Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Соавторы: Билл Болдуин,Томаш Колодзейчак,Марта Уэллс,Марцин Гузек,Алекс Феби,Аркадий Саульский,Адам Пшехшта
сообщить о нарушении

Текущая страница: 198 (всего у книги 341 страниц)

XXVI
Описание схватки с двух точек зрения, часть третья

Оказавшись в своем кабинете, Господин тут же принялся хлопать в ладоши – его руки паук оставил свободными – в разных ритмах. Это активизировало часть из множества эманаций, размещенных в его комнатах. Первая серия хлопков почти остановила ход времени – хлоп, хлоп, хлоп-хлоп, хлоп. Вторая – хлоп-хлоп, пауза, хлоп-хлоп – насытила воздух умственно-телесным стимулятором. Третья состояла из одного громкого хлопка, который придал двери максимально возможный вес и прочность, тем самым препятствуя нежелательному вторжению противника. По его прибытии была активирована некая окончательная эманация, но это произошло автоматически, как реакция на его травмы – по той очевидной причине, что ее использование вполне могло исключить потребность в любых дальнейших хлопках или других активных подсказках, заключавшейся в том, чтобы перекачать из нематериального царства огромный объем концепции «хорошее здоровье».

Обычно это приводило к немедленному улучшению состояния Господина, но его раны были настолько серьезны, что прошло немало времени, прежде чем он перестал нуждаться в уходе за ним зеленого паука. Своими многочисленными и гибкими хватательными конечностями паук демонстрировал все известные ему способы сшивать порванную плоть и останавливать кровотечения, но поскольку циркуляционные системы растений и людей в основном различны, то чудес не случилось.

Когда Господин в конечном счете в достаточной мере почувствовал «хорошее здоровье», он сорвал оставшийся шелк с ног и немедленно направился на нетвердых конечностях к столу. Тут он нашел необходимое средство для уменьшения паука до предыдущих малых размеров.

Он сделал глубокий вдох, оценивая при этом состояние своего тела. Адекватное, хотя и на грани.

Неплохо было и замедлить течение времени, чтобы стимулировать себя, заклинить дверь, залечить повреждения, но ничто из этого не было непреодолимой защитой от бога. Может быть, демона. Вероятно, ангела. Человека – наверняка. Но боги были сделаны из совершенно иного теста. Все его усилия могут лишь замедлить действия даже глупых богов с собачьими мозгами.

И всё же он видел их мертвыми. Знал, что их можно убить. Ассамблея делала это в каждом Крестовом Походе. Но у них были ды́бы. А что было у него?

В коридоре снаружи звенел сигнал предматериализационной тревоги. Но сначала вопросы первостепенной важности: Господин побежал к «Необычным архитектурам» и схватил книгу, а тревожный сигнал перешел в истерический, указывал на прибытие чего-то в его вестибюльное царство. Время текло медленно, но такие дела могли делаться за мгновения, а потому он открыл страницу, на которой речь шла о масштабировании, и ввел необходимые изменения в дверь и в его комнаты.

Не успел он сделать это, как дверь сотряслась от страшного удара, словно кто-то шарахнул по ней тараном, и его недавно излеченные уши снова пронзила боль.

Неужели ему придется использовать Огниво? После всей проделанной работы? Он не мог немедленно придумать альтернативу, а теперь дверь дребезжит в раме, хотя у нее максимально возможная прочность.

Куда он его положил? Он подошел к столу в поисках красноречивого свечения корпуса изолятора, перебрал все книги, просмотрел все бумажные стопки, перевернул все волшебные предметы. Его там не было.

Дверь стала трескаться. Держалась, но трескалась.

Он подошел к ящикам – ничего.

Подошел к сейфу – ничего.

Он подошел…

По ковру с огромным ключом в крошечном рту пробежал мистер Сауэрс, на мышином лице было выражение мышиной сосредоточенности. Поначалу Господин сильно удивился и не мог понять, что он видит, но потом предательская маленькая машинка ускорилась в направлении пандуса, который она сделала из книги «Практические суперпозиции тотемов старого мира», положив ее на порожек, и тут он понял, что она собирается делать.

