Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Соавторы: Билл Болдуин,Томаш Колодзейчак,Марта Уэллс,Марцин Гузек,Алекс Феби,Аркадий Саульский,Адам Пшехшта
сообщить о нарушении

Текущая страница: 175 (всего у книги 341 страниц)

Ее зверушки

Наш феникс, наша огненная птица, не появляется на свет из чрева матери и не вылупляется из яйца, а когда выходит на свет божий, то весь в крови своей жертвы. Заостренный и слипшийся клюв противится его первому крику, и нет никого, кто мог бы шлепнуть его, чтобы он издал хоть какой-то звук. Чтобы выразить протест своему явлению в наш мир, он должен приложить к тому усилия – у него нет матери, которая слизала бы с него слизистую пленку, у него нет матери, которая разорвала бы его пуповину.

У него нет никого.

Его руки – поначалу они слабы. Его ноги – они не могут его удержать. Его крылья лоснятся перьями, они не желают расправляться. У феникса кривая спина.

Всё это объясняется местом его происхождения – другим местом – откуда он вышел, откликнувшись на зов. Футляр, из которого он извлекается, тесный, темный и недобрый, точно так же недобра и яркость новой свечи для тонкого глазного кружева – яркость обжигает его. Всё то, для чего он был сотворен, осталось позади, и вот он здесь.

Вот почему он злится с самого своего момента рождения: он нездешний, и он не просил, чтобы его доставили сюда.

Вокруг него собираются празднующие, и мы не принадлежим к тому типу существ, который нравится ему. Он нас не узнаёт или не знает, а мы не узнаём его – в отличие от матери, которая в новорожденном видит себя в миниатюре. Вместо этого мы киваем ему и поем молитву на языке, которого он не понимает. Когда он, наконец, издает пронзительный крик, мы не начинаем его ласкать, или любить, или прижимать к груди. Мы выпроваживаем его на свет, а он спотыкается, когда мы его подталкиваем.

Ни один из новорожденных не бывает в большем одиночестве.

В нашей Золотой Пирамиде много палат, в некоторых обитают его братья: его двойняшки, его тройняшки, и его четверняшки – сиблинги, в невероятных количествах, – их сотни, все они привязаны к десятилетним детям, рожденным в этот день, принесенным, раскрытым и недвижимым.

Когда феникс достигает дня, в который ему было предопределено проснуться, то происходит это после множества поворотов и множества лестниц, где он спотыкается под наши одобрительные выкрики, скользит под нашими взглядами на четырех коленях, тормозится своими маховыми перьями, скрежещет по песку, прилипает к паутине и москитам, в ушах и глазах у него звон, потом его ослепляет солнце. Если он теряет пух в своих трудах, мы поднимаем этот пух, кладем под наши шали, а потом делаем из него красную тканую материю. Нас не волнует, что он, вероятно, будет лыс. Или что его кожу обжигает.

У него всего одна цель, знает он об этом уже или нет.

Госпожа дала нам необходимые заклинания, показала нам путь, и мы теперь вызвали его к жизни. Часть существования есть действие, и он должен действовать так, как действуют фениксы, а они всегда действуют по указке Госпожи. Ему ничего не нужно говорить – все эти сведения либо уже в нем, либо он решает делать то, что делает, зная, как знаем и мы, что это нравится Ей. А может быть, та или иная сущность делает то, для чего создана; о причинах вопрос не стоит – он видит, что делают другие, и делает то же, что они.

Когда крылья феникса высыхают, а кровь отшелушивается на солнце и ветре, тогда они раскрываются, как летучие змеи, чтобы поймать ветер и большую волну, натягивая до упора свои бечевки. Они поднимаются в воздух – все остальные фениксы, – чтобы стать огромной алой стаей на фоне голубого неба. Он оглядывается, он моргает, но никого не видит на земле, кроме нас. Мы – низменные существа, бедные и растраченные, ждущие своего времени, когда Она заберет нас в Ее царство, возьмет для своих заклинаний наших детей, родившихся вторыми, но его братья суть великолепный вихрь и пикирование демонических сил, нарушающих своими криками тишину.

