Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Говоря вкратце, свиток представлял собой акт передачи собственности, описывавший, как следует распорядиться различными территориями, зданиями, правами, товарами и движимым имуществом в случае предположительной или подтвержденной смерти некоей Клариссы Делакруа (так звучало ее краткое именование; в акте указывалось множество других имен, как собственных, так и полученных вместе с титулом), которая, если верить документу, владела большинством доходных предприятий в Торговом конце и почти всеми патентами, согласно которым могла осуществляться торговля между Мордью и миром, существующим за пределами Морской стены. Этот мир оказался неожиданно обширным для Анаксимандра – в свитке перечислялись сотни названий других городов, что за одно мгновение вызвало у него, как назвали бы это философы, «смену парадигмы», поскольку до этого времени он считал Мордью почти всем, что есть в мире, по крайней мере в практическом отношении; но теперь ему пришлось пересмотреть свои воззрения. Эти патенты были дарованы ей навечно и не могли быть оспорены ничьей властью – даже властью Господина; подобные права опирались на отсылки к договорам и контрактам, восходившим к тем временам, когда еще не было обычая вести какие-либо записи, но удостоверялись существованием печатей и знаков, находящихся в распоряжении и на хранении у семейства Делакруа и доступных для проверки по договоренности с теми, кто желал бы убедиться в их подлинности. Это тоже заставило Анаксимандра внести поправки в свои представления, ибо он всегда полагал, что Господин управлял системой, которую создал сам.

Впрочем, у него не было достаточно времени, чтобы как следует обдумать эти новые факты: Пэдж заговорил, нарушив тишину, необходимую для развития мыслей.

– Обязательство, говоришь? – переспросил Пэдж, скатывая свиток; вероятно, он заметил, что тот привлек к себе внимание пса.

Но Анаксимандр уже увидел все, что ему нужно было увидеть, и уже прослеживал уникальный запах свитка вдоль линии, уводившей прочь из комнаты. У него имелось рабочее предположение, что пергамент был принесен сверху, с холма, оттуда, где находились лучшие дома Торгового конца, внутри одного из которых он еще недавно был вынужден служить. После того как с текущим делом будет покончено, он собирался разыскать то место, где этот свиток находился прежде, отправиться туда и разузнать точное значение написанного на нем, поскольку существовала связь между свитком и, через мать Тривза и самого Тривза, обетом службы его сотоварища, Сириуса. Пока что свидетельства предполагали, что мать Тривза и была этой Клариссой, а сам Тривз – названным бенефициаром завещателя.

Тем не менее оставалось еще обязательство, данное им хозяйке распивочной, а Пэдж задал ему вопрос. При данных обстоятельствах – под угрозой смерти, исходящей от крупной волшебной собаки, да и любого подобного существа, – большинство знакомых Анаксимандру людей начало бы издавать запах человека, боящегося за свою жизнь, который весьма легко распознать. От Пэджа, однако, не пахло ничем таким, чем не пахло до того, как угроза была произнесена, словно подобная перспектива ничуть его не обеспокоила; возможно, он чувствовал легкое любопытство, но определеннно не слишком сильное.

Анаксимандр не мог откровенно рассказать все Пэджу, поскольку это выдало бы хозяйку распивочной (а вместе с ней и ее сыновей), являвшуюся в данном случае его нанимателем, пусть и второстепенным, вследствие чего он должен был принимать во внимание любые аспекты, которые могли отразиться на ней и причинить ей неудобства; однако он мог по меньшей мере описать вопрос в общих чертах, чтобы по реакции Пэджа оценить вероятное развитие их отношений.

– Совершенно верно, – отозвался пес. – Я согласился выполнить некое обязательство, во исполнение которого должен буду предоставить свидетельства вашей гибели.