Он с трудом, даже при избытке «хорошего здоровья», перепрыгнул через скамейку, но сделал это недостаточно резво, чтобы догнать мистера Сауэрса, прежде чем тот пролетит по идеально рассчитанной дуге, которая позволила ему не только вставить ключ в замок двери, но и повернуть его там, а дверь немедленно распахнулась под воздействием внешней силы – собачьей настойчивости.

Господин, падая, повернулся, протащил себя назад, почти не заметил падения мистера Сауэрса, который торжественно перевернулся в воздухе, чтобы удариться об орнаментальную опору, не позволявшую вешалке упасть, и разломаться на части, как это случилось недавно с его женой, но при этом, невзирая ни на что, продолжая осыпать его проклятиями.

Собака всунула морду внутрь комнаты. Стены надломились и сотряслись, так что штукатурка посыпалась с них кусками, и таким образом было поругано драгоценное святилище Господина.

Некоторых собак выращивают для конкретных целей – кого-то в первую очередь учат делать стойку, кого-то прежде всего обучают поиску, других собак в первую очередь учат копать, но все собаки по своей общей природе склонны делать всё это хотя бы просто из удовольствия. Сириус, хотя он и не был копающей собакой и не подкапывался под кроличьи ходы, туннели выдр и кроличьи и лисьи норы, но всё же знал, как это делается. Засунув морду в небольшое отверстие, он затолкал туда же и подушечку передней лапы с когтем, который еще больше расширял лаз, куда он теперь мог засунуть морду еще дальше, другим когтем он расширял нору с другой стороны. Он проделывал это несколько раз, и чем больше была нора, тем быстрее, быстрее и еще быстрее он копал. Вскоре в нору уже можно было всунуть его голову, а потом и плечо, и он давил, рыл когтями и зубами, вгрызался в пространство перед ним, как это делают в земле собаки-терьеры в поисках убежища зайцев или того, что обосновалось в этой норе.

Предметом поисков Сириуса был Господин, который перебегал с места на место в безуспешных поисках чего-то до того момента, когда собака не заполнила собой чуть ли не всё пространство комнаты и могла хватать зубами столы и полки, могла вытаскивать половицы и трубы под ними, могла обрушить потолок облаками пыли, которые обездвижили маленького человечка и заставили его моргнуть.

Сириус, проталкивая себя всё глубже, тявкал, кровавый разрыв под его ребрами отозвался болью, когда нарвался на какие-то щепки. Он повернул голову, чтобы лизнуть рану, как это делают собаки, и краем глаза увидел, что Господин держит что-то – медальон в изоляторе, – услышал, как Господин издал триумфальный крик, а потом увидел, как тот исчез.

Если Господин всё же намеревался использовать Огниво, то ему требовалось пространство. Пирокластический выходец с того свете этого типа, неопробованный, непредсказуемый, произведет такое разрушение, что деяния собачьего бога покажутся мелкими шалостями, а он не хотел разрушать всё, что создал, весь путь, которым он прошел к победе над Тонтином, почти тысячелетняя работа. Он оставил защищенное царство и вернулся в реальность, в материальное место, в котором разрушения не проблема, и он проявил себя в том, что осталось от Зоологического парка.

Здания этого места были перекошены и попорчены, они вытянулись и сдвинулись за пределы их сопротивляемости разрушению в полное отклонение от нормы, удерживаясь на месте остатками волшебства, которое осуществило деформацию Горы Мордью. Животные исчезли, бежали из их предыдущего плена, и теперь Господин стоял там, где раньше была клетка тигра, решетки, как тонкие волоски, вытягивались в ночь, словно ребенок нарисовал что-то карандашом, и оно, противореча собственной тонкости, обрело прочность прежнего железа.