Никто из умеющих думать не захочет при виде этого занять наши места – прижатых к земле, наполовину в ней, – когда он может обитать в воздухе, способный летать и могущественный.

Он бросает себя вверх с земли, падает на небо, там уж он не потеряется – он там среди своих, а воздух в его краях такой же, и скрежет такой же, и давление ветра, которое толкает его то в этом направлении, то в другом, и близость его собратьев – всё это неизменно. Может быть, всё выглядит так, будто его никуда и не звали – огромная стая, ее коллективная воля, петли, повороты и маневры – только голубое небо и даже его исчезновение в сумерках.

Внизу – я вижу это его глазами – находится Пирамида, ее треугольники, превращенные в квадрат его взлетом, красно-золотым в лучах заходящего солнца. На мгновение она там, а затем они забирают его с собой, и он покидает нас. Дыхание с привкусом пороха, серы, сверкающие глаза.

Он жаждет явления демона громадных размеров – чтобы был как остров и гора, пожирающая землю. Демон сжевывает мантию, пьет лаву, уходит вниз под поверхность и под пробитые водоносные горизонты, его руки посылают вверх фонтаны пара – мир горячих туч, покрытая туманом вселенная, пронзенная извержениями. Увлекшись, демон оставляет незащищенной свою спину для каждого феникса, который бросится на нее, другой феникс склевывает беззащитную плоть, а на кожное покрытие, словно на охлаждающуюся скалу – базальт, андезит, риолит, – бросается другой брат, чтобы обнажить новую, вкусную плоть.

В нашем мире нет такого демона, нет питательной среды, да она ему не понадобится, поскольку он и дня здесь не проживет, но их тянет к Морской Стене врага, туда же устремляется и стая, всё это время подчиняясь своим инстинктам, движется, руководствуясь своим желанием двигаться, но всё время к той стене.

Он исполняет волю Госпожи, как и все они, всегда, и он исполняет Ее работу, хотя и не знает этого. Она знает его, знает, что он будет делать, поэтому-то она и привела его сюда нашими заклятиями и нашими жертвами.

Ворона летит по прямой, но феникс – не ворона. И только когда уже мочи нет терпеть, удовлетворяет он собственные потребности. Благороднее летать, чем есть, благороднее умереть, чем есть, а есть только для того, чтобы летать, а летать, чтобы умирать, чтобы другие могли есть – таковы убеждения демона-феникса, который рождается из каменных яиц в глубине Холодной Бездны и предвосхищает самых могущественных пожирателей мира в одном царстве, далеком от нашего.

Она возьмет его – ему нет нужды бояться – и даст ему то, чего он жаждет. Госпожа разбирается в сердцах всех лучше всего и в своем милосердии удовлетворяет их. И не страх заставляет его медлить, когда стая взлетает всерьез. Когда они знают, что добыча близко, они летят стрелой, быстрее луны, всегда рядом с тобой, как бы быстро ты ни бежал.

Но он медлит.

Мы сломали его нашим невежеством, нашей грубостью к нему, вялым бормотанием приглашения – в его левом крыле соединились две косточки. Они неразделимы, и он не может растянуть крыло как следует, и хотя он двигается в том же ритме, старается остаться среди них, стая бросает его, и свет уходит в воду, солнце уменьшается до мелкого уголька на горизонте, и вскоре он остается один.

В его мире это позор и голод. Если он не может умереть, то должен примириться с едой, его место внутри кожи демона, обеспеченное его поздним явлением, смертью брата, его гнетущими обязательствами. Он летит туда, куда, по его мнению, улетели они, чтобы занять свое место за этим ненавистным столом с теми скорбными собратьями, что уцелели во время той атаки на стаю и предполагают в следующей волне взять реванш за это поражение.

Без света он ничего не видит, а при отсутствии вибраций в воздухе он не может определить, где впереди машут крыльями. Он не может слышать их, и вскоре внизу появляется земля – акры переломанной вдоль и поперек дернины, расколотой и угловатой, освещенные огнем в лужах стоячей нефти, освещенные вспоротыми каркасами горящих домов.

Феникс не понимает таких вещей, и его это непонимание не волнует, он продолжает полет, хотя отчаяние и голод согласованно растут внутри него, и в нем ни разу не просыпается ощущение присутствия кого-то еще. И они не зовут его, не возвращаются за ним, чтобы забрать с собой.

