пытается Его наказать; но я в это не верю. Мне представляется (если мое мнение может иметь значение), что в мире существуют две силы, добро и противостоящее ему зло, и эти силы того же порядка, что свет и тьма: у них нет разумной причины или объяснения, они просто существуют. Возликуем же, что мы находимся на стороне добра, и исполнимся сожаления к тем, кто вынужден жить во зле, как это происходит с ней и ее народом! Постараемся как можно скорее положить конец их страданиям и укрепимся верой в благость нашего Господина, который являет Свои несомненные достоинства во всех Своих делах!

Медальон в ладони Натана лучился теплом.

– А как мы можем положить конец их страданиям? – спросил он.

Беллоуз замер. Он тянул за свой воротничок, пока края не сошлись посередине. Какое-то время он стоял так, не двигаясь, а когда наконец позволил воротничку вновь разойтись надвое, то сопроводил это действие глубоким вздохом.

– Видите ли, Натан, в том-то и вопрос. Кто может сказать, нет ли в том, что мы делаем добро, опасности совершить и зло? Некогда я думал, что достаточно всего лишь крепко верить в высшую силу и выполнять ее указания, отвергая собственные никчемные и развращенные желания; жить жизнью инструмента (неодушевленной, лишенной собственной воли и разумения), и это само по себе будет гарантией, что твои благие деяния принесут благие плоды. Однако на деле все далеко не так просто! В процессе восприятия команды на слух уже остается пространство для ложной интерпретации, а выполнение этой команды предполагает возможность неверных действий и ошибок.

Должно быть, в запахе Натана было что-то, что выдало его непонимание, поскольку Беллоуз прибег к примеру:

– Предположим, что Господин говорит мне: «Беллоуз, мы не можем допустить, чтобы крысы проникали в машинные отделения Особняка: они попадают в зубчатые передачи и застревают в механизмах, препятствуя свободному вращению шестеренок». И Беллоуз, с его неуклонной верой в слова Господина, решает, что для того, чтобы совершить благо, ему необходимо всего лишь воспрепятствовать проникновению крыс в механизмы. Далее, имея в виду эту цель, он идет и находит те места, через которые крысы попадают в башню, и говорит Коменданту, чтобы тот заделал лазы цементом. Несомненно, он совершает благое дело, не так ли?

Натан кивнул.

– Поистине. Именно так полагал и я. Но что, если затем, намереваясь проверить, насколько высох раствор, Беллоуз спускается среди ночной тишины и слышит в отдалении какой-то шум – тонкий и слабый, но настойчивый, очень настойчивый, как если бы где-то непрерывно звенел колокольчик или кто-то водил взад и вперед тетивой крошечного лука по самым тонким струнам скрипки? Что, если он следует за этим звуком, и его нос вдруг чует нечто необычное позади одного из шкафов, когда-то давно приставленного к стенке и позабытого за ненадобностью, за стеклянными дверцами которого нет ничего, кроме осколков битой посуды, и где никогда не пахло ничем, кроме опилок и древоточцев? Но там, внизу, обнаруживается гнездо из сухой травы и палочек, а в нем, словно ягоды ежевики, оставшиеся в гуще куста, после того как сезон закончился и сборщики разошлись по домам, – детеныши тех крыс, которым Комендант своим цементом перекрыл доступ в Особняк! Слепые, копошащиеся, размером не больше пальца, пахнущие аммиаком, безволосые, они извиваются и пищат без передышки. Что же делать с этими малышами, которые не совершили никакого греха, помимо того что появились на свет у родителей, досаждающих хозяевам этого места? Какой выбор остается у Беллоуза, кроме как вытащить гнездо из-за шкафа, вместе с этими личинками, вместе с их писком, вместе с их запахами, и швырнуть все это в печь, просто чтобы прекратить их страдания?

Натан промолчал, но даже если бы он что-нибудь сказал, Беллоуз, скорее всего, не обратил бы внимания. Казалось, он обращался уже не к Натану, но к миру в целом, или к самому себе, или к Господину:

– А что, если Беллоуз знает, что крысы отыскали путь к этому гнездовью лишь благодаря попустительству Егеря? И вот, для того чтобы в будущем ему больше не приходилось наказывать невиновных, Беллоуз увольняет этого человека и отсылает его обратно в трущобы. Там его щеки покрываются сеткой прожилок, а кожа постоянно блестит от холодного пота; он ходит, извергая гневные тирады в адрес Беллоуза и Господина, и проклинает их в таких выражениях, которых постыдился бы и портовый рабочий; а позже этот человек принимается избивать свою жену, которая работает в прачечной, и повреждает ей внутренний орган, в результате чего она заболевает и умирает среди горячего пара и простыней. Как вы думаете, Натан, что тут можно назвать добром, а что злом?

Натан не знал, что ответить.

– И ведь это всего лишь малейшая вещь! Проникновение в дом вредителей – удаление которых, в теории, должно полагаться несомненным благом! Однако в процессе выполнения зло вкралось даже туда. Представьте же, насколько все усложнится, если ставки окажутся выше! Что, если для общего блага потребуется удалить Госпожу и в огне должны будут сгореть ее подданные, как это произошло с маленькими крысятами? Стоит ли такое уравнение того, чтобы его решать? И способен ли Беллоуз на выполнение математических действий такой сложности? Или вы, Натан, – готовы ли вы к подобному? Можете ли вы исчислить все беды, которые человек способен причинить, совершая благо, и уравновесить их действиями, могущими эти беды предотвратить?