Себастьян опустился на опилки, отпечатки лап прежнего обитателя были деформированы, но всё же узнаваемы. Он положил медальон на землю, встал так, чтобы тот оказался между его ног, обратился к нему из этого своего положения, давая материальному царству понять, что волшебство, которое он сейчас осуществит, предназначено покончить с изоляцией того, кто находится в медальоне.

Его губы образовали первый слог заклинания, которое было трудным, но не невероятным, но звук, раздавшийся после этого, произвели не его губы.

Вместо этого зарычала белая сука, она почуяла его в тот момент, когда он вернулся в Мордью.

– Как я рада тебя видеть, Себастьян, – сказала она.

В кабинет Господина вошли семь дочерей Сириуса.

Когда хозяина дома нет на месте, в его жилище войти проще, и теперь, когда Господина не было, щенки без труда проникли внутрь.

Они разговаривали с Сириусом так, как разговаривают между собой собаки – обнюхиваясь, бегая кругами и принимая позы. Когда он лег, они подошли к нему и стали зализывать его раны – дочь огня прижгла то место, где была порвана плоть, остановила поток его божественной крови, дочь воды охладила прижженное место, натянула кожу на шрамы. Дочь горы заполнила пустоту, которую Господин образовал внутри него, а дочь ветра наполнила его легкие. Дочь света показала ему, куда он должен идти, а дочь тьмы сказала ему, что он должен будет делать, добравшись до места.

Дочь неопределяемого элемента не сделала ничего.

Те шестеро, что помогли ему, встали и подошли к тому месту, где у него была голова, каждая облизывала его зубы и пристально обнюхивала его. Одна за другой они пробрались в его пасть и по языку прошли в горло, как это сделал и Господин с той только разницей, что тот собирался его убить. Они соединились с ним, не поглощенные им, а равноправные, существующие в безопасности его излеченного живота, дарующие ему свои силы.

По мере того, как каждая входила в него, его сила увеличивалась, огонь учил его гореть, вода придавала ему силы приливной волны, гора – мощь сокрушения, ветер – возможность стать ураганом, свет и тьма, чтобы отдыхать и очищать себя.

Когда всё это было сделано, седьмая дочь дернула его за хвост. Сириус повернулся, и она показала ему, куда идти – в сторону, противоположную той, откуда явились они, назад к Горе Мордью.

Господин опустился на колени, взял медальон и попятился от белой собаки. Он не узнал эту аватару, но голос ее был ему знаком. Порция, Госпожа Маларкои.

Когда он отпрянул назад, она зарычала.

– Тебе некуда идти, Себастьян, – одно место осталось у тебя. И я хочу, чтобы ты отправился туда.

Он у себя за спиной поигрывал Огнивом, словно мог разрушить изолятор, не произнеся заклинания.

– Это всё бессмысленно, – сказала она. – Ты уже проиграл. Ты должен это понимать.

Он был привычен к таким речам из ее уст. Когда-то, в школьные времена, они играли в шахматы, и она всегда говорила людям, что через три или четыре хода будет мат. Иногда через шесть. Он слушал, как слушал и теперь, потому что она была из тех людей, которые будут настаивать, пока не получат желаемого ответа. А именно, чтобы все говорили ей, какая она восхитительная. Какая умная. Но он уже перестал быть ребенком, а шахматы – всего лишь игра.

– Одна ошибка, – продолжила она, – поместить этот медальон в изолятор, что ты держишь у себя за спиной. Теперь у тебя не будет времени освободить его, прежде чем собака возьмется за тебя.

Господин не кивнул, не покачал головой, не улыбнулся, не нахмурился. Он не сделал ничего.