И дни проходят в одиночестве.

Теперь на земле много людей – солдат, как мне кажется, насколько я понимаю в таких делах. Они собираются под флагами с крестами, эти солдаты, на их палатках начертаны кресты, как и на крышах их машин, и на их нагрудных щитах. Повсюду кресты, и в центре стоит огромный крест, которому поклоняются сотни солдат, все они прикасаются к нему руками, все гладят его. Он притягивает к себе и феникса, хотя тот больше всего хочет лететь. Садиться на землю унизительно, но земля притягивает его, как и крест в центре, как и все эти мужчины и женщины.

Я вижу, как он приближается, и они его видят – показывают пальцами.

В его мире есть всего несколько видов, которые относятся к нему, как к еде, и они принимают его, как яйцо, еще даже до того, как он проснется – по этой причине он не боится даже пожирателя мира, – но это не означает, что он не знает разницу между «есть» и «быть съеденным», поскольку он сделает это, если не будет иного выбора, и постыдные женщины хотят от него этого, хотят поглотить его и манят его к себе.

Улыбки и смех.

Но у него еще остались ресурсы. Он набросится на них неожиданно, когда подберутся поближе, и тогда их улыбки погаснут, и смех тоже, и он из собственных перьев разжигает пожар у себя в животе. Женщины видят это и выпускают его, что он воспринимает как неожиданное и радостное избавление от уз, и взмывает в небо, в прохладный воздух, охлаждается, а внизу меркнут кресты и вдруг превращаются в озеро, а он в своем восторге поднимается выше, и выше, и выше.

Когда восторг меркнет, он снова оказывается в одиночестве и может лететь к своим братьям.

Вдалеке мелькает свет птичьей смерти.

На мой взгляд, это красная молния, но он знает тайное имя каждого из них, когда они занимаются пламенем, и каждому он взволнованно кричит, зная, что они сотворили из своей жизни гордую песню. Он пикирует, чтобы соединиться с ними, но его зрение превосходно, и он видит, что они всё еще очень далеко.

Это убийственное расстояние, которое превращает тела его братьев в золу, в пепел, заканчивается в спиральном городе Мордью, который представляет собой отпечаток пальца на конце вражеских амбиций, его Стена – водоворот, его Стеклянная Дорога – петля, всегда указующие на смерть. Я это знаю, потому что это известно всегда и всем, и когда петля превращается в ничто, измельчается в порошок, подобный облачку над пудреницей, поднимаемому пуховкой, красные щеки белеют и в воздухе повисает чудесный запах женственности, ты ничего не можешь поделать со своим сердцем, оно непослушно бьется всё быстрее – мое сердце – оно, как и дорога, вражеская территория.

Братья феникса напевают песню его победы, я вставляю слова: благодарственная молитва Ей, и в ответ Она обрушивает Морскую Стену и устанавливает водоворот в море, и в него – всё еще в кромешной дали от него – стая стреляет пометом, обкладывая кирпичи рухнувшей стены под водой. А те, кто не делает этого? Они бросаются в пламя на более сухой земле.

Когда он добирается до города, никого из них уже нет.

Какой восторг может вызывать смерть в отсутствии? Как можно этим ублажить свою гордыню? Что должна сделать птица-феникс, когда не может ни съесть плоть демона, ни обнажить эту плоть для своих братьев? Делать фениксу нечего, разве что скорбеть, и он делает это, возвращаясь к месту своего рождения, он рыдает над прахом, надеется на смерть, страшась стыда возвращения в новорожденную стаю, которая встретит его издевками.

В своих снах наяву он видит то яйцо, сворачивается назад в него, возвращается в состояние той холодной жидкости, из которой он и возник, и я чувствую, как его скорбь растворяет меня внутри. От него не остается ничего, кроме полета вслепую, контуры этого полета проявляются на невидимых кривых чувств, которыми я не владею, и зрение возвращается в мои глаза, звук возвращается в мои уши, сера горит в глубине моей глотки. Он там, но теперь только в виде близости, как нечто, ощущаемое любовником в темноте, знание, что тут присутствует другой при полном незнании о них самих теперь, когда они разделились.