Пэдж облизнул губы и кивнул:

– Понятное дело, у человека полно врагов, особенно в таком деле, как мое: постоянно вступаешь в конфликты с людьми как раз такого сорта, какие способны нанять диковинного зверя, чтобы он выполнил за них грязную работу. Ну что ж! У меня есть предложение. Бывает, что люди выкупают долги других людей, надеясь, что им удастся взыскать их там, где это не удалось первоначальному заимодавцу. Точно так же можно выкупить и данное другим человеком – или собакой – обязательство. Я куплю у тебя обязательство убить меня, ты вернешься к своему нанимателю и дашь ему ту цену, которую заплачу тебе я. Таким образом ты выполнишь свое обязательство общепринятым и удобным путем взаимного обмена. Ну, что скажешь? За ценой не постою!

Анаксимандр сразу же распознал уловку: под столом Пэдж заряжал пистолет, двуствольный; запах пороха добавлял наполнявшим комнату миазмам перечный оттенок.

– Вы можете заплатить мне этим свитком, – сказал пес, не столько надеясь, что цена будет принята, сколько для того, чтобы заставить Пэджа сделать паузу, тем самым дав ему самому больше времени для действия.

Пэдж действительно остановился, и поскольку его мозг, в отличие от Анаксимандра, не подвергался магическому усовершенствованию, его анализ разнообразных возможностей протекал гораздо медленнее, сопровождаясь подергиванием за кудряшки и разглядыванием результата в маленькое зеркальце, которое он достал из кармана. В любом случае его рефлексы были гораздо медленнее. Анаксимандр прыгнул на него через стол, выпустив когти и обнажив зубы, угрожая сразу по двум фронтам: нанести вред либо свитку, либо самому Пэджу.

Пэдж поднял пистолет и выстрелил, но уже после того, как левая передняя лапа Анаксимандра толкнула его правую руку, так что прицел оказался сбит и пуля, назначенная для сердца пса, попала ему только в плечо. Подобное ранение могло бы помешать человеку или любой другой собаке, но не Анаксимандру, которого воспитали рассматривать подобные случайности как мелкие неудобства; и в самом деле, он использовал прилив ярости, какой обычно возникает от боли, чтобы крепче стиснуть зубы на шее своего противника. К несчастью, шеи на этом месте не оказалось: спустя долю секунды после выстрела Пэдж повернулся, и зубы пса впустую щелкнули друг о дружку.

Даже волшебная собака подвержена законам физики, диктующим действия импульса, тяготения, инерции и тому подобного, ввиду чего, хотя там, куда прыгнул Анаксимандр, Пэджа больше не было, пес продолжил двигаться в выбранном направлении до тех пор, пока не встретился с полом, а также с несколькими другими разнокалиберными предметами. Когда он повернулся, намереваясь продолжить атаку, перед ним стоял толстяк, самодовольный и лоснящийся, с направленным на него пистолетом.

За те несколько секунд, пока Пэдж собирался заговорить, а слова проявлялись на его губах, Анаксимандр вычислил, что вероятность осуществления смертоносного нападения на этого человека и тем самым выполнения требований, предъявленных к нему хозяйкой распивочной, по-прежнему высока, однако ценой почти наверняка будет жизнь самого Анаксимандра – исход, несомненно перевешивающий взятые им на себя обязательства, которые в конце концов заключались всего лишь в возмещении уборки ее заляпанного кровью заведения.

Кроме того, необходимо было принять в расчет и новый фактор, возникший с появлением свитка и, похоже, превосходивший по значимости его предыдущую миссию. К тому же он ведь совершил добросовестную попытку выполнить то, что требовала от него хозяйка, даже потерпев при этом личный ущерб. Эти три соображения, по его представлению, совместно с данной себе клятвой выполнить свое обязательство когда-нибудь в другое время (хозяйка ведь не оговорила, в какой срок ей желательно видеть завершение его работы) позволили ему ретироваться без отлагательств, что было наиболее безопасным направлением действий.

Губы Пэджа наконец сформировали первый звук, но Анаксимандр не имел желания слышать, как он будет произнесен. Пес метнулся под стол и опрометью кинулся в открытую дверь, закрыв свой слух и для слов, и для выстрела из второго ствола пистолета, хотя он не мог игнорировать жгучую боль в задней лапе, куда попала пуля. К счастью, лапа была с противоположной стороны от раненого плеча, что давало возможность совершить побег, ведь если бы раненой оказалась другая лапа, это лишило бы его равновесия, опасно затруднив передвижения.