– Другая ошибка в том, что ты отнесся к этому эмоционально. Тебе всегда удавалось избегать этого. До последнего времени. И надо же, что из всех людей твои эмоции распространились на Беллоуза. Ты понес утрату, Себастьян, а это ослабляет человека. Ты ведь это знаешь? Ты можешь думать, что это не так, но это поселяет в тебе смерть. – Она подбежала к нему, постучала ему лапой по груди, по клетке, где он разместил мистический орган собаки, которую она теперь послала убить его. – А когда смерть внутри тебя, Господин, какая-то твоя часть жаждет ее. – Она повернулась к нему спиной, сделала шаг от него, вдохнула, словно собираясь сказать что-то еще, но он с силой обрушил на ее голову кулак с медальоном в изоляторе, надеясь, что это сокрушит ее мозг.

Стеклянное папье-маше, камень размером с кулак, шар из чего-нибудь тяжелого – шар для игры в петанк, что-нибудь в таком роде – могут нанести какой-то ущерб, но эта собака была аватарой Госпожи Маларкои. Порция сделала себя богиней в собственном городе, обосновалась в таких глубинных царствах, что никакие силы из материального царства не могли нанести ей вреда. Там она была бессмертна, всемогуща, там она была творцом ра́ев небесных без числа. Медальон не размазал ей мозги, он укатился прочь, а она продолжила удаляться от Господина.

Она сказала то, что собиралась сказать, словно он ничего и не сделал, что по существу и есть то, что он сделал.

– А когда ты заслужишь свою смерть, Себастьян, – сказала она, повернувшись к нему, – то лучше бы тебе иметь уже подготовленный для тебя рай небесный.

Она перешла на одну из сторон тропы, и тут появился Сириус, он галопом скакал вниз по горе, подгоняемый дочерями, излучая мощь всех известных элементов, божественная богособака.

Господин побежал.

XXVII
Госпожа Маларкои

Уровень Госпожи, истинной Маларкои, был полон пирамид.

Некоторые стояли на земле и правильной стороной вверх – большим квадратом на земле, а на боку ступени до вершины, некоторые висели в воздухе вверх ногами, почти что сливаясь с теми, что стояли на земле, только не вполне аккуратно и никогда не соприкасаясь. Некоторые были громадными, другие – поменьше, часть была из темного камня, часть из светлого. Были даже совсем крохотные, размером с птичку, которая парила в воздухе перед глазами Присси, которой пришлось сменить фокусировку, иначе она не могла представить себе их реальные размеры, и отвести туловище в сторону, чтобы не врезаться в них головой.

Стояла жара, светило солнце, и воздух подрагивал в пространствах между пирамидами, непонятно откуда доносилось гудение, словно работали паровые двигатели или что-то внутри них.

Она развернулась, но Дверь была темна.

Поскольку никакой очевидной тропинки вперед не было, она выбрала самый легкий маршрут между пирамидами. Слева от нее была фарфоровая пирамида гигантских размеров, ярко-белая и гладкая, а та, что свисала сверху, была из песчаника, грубого и красного. Справа располагался пучок пирамид поменьше, нижние из них стояли кру́гом фасадами друг к другу, напоминая цветок. Поскольку они были почти взаимосвязанными, все эти пирамиды, пространства хватало, но впритык, чтобы Присси могла пройти мимо фарфоровой и протиснуться мимо той, что из песчаника, совершив при этом танцевальный поворот, а мимо цветочных пирамид она проходила, стараясь к ним не прикасаться.

Ей пришлось зажмуриться при этом, потому что свет, проникавший сюда неизвестно откуда, отражался от белой пирамиды, и невозможно было увидеть, есть ли в воздухе другие висящие пирамиды. Пару раз она ударилась головой, ей приходилось подниматься и спускаться по ступеням, если удавалось найти зазоры, через которые можно было протиснуться. Когда она делала это, ее уши были так близко от камня, что тогда-то она и поняла, откуда до нее доносится это гудение. Это был не паровой двигатель, это был гул разговоров, иногда шипения или мычания, так она догадалась, что звук этот доносится из нутра пирамид.

Они были мирами, вроде тех плохих миров, которыми она пришла сюда – мест, наполненных людьми и предметами – все они производили звуки, которые можно было бы разобрать, если хорошенько прислушаться. Она не стала это делать, но подумала, что если ей удастся достать кирпичик из какой-нибудь пирамиды – они из этого были сделаны, из множества кирпичей, сложенных воедино, – и заглянуть внутрь сквозь дыру, она увидит их всех, занимающихся своими странными делами.

Здесь пирамид было больше, чем она могла сосчитать. Да что говорить, не было такого места, где, посмотрев, она не увидела бы пирамиду, разве что в просветах между ними, так что сколько здесь обитает людей, знает один бог. С коровьими головами, змеи, драконы, друиды, волки, олени, тени и… да кто может знать?

Тут могло быть что угодно.

Присси приложилась спиной к блоку песчаника, висевшего в воздухе.

Сколько народа жило в Мордью? Она несколько раз гуляла по городу – по поручениям ходила, в поисках работы, всякое такое. Она подумала, что там народа было больше, чем коровьеголовых, которых она видела, но не так много, как змей. А если в каждой из этих пирамид столько же народа? Тогда их здесь миллионы. А может, и того больше.

Господин на этом фоне выглядел глупо – воображал себя бог знает кем, когда Госпожа скрывала всё это.

И как далеко всё это тянется? Присси не особо размышляла о бесконечности, потому что она выросла в конечном, затянутом тучами пространстве, где и звезды-то не часто видишь, разве что мертвое черное ничто между ними, но она огляделась и теперь задумалась обо всем этом – бесконечная толкотня этих пирамид, каждая бесконечно наполнена мирами, набитыми людьми, которые проживают свои жизни и превращаются в ничто.

От этого ум заходил за разум, в особенности после всего, что произошло на пути сюда. Это всё не имело смысла, а потому она бросила об этом думать.

И всё же, где Госпожа?

Присси вскарабкалась, потом опустилась, она раз за разом поворачивала за угол.

Ей пришло в голову, что, если к пирамидам в этом месте такое почтение, то все те, которые она видела, возможно, образуют собой одну большу́ю, вроде холма, на котором стоял Мордью. Чем больше она об этом думала, тем правильнее казалось ей это предположение, а еще ей пришло в голову, что если отсюда, с самого низа, где она находилась и видела землю только между самыми нижними камнями, она проберется наверх, насколько ей это удастся, то увидит вершину, если только таковая есть.

Попробовать определенно стоило.

Одна из пирамид поблизости была совершенно неправильной. Большинство из них имели ровные стены, а та, что перед ней, была собрана из обломков горы с выступами, за которые можно ухватиться, уступами, а еще трещинами, в которые, подумала Присси, она могла бы проникнуть. Она подошла к этой пирамиде и стала на нее забираться.

Дело это было непростое, она всё время ударялась коленками, царапала локти. Иногда, чтобы не упасть, ей приходилось дотягиваться до одной из малых плавающих пирамид и опираться на нее, полагаясь на то, что маленькая пирамида не рухнет вместе с ней, хотя, судя по ее виду, вполне могла рухнуть. Но всё же ей удалось подняться довольно высоко над землей.

Как она и думала, теперь в некоторых пробелах ей открылось небо. Ширина пирамиды наверху гораздо меньше ширины внизу, и она, поднимаясь всё выше, понимала, что вот сейчас вверх и налево будет край, потому что она видела облако, двигающееся в промежутке.

Ей приходилось выполнять сложные гимнастические и акробатические движения, чтобы пробираться выше, она вытягивала ноги, чтобы спина не мешала ей вклиниться в тесную щель, дотянуться до выступа и поднять свое тело еще выше. В конечном счете она оказалась на висящем высоко в воздухе каменном блоке средних размеров, а над ним – только небо. Блок отчасти опирался о склон.

Внизу виднелась залитая солнцем долина, и хотя в Мордью было мало травы – во всяком случае там, где жила она, – здесь травы было море, только не зеленой, а какой-то ядовито-желтой, как изображение лимона в бокале коктейля на рекламном плакате за баром Афанасийцев – искусственная, но всё же соблазнительная.