Чувство боли представляет собой систему, благодаря которой ум, обитающий в теле, получает предупреждение о нанесенном этому телу повреждении, на которое он должен обратить свое внимание. Будучи невелико, повреждение кажется лишь неприятным или невыносимым, если нанесенный ущерб серьезен, но в обоих случаях функция ума состоит в том, чтобы убедить получившего повреждение заняться восстановительными работами. Если это невозможно (скажем, получивший повреждение не способен его исправить или ситуация препятствует необходимым для этого действиям), то нет большого смысла в том, чтобы продолжать и дальше ощущать боль; тем не менее боль продолжает ощущаться, а следовательно, наделенному интеллектом псу ничего не остается, как ее рационализировать, то есть осознать, что да, в его плечевом суставе засела пуля, и действительно, в мясистой части его задней лапы имеется глубокая рваная рана – но все это ему уже известно, и поскольку он намерен заняться этими повреждениями при первой возможности, то, какие бы мучения они ему ни доставляли, к ним нет необходимости добавлять чувство страха, невзирая на то что чувство это также внушается ему его телом, поскольку страх являет собой превосходный способ настоять, чтобы ум занялся нанесенными телу ранами незамедлительно.

Оказавшись на некотором расстоянии от местообитания Пэджа, Анаксимандр вылизал свой круп, спрятавшись в выемке позади какого-то здания, но не стал задерживаться там надолго – лишь настолько, чтобы удостовериться, что Пэдж его не ищет. Убедившись, что непосредственной опасности нет и что он больше ничего не может сделать для своих ранений, он вышел из своего убежища и направился прямиком туда, откуда взялся свиток. Им оказался грандиозный дворец на самом верху Торгового конца, в непосредственной близости от Плезанса.

Хромая и, вопреки своей воле, повизгивая, Анаксимандр оставлял позади себя весьма легко различимый кровавый след, но этот след становился менее заметным, по мере того как раны подсыхали и покрывались коркой; и в любом случае его больше интересовал тот след, которому он следовал сам, нежели тот, который оставлял за собой, ибо запах свитка был теперь очень силен и становился все сильнее по мере приближения к зданию.

Поскольку присутствующая вещь пахнет сильнее, нежели отсутствующая, – а Анаксимандр знал, что свиток по-прежнему оставался в руках Пэджа и, следовательно, отсутствовал там, куда он направлялся, – запах, казалось бы, должен был ослабевать, а не усиливаться. Из этого пес заключил, что свиток сам по себе являлся лишь одним из целого ряда объектов, обладающих одним запахом, и что он мог ожидать найти один или множество подобных объектов в месте своего назначения.

Зная все, что он знал – что в свитке были изложены условия распределения богатств Клариссы Делакруа, матери Тривза; что она жила в трущобах вместе с Тривзом и его отцом (это он смог узнать по запаху); что если она жила в трущобах, а не во дворце впереди, то, скорее всего, можно было предположить, что она мертва; что Пэдж взял на себя труд раздобыть свиток, очевидно, с целью заявить ложные права на перечисляемые в нем пункты наследства, – Анаксимандр смог заключить, что имущество, принадлежавшее матери Тривза и/или самому Тривзу, с которым его коллега Сириус был связан обетом службы, находилось впереди.

Зная также, что человек – существо, склонное к приобретению и придающее большое значение накоплению и хранению вещей, и что жители трущоб не имеют ничего, но желают многого, он предположил, что, произведя разведку во дворце и составив перечень, пусть даже приблизительный, содержащихся там объектов, принадлежащих матери Тривза и / или самому Тривзу, он сможет предоставить полезную информацию Сириусу – существу, которое Анаксимандр всегда стремился удовлетворить, ибо так сложилось в ходе их совместной борьбы бок о бок друг с другом.

Так что Анаксимандр двигался дальше.

Двери дворца были крепко заперты и достаточно прочны, чтобы противостоять усилиям, доступным собаке; не мог Анаксимандр и поручиться, что, если он просто подойдет и объявит о себе, ему будет даровано право войти внутрь. Поэтому он проследовал вдоль границы территории до такого места, где стена была достаточно низкой, чтобы он смог через нее перебраться.