Высоко в небе летали большими стаями фениксы. Присси по привычке дрогнула и полезла назад в зазор, из которого только что вылезла, но, вернувшись чуть вниз, она поняла, что эта стая вовсе не собралась пикировать на нее. Они наводнили небо, весело порхали, взлетали вверх, а потом следовали друг за другом ровным строем. Никто из них не взрывался, не кричал, не ронял перья, которые, долетев до твоей лачуги, превращались в языки пламени. Судя по тому, что видела Присси, эти были в хорошем состоянии. Совсем не запущенные.

Они прекрасно проводили время.

Были тут птицы и поменьше – ласточки, стрижи и всякие такие, и, хотя они не сбивались в стаи, но были повсюду. Вдалеке она увидела что-то громадных размеров, вероятно, дракона, этот был жив и хлопал крыльями. На небе много чего можно было увидеть, и никто из этих крылатых, казалось, не замечал Присси, и она, опустила голову, посмотрела вниз.

Там, в траве, бродили стада коровьеголовых людей, они рвали траву и жевали ее, стебельки травы торчали из их ртов. Некоторые из них сидели, некоторые бродили, там и здесь попадались коровьеголовые дети, сосавшие груди своих коровьеголовых мам.

Были здесь и змеи с человечьими головами, они ползали в траве, говорили друг с другом, как в том месте, куда призвали ее и остальных, вот только у этих вид был более счастливый и расслабленный.

Присси начала думать, что, если долго приглядываться, то в этом месте собрались все те, кого она уже видела, и это место было самое для них подходящее.

Видела она здесь и других существ, которых не узнавала, а поскольку она их не узнавала, то назвать их так или иначе для нее было затруднительно. Она думала о них, как о тощих свиньях, высоких собаках, женщинах-осах и чрезмерно раздражительных людях. Ни по одному из них не было похоже, что они собираются ее убить, а потому она решила спуститься к ним, потому что даже в таком месте она может запросто сломать голову, упав с высоты.

Спустившись на землю, она прошла немного вперед, потом оглянулась и увидела то, на что и рассчитывала: перед ней была королева пирамид, громада, какую можно только представить, словно гора, забравшаяся на небо, лоскутное одеяло из камней разного вида, набитых во все те зазоры, по которым она только что ползала.

Она не знала, почему тут всё было так, а не иначе, и всё выглядело таким странным, что она даже не могла обвинить себя в недогадливости, но еще более странным казалось то, что находилось наверху – другая пирамида, такая же большая, как нижняя, она балансировала своей верхушкой на верхушке первой пирамиды. Ее собрали из черного камня – гагата, или оникса, или угля, – и она закрывала собой бо́льшую часть неба за ней. То, как она стояла там, монолитная, словно наделенная правом балансировать таким вот образом, было довольно жутко и странно, но Присси уже привыкла к жутким и странным вещам, привыкла игнорировать их, а потому повернулась к пирамиде спиной и оставила пирамиду тяжело висеть там, где ее не должно было быть.

Она спустилась в поле, которое, по крайней мере, имело благосклонность оказаться у нее под ногами, там, где обычно была голая земля.

Дул мягкий теплый ветерок, создавая медленные широкие волны из травяных стебельков, идеальную желтую рябь, дававшую представление о контурах земли под ней и обнимавшую холмы.

Люди шли по траве, наслаждаясь воздухом, зацелованные солнцем, кожа у них была гладкая, осанка – красивая. Они были высокими, и, хотя лицами отличались от нее, Присси казалось, что держат они себя, как Дашини.

Высокомерно? Она не знала, годится ли это слово, но подумав, решила, что для нее оно означает нечто подходящее. Презрительно, хотя они, вероятно, заслужили это право.

Одевалась эта высокомерная толпа ничуть не кричаще. На них не было почти ничего – только комбинации, платья, шорты, словно в этих местах никогда не шел дождь и не становилось холодно.

Они не были злобными.

Какими же они тогда были?

Присси не могла сказать.

Чем ближе они подходили, тем больше возвышались над травой. С ними были дети – всякие красивые маленькие ребятишки, приблизительно одного возраста: толстенькие, худые, коротышки, высокие, светловолосые, темноволосые, шумные, застенчивые – разные. На шеях у этих детей были серебристого цвета ожерелья, сверкавшие на солнце.

Их было не меньше сотни, а в траве за ними было еще больше. Плечи у одних возвышались над травой, у других были видны только головы. Она видела лица некоторых – безмятежные и изящные, – а их сверкающие серебряные ожерелья бо́льшую часть времени создавали иллюзию звездного неба в поле, но только в том случае, если небо по ночам выдавалось желтым.

Когда они подошли поближе, Присси увидела, что они смотрят куда-то над ее головой и левее, а ее совершенно не замечают. Она была частью переднего плана сцены, а их интересовал только задний план.

Присси повернулась и увидела, на что они смотрят.

Некоторых удивляло такое большое число пирамид, висящих в воздухе. Других удивляло, что все эти пирамиды в сумме составляют одну большую пирамиду. Третьи удивлялись тому, что наверху в небе над одной большой пирамидой есть еще и другая – перевернутая пирамида, большая и черная, а часть других удивлялась при виде всего этого, поскольку они видели это раньше и думали, что оно осталось позади. Но эти удивленные люди удивились бы еще сильнее, увидев то, что увидела Присси, которая и сама удивилась.

Там, слева от нее, расположилась гигантских размеров Госпожа.

Слово «гигантских» на самом деле мало подходило для данного случая, потому что Присси считала гигантами драконов. Пирамида пирамид была гигантской, и пирамида, перевернутая вверх ногами, тоже была гигантской. Эта госпожа была исполинской. Присси не была абсолютно уверена, что «исполинский» больше, чем «гигантский», но, когда она думала про это, ей хотелось, чтобы так оно и было.

Госпожа была совершенно невероятной: сотни миль в поперечнике, сотни миль в высоту, хотя при этом она и сидела на земле, скрестив ноги.

Нижние части ее ног были выше огромной пирамиды, ее колени были еще выше, ее талия, грудь, руки, плечи – всё это находилось очень-очень высоко. Голова ее находилась так высоко, что трудно было вообразить, как она может дышать на такой высоте, где воздух, как известно, разрежен.

А еще она была совершенно голой, хотя то, как она сидела, свидетельствовало о ее огромной благопристойности, ее кожа была исписана голубыми символами, пиктограммами и иероглифами, обе свои руки она держала по одну сторону, чтобы они скрывали ее громадную грудь. Ее руки напоминали часовые стрелки, показывающие четверть десятого при том, что часовая стрелка находилась слева, а минутная – справа.

Если бы не лицо Госпожи – которое было версией лица постаревшей Дашини, вот только окружали его шипы, а не перья, они расходились в стороны, как лучи света, – Присси не узнала бы ее, потому что большинство тех, кого ты узнаешь, не упираются головой в небеса, вызывая страх своей монументальностью. Присси могла бы принять ее за какую-нибудь до глупости огромную статую, но эта статуя дышала, и ее глаза были открыты.

В одной руке – руке часовой стрелки – она держала солнце, а другую сжала в кулак, но Присси подумала, что, возможно, в этой руке Госпожа держит луну. Это напомнило ей часы с кукушкой, уведомлявшие о погоде над баром в Афанасийском Храме, месте, которое вдруг показалось ей ужасно далеким.

Люди и их детишки в серебристых ожерельях прошли мимо Присси – места, где она стояла и смотрела, выпучив глаза, на Госпожу, – а потом медленно и серьезно двинулись в сторону той по склону. Идти им предстояло миль пятьдесят, подумала Присси, а тропинка туда не особо проложена. Они вполголоса пели на ходу.