Он вспрыгнул на стену, вызвав протест в своих ранах и заставив открыться только что подсохшие корочки, но тотчас забыл об этом, поскольку по другую сторону стены было несколько собак. Анаксимандр не почуял их раньше, из-за того что все они были вымыты, надушены и причесаны, словно люди, ввиду чего начисто лишились собачьего запаха.

Как мы знаем, собаки в большинстве своем не способны разговаривать, но это не означает, что Анаксимандр никак не мог сообщаться с ними, поскольку стайные животные владеют способом коммуникации, протекающей без слов, за пределами восприятия человека (нечто наподобие обмена мыслями), и хотя такая коммуникация менее точна, нежели человеческий язык, она обладает не меньшей сложностью и может с большой эффективностью использоваться для сбора и передачи информации.

Анаксимандр спрыгнул со стены. Собаки – их было пять, все самки – окружили его и принялись обнюхивать; и хотя транскрипция обмена мыслями невозможна, поскольку он производится без слов, все же можно сказать, что их беспокоили его ранения, волновало его присутствие, восхищали его размеры, интриговал окутывавший его ореол магии, что они были искренни в своем желании хоть раз в жизни покинуть территорию вокруг дворца, подозрительны в отношении всего, неудовлетворены, голодны, недостаточно тренированы, а также обуреваемы сотней других эмоций, настолько специфически собачьих, что их никаким образом невозможно передать никому, кто сам не является собакой.

Анаксимандр, хоть он и считал себя бывалым псом ввиду своей способности к речи и участию в людских делах, почувствовал себя несколько ошеломленным в присутствии такого количества других собак, да к тому же еще и женского пола, так что на какое-то время все мысли о свитке покинули его. О том, что случилось на протяжении этого времени, пожалуй, будет лучше умолчать, ибо вуайеризм – занятие по меньшей мере невежливое, но после того, как они покончили с делами, которые собакам представляются вполне естественными и нормальными, хоть и вызывают у людей чувство неловкости, Анаксимандр вновь вернулся к тому, зачем сюда явился. Посредством обмена мыслями он выяснил все, что было известно его новым знакомым об интересующем его вопросе, а им было известно немало, ибо у собак в этом месте почти не было занятий, помимо того чтобы сидеть тихо и выглядеть милыми, ввиду чего их умы без помех наполнялись сведениями о делах здешних обитателей.

Прежде всего Анаксимандр узнал, что свиток был похищен самим Тривзом, Гэмом и Присси – пес опознал их по мысленному отпечатку их запахов. Как он понял, это событие вызвало во дворце большую суматоху – такую, что весь привычный распорядок этого места оказался нарушен. Затем он узнал, что вскорости после этого Кларисса, которую здесь уже давно не видели, была официально объявлена мертвой и были предприняты усилия по розыску ее наследника, Тривза; и что, если его не обнаружат к концу этого сезона, бо́льшая часть богатств Мордью перейдет к ее ближайшему живому родственнику – дальнему кузену, который был хозяином этого места, и что все жители дворца последнее время только об этом и говорят, даже слуги. Когда-то Кларисса тоже жила здесь, именно поэтому он смог учуять запах ее вещей, но от нее всегда были одни неприятности, а потом она вообще плюнула на семью и сбежала со своим любовником, которого здесь не одобряли.

Помимо этого, у собак имелось много другой информации, которой они делились с Анаксимандром, попутно вылизывая его раны и всячески стараясь его успокоить. Однако Анаксимандр не мог позволить себе расслабиться: ведь он-то знал, что мать Тривза жива и что это одновременно и дает огромный шанс, и представляет собой ужасную опасность, поскольку живой человек может заявить о своих правах на богатства, но также может быть и убит, чтобы богатство досталось другому лицу. Теперь пес видел два пути дальнейшего развития событий: либо богатство перейдет к владельцу этих самок, либо оно перейдет к Тривзу. И если оно могло перейти к Тривзу, то, видимо, потому Пэдж и делал ставку на такой вариант, ведь он мог, прибегнув к своим средствам, вынудить Тривза передать права на эти богатства ему, частично или полностью; причем весьма вероятно, что упомянутые средства будут включать в себя насилие по отношению к спутникам Тривза, в число которых входил и Сириус.