Есть одна хорошая игра, в которую играли в трущобах. Кабадди – так ее называли, хотя никто не знал, что означает это слово: то ли пятнашки, то ли салочки, но ты должен был задержать дыхание, когда наступал твой черед, и признать поражение, если делал вдох. Когда ты играл, ты должен был вполголоса говорить «кабадди», повторять снова и снова, подтверждая тем самым, что ты не дышишь. Именно это и делали люди на ходу, только произносили они не «кабадди», а что-то другое, и Присси не могла разобрать что.

Как бы то ни было, они произносили какое-то слово на ходу, и, как ни посмотри, создавалось впечатление, будто Госпожа слушает и улыбается им, что вселяло в Присси страх, поскольку ты не можешь убивать чьих-то дочерей так, чтобы люди спокойно принимали это, и, если она могла видеть этих своих высокомерных последователей, то, вероятно, видела и Присси.

Потом голова Госпожи, как голова в часах с кукушкой, вдруг повернулась, и Присси увидела новое лицо, лицо было то же самое, но с закрытыми глазами и неулыбающимся ртом. Присси солгала бы, если бы сказала, что это ни капли не взволновало ее, как мог бы выразиться Гэм, но сильнее ее взволновала бы мысль о том, что Госпожа смотрит прямо на нее.

Взрослых и детей всё это, казалось, не беспокоило: они остановились, притоптали траву под собой и вокруг и расселись группами. Они болтали, передавали друг другу фляжки с водой и пакеты с сандвичами, или что уж они там ели, – выжидали, когда вернется то, другое, лицо.

Они поманили Присси, эти участники пикника, и поскольку других занятий у нее не было, она подошла и села с ними. Когда к ней подошел один из мальчиков – широкая улыбка, серебристое ожерелье и ямочки на щеках – и предложил ей половину чего-то сочного, она вдруг поняла, что немного проголодалась, а потому взяла сандвич и поблагодарила мальчика.

Говорили они на языке, слов которого Присси не узнавала, но каким-то образом понимала, что они значат. Когда она в ответ произнесла свои слова, ее смогли понять, что показалось ей странным, но вскоре она привыкла.

– Дочь феникса, – сказала одна из них – старушка, которая тем не менее, судя по ее виду, могла поднять Присси и перекинуть через плечо, если ей вдруг пришла бы в голову такая мысль, потому что руки и плечи у нее были мощные, мускулистые, – цвет твоей кожи говорит о жизни под тучами Мордью. Не переживай, твоя белизна со временем пройдет.

Остальные сидевшие вокруг серьезно закивали. Теперь, когда ей об этом сказали, Присси поняла, что цвет ее кожи кажется мучным в сравнении с кожей этих людей.

– Я никогда прежде не была на солнце, – сказала она, – так что вряд ли. – Она закатала рукава на предплечьях, чтобы они могли видеть с обеих сторон.

Они при виде этого рассмеялись, но Присси так и не поняла, почему.

Еще один из них – на этот раз мужчина с длинным носом и печальным взглядом – сказал:

– Это было больно – не быть готовой к смерти в огне?

Остальные перестали смеяться по поводу ее рук, когда он сказал это, и Присси была за это благодарна, но теперь они все смотрели на нее в ожидании ответа, который она не могла дать, поскольку не понимала, о чем идет речь.

– В каком огне? – спросила она.

Мужчина положил свою еду на тарелку – он держал в руке хлебный ролл, в который был завернут салат, – и смёл крошки с колен.

– Как ты умерла, сестренка?

– Разве я мертва? Нет, посмотрите на меня! – сказала Присси. Но гримаса на ее лице, когда он задавал свой вопрос – озадаченная и пренебрежительная – сказала им что-то еще до того, как она раскрыла рот, а когда она говорила, люди брали своих детей на руки и обнимали их, словно она собиралась их выкрасть.