Пораженный этой последней мыслью, Анаксимандр тотчас покинул своих новых знакомых, не бросив на них даже прощального взгляда. Впрочем, он оставил им свое чувство благодарности, а они взамен наделили его чувством надежды на его возвращение.

Первым его побуждением было бежать в трущобы и разыскать мать Тривза, чтобы рассказать ей все, что он узнал, и описать свои умозаключения касательно возможных последствий, чтобы она смогла сама решить, какой образ действий будет для нее наилучшим. Однако чем дальше он бежал, тем слабее себя чувствовал. Упадок сил был гораздо более резким, нежели постепенное истощение, какое порой случается, когда в рану занесена инфекция, что часто сопровождается лихорадкой и выделением гноя из зараженного места. Обратив внимание вовнутрь и прибегнув к тем чувствительным способностям, какими обладают животные, живущие сами по себе и полагающиеся на свое тело, Анаксимандр принялся искать что-либо необычное, и у него ушло немного времени, чтобы понять, что пули, которые использовал Пэдж, состояли из отравленного сплава. Он определил это по тому, что рана на его крупе, где пуля прошла навылет, оставалась чистой, в то время как от пули, засевшей в плече, исходило ощущение металлического жжения, и это ощущение распространялось в окружающую плоть. Больше всего его беспокоили горло и шея, которые заметно распухли. Вот уже онемело и ухо с этой стороны, а за ним глаз, морда… И внезапно, в одно мгновение, Анаксимандр полностью обессилел и повалился на бок. Все, на что он оказался способен, – это заползти под прикрытие груды дров, наваленных перед дверью одного из купеческих домов.

После этого время пошло необычным образом: с одной стороны, оно тянулось мучительно медленно, с другой – ускорилось; Анаксимандр то приходил в сознание, то снова уплывал в беспамятство, так что, если бы его спросили, который сейчас час или сколько он здесь пролежал, он не смог бы ответить. В какой-то момент его обнаружил служитель и вытащил на улицу – пес едва смог поднять голову, чтобы показать, что он еще жив. Дар речи покинул его; его положили на тележку и куда-то повезли – очевидно, намереваясь избавиться от него, поскольку в конце концов он оказался вывален вместе с мусором возле границы трущоб и оставлен там. Помойные чайки внимательно его разглядывали и время от времени поклевывали на пробу.

Позорно не иметь возможности защитить себя от паразитов, и Анаксимандр лежал, переполняемый стыдом, чувствуя, как крысы покусывают его обнажившуюся плоть. Впрочем, никто из тех, кому довелось его попробовать, не сумел повторить попытки – позднее пес заключил, что яд, видимо, отравил его мясо, сделав его несъедобным; так что он смог пережить их хищнические поползновения, хотя и не имел возможности защититься каким-либо другим способом.

В какой-то момент (возможно, спустя несколько дней) ему удалось добраться до земли: куча мусора, на которой он лежал, просела под собственным весом, и он скатился в лужу Живой Грязи. Здесь он остался лежать и уже вполне примирился с подступающей смертью, ибо не ощущал никаких намеков на выздоровление и совершенно ослабел от обезвоживания.

Это чувство приближающегося конца достигло критической точки, когда, приоткрыв глаза, чтобы сделать, как ему казалось, последний вдох, он вдруг ощутил запах матери Тривза – и увидел ее, всю в белом, с вычерненными глазами и босую, идущую по направлению к нему. Широко известно, что тех, кто находится на пороге смерти, зачастую посещают видения с другой стороны, близость к которой позволяет ощущениям, свойственным этой сфере, просачиваться через границу, однако Анаксимандр, будучи существом достаточно рациональным, решил, что это, скорее, нечто вроде галлюцинации, порожденной его мозгом, когда тот, потеряв всякую надежду на спасение, обратился к последнему средству достичь желаемого, имеющемуся в его распоряжении, то есть к фантазии.

Впрочем, чем бы ни было его видение, пес собрал оставшиеся силы и прошептал: «Кларисса…», хотя бы таким образом в последний раз выражая уникальность своего существа, способного изъясняться словами и описывать мир при помощи языка.

Можно назвать это счастливым совпадением, если вы верите в подобные вещи, или же судьбой, или же магией, или действием трупа Бога в сочетании с тем аспектом его духа, которым обладал сын Клариссы Делакруа; в любом случае видение действительно оказалось матерью Натана Тривза, которая покинула свою лачугу после смерти супруга. Как Анаксимандр узнал впоследствии, пока она пестовала его раны, возвращая его обратно к жизни, Кларисса согласилась жить в трущобах лишь для того, чтобы принудить мужа использовать свою силу – однако он отказывался это сделать, чем бы она его ни искушала. После его смерти она решила вернуться в Торговый конец и ожидать там Тривза, вступившего в права своего магического наследия. Кларисса взяла Анаксимандра к себе в компаньоны, выказав недюжинную силу для женщины ее телосложения: она несла его на плечах, пока они не добрались до дома, ключ от которого был спрятан под ведром возле входа. Здесь она развела огонь и накормила пса хорошим мясом, которое купила, взяв несколько золотых монет из своего запаса.

Начиная с этого момента Анаксимандр стал принадлежать ей, связанный обетом службы; до хозяйки распивочной ему больше не было никакого дела.

Пес и его новая хозяйка большей частью сидели дома, выходя лишь ненадолго, чтобы закупить припасов (они пользовались услугами торговцев возле границы трущоб или в самих трущобах: Кларисса старалась не привлекать к себе внимания, разгуливая по Торговому концу, где ее хорошо знали ввиду ее высокого происхождения). По возвращении они занимали себя главным образом разговорами, что представляло достаточный интерес для обоих, поскольку история Клариссы сама по себе была невероятно увлекательной; и хотя Анаксимандр не знал ничего, что могло бы сравниться с ней по сложности, его хозяйка много лет не имела собеседников, ввиду чего в ней накопилось желание выговориться.

За несколько месяцев, на протяжении которых Натан Тривз содержался в Особняке у Господина Мордью (здесь можно не учитывать несоответствия во времени, прошедшем в городе и в обиталище Господина, хотя такие несоответствия существуют, поскольку внутреннее пространство Особняка, по словам Клариссы, расположено в «обособленной промежуточной сфере», которая не идентична «вещественной сфере», где пребывают все остальные люди), они обсудили множество клочков информации, до сего момента неизвестной Анаксимандру.

Прежде всего, он узнал, что низкое положение Тривзов в качестве трущобных жителей являлось относительно недавним поворотом в их судьбе: это подтверждало предположения дворцовых собак; но к этому добавилась информация о том, что после того, как обнаружилось, что Кларисса беременна, у Натаниэля Тривза, отца Натана, случилось нечто вроде кризиса веры, вызванного стечением обстоятельств, детали которых Кларисса пока что не желала обсуждать, и Анаксимандр не стал настаивать на этом. Каковы бы ни были эти обстоятельства, они привели к тому, что Натаниэль оставил все свои прежние дела (в чем они состояли, Кларисса опять-таки не стала раскрывать, хотя они явно имели отношение к чему-то весьма важному и значительному; по крайней мере, судя по тому, как омрачалось лицо Клариссы каждый раз, когда ей случалось упоминать о них) и расстался со всеми своими прежними знакомыми. Он взял ее за руку и отвел в трущобы, где, судя по всему, намеревался умереть от бездействия. Достичь этого оказалось непросто, и прошло больше десяти лет, прежде чем ему это удалось. Для Клариссы это был ужасно трудный период, по вполне понятным причинам. Тяжело видеть, как тот, кого ты любишь, медленно, год за годом, разлагается и распадается на части (к тому же это ужасно скучно); повседневные тяготы трущобной жизни в крайней степени утомительны; тот, кто некогда обладал высоким положением, находит трущобы отвратительными по контрасту со своей прежней жизнью; кроме того, хотя трущобы невероятно далеки от его прежней жизни, но все же не настолько, чтобы его не могли обнаружить те, кто к этому стремится; но прежде всего она вообще не видела, зачем ему так уж понадобилось делать это, когда под рукой имелись варианты получше.

Далее Анаксимандр узнал, что, невзирая на все сказанное, Кларисса не пожелала вернуться во дворец, принадлежавший ее семье, и вновь играть роль принцессы, поскольку придерживалась мнения, что подобное занятие является нелепой и недостойной тратой ее времени. С этим был связан разговор о том, чем она вообще занимается в жизни, что имело некое отношение к Натаниэлю Тривзу, Господину Мордью, Госпоже Маларкои, Богу, организации, называемой крестоносцами, еще какому-то сообществу под названием «тонтина», какой-то вещи под названием «холст», а также давнему (к недоумению Анаксимандра, из ее слов выходило, что длительность этого периода измерялась столетиями) спору относительно превосходства того или иного аспекта из всего перечисленного. Работу по завершении этого дела Кларисса продолжила в трущобах, где проводила эксперименты, направленные на желательное для нее окончание борьбы (хотя в чем заключалась эта работа, она объяснять не стала).

В-третьих, Кларисса сообщила, что сейчас заканчивается определенный этап в истории упомянутого спора; что Натан сможет выбрать один из множества путей; что те, кто рыл яму другим, попадут в нее сами; что пришло время снимать урожай давних планов и что будет необходимо уделить внимание множеству практических вопросов. В одном из них, касавшемся того, как поступить с трупом Натаниэля Тривза, Анаксимандр вызвался помочь, однако с него была взята клятва молчания, так что больше здесь об этом ничего сказано не будет. Все, что узнал Анаксимандр относительно этого третьего пункта (жизни своей новой хозяйки), увенчивалось сообщением, что Кларисса вскоре собирается покинуть Мордью и для этого потребуется ее возвращение во дворец – место, возвращаться в которое она не имела никакого желания.

В-четвертых, одним из обитателей дворца был человек, навещавший Клариссу в трущобах, характерной приметой которого было желтовато-коричневое родимое пятно на лице; этот человек был ее далеким родственником, и хотя он постоянно делал попытки добиться ее расположения – на ее взгляд, безуспешные, – от него можно было ожидать помощи, ввиду данной им некогда клятвы, а также их общих секретов, разглашение которых привело бы к его бесчестью.

Все это было поведано Анаксимандру в таком тоне, который предполагал, что, словно в какой-либо стратегической игре наподобие шахмат, события в жизни его хозяйки и эпизоды истории Мордью следовало рассматривать как гамбиты, направленные в конечном счете на победу: это были тонкие ходы, пестрящие уловками и жертвами, атаками и контратаками, позиционированием и маневрированием, а вовсе не – как можно было бы ожидать – обычное течение бесцельного существования, характерное для жизней множества других людей. Более того, Кларисса неоднократно намекала, что в эту игру ей доводилось играть и прежде, и не один, а множество раз, и что события недавней истории – не что иное, как известные широкой публике результаты ходов, при помощи которых игроки пытались улучшить свое положение на поле. Впрочем, она всегда уклонялась от подробных описаний, объясняя это тем, что знания, раньше времени переданные тем, кто не находится на ее уровне осведомленности, могут исказить ход дальнейших событий.

Также ни разу она не упомянула о Натане. Ее нежелание обсуждать этот предмет было настолько сильным, что Анаксимандр очень быстро пришел к пониманию: ему не следует заговаривать о роли ее сына в вынашиваемых ею планах.

И тем не менее однажды вечером, ближе к концу их пребывания в стенах дома в Торговом конце, Анаксимандр все же ненароком повернул течение беседы в эту сторону. Они сидели перед камином; толстые поленья в очаге, благодаря позднему часу, уже почти превратились в угли, когда он произнес:

– Как часто вы, должно быть, рисовали себе такой вот очаг, такое тепло и уют, пока жили в трущобах эти долгие годы!

Кларисса улыбнулась его словам. Помолчав, она ответила:

– И как часто я буду вспоминать о них, когда Натан закончит свою работу и этот город будет окончательно предан морю!