Потом я под воздействием внешних сил исчезаю с того места, на котором стою лицом к дверям Пирамиды моей Госпожи. Ничто не возвращает меня на прежнее место, Ничто не сбивает меня с ног, Ничто не зарывается комком в пыль, пока это Ничто не становится собором, достаточно высоким, чтобы поглотить Пирамиду и всё, что в ней есть. Звук такой глубокий, что феникс ощущает, как звук гремит его полыми костями, это Ничто иссякает под ударами колокола, с дрожью укатывает по земле. Теперь перед нами стекло, бусина, хрустальный шар, в который помещена наша Пирамида.

Он снова открывает глаза и видит это. Он видит меня, а я вижу его, он отражен в радужном зеркале этого кривого и полнотелого Ничто. Моего феникса, с которым я связан жертвой, моя дочь отдана ему, а я получаю награду в виде этой связи и Ее идеального рая небесного, и он связан со мной, его награда – птичья смерть.

Но его награждение откладывалось мною, нами, мы низменные участники праздника Маларкои, нашими плохо произнесенными заклинаниями.

Он узнаёт меня, нашу связь, мои мысли, и пикирует в своей ярости.

Я чувствую это, его перья трепещут в турбулентном воздухе, вибрируют в тональности колокола, а потом приникают к его телу, восторг идеального контакта перьев с кожей под ними, радость убийцы при виде жертвы. Его сердце празднует мою неподвижность, принимая ее за паралич, за то, что она есть на самом деле, и его возбуждение заставляет его вспыхнуть, каждый дюйм горит, приуроченный точно ко времени, а потому, когда он сталкивается со мной, я взрываюсь до того, как меня успевает раздавить его масса, и мы горим вместе, заклинатель и заклинаемый, оба ставшие жертвой, от нас идет световая рябь, словно кровь по поверхности сферы, звуки нашего разрушения отдаются эхом.

Итак, мы умираем.

И теперь мы стучим в твою Дверь, Госпожа, и умоляем впустить нас в наш рай небесный, где мы оба найдем счастье в твоем присутствии.

Ее ребенок

Король Теней, когда-то проникший с пятого уровня на шестой, появляется в спальне Дашини.

У нее на прикроватном столике стояла ваза с единственным засохшим одуванчиком. Она давно сорвала этот цветок для своей матери, но поскольку Порция отсутствовала, Дашини сплющила его, положив в книгу, которую читала мать. Когда Порция вернулась и открыла книгу, цветок выпал на пол, и она случайно затолкала его ногой под кровать.

Это не может быть воспринято как свидетельство пренебрежения, это не может быть воспринято как отсутствие необходимых материнских чувств в сердце Порции.

Просто так случилось.

Дашини вошла в комнату матери на следующее утро после ее возвращения и обнаружила, что мать снова убыла куда-то. У Госпожи всегда есть неотложные дела.

Из этого факта невозможно сделать какие-нибудь отрицательные выводы.

Маленькая девочка опустилась на колени и увидела свой одуванчик в пыли под кроватью.

Не вина цветка, если его никто не видит. Это не дает оснований для того, чтобы его смять и выкинуть в мусорное ведро. Цветок всё еще красив, а потому Дашини взяла его, нашла для него вазу, поставила в нее цветок, а вазу – на свой прикроватный столик.

Когда Порция вернулась на сей раз и пришла обнять дочь, она, увидев цветок, сказала:

– Какой красивый цветочек.

Дашини не сказала матери: «Это твой. Я для тебя его сорвала». Потому что за этими словами неизбежно последовали бы объяснения: если одуванчик был подарком, то как он оказался в вазе на столике Дашини. Ей пришлось бы объяснять, как тяжело переносить отсутствие матери, когда хочешь подарить ей цветы, отсутствие матери, когда хочешь подарить ей засушенный цветок, отсутствие матери, которая нашла бы засушенный цветок своей дочери, спрятанный в книге, а не случайно ногой затолкала его под кровать.

Дашини ничего не сказала матери, она только улыбнулась и позволила ей поцеловать ее в лобик, а потом заснула.

Когда Король Теней перебрался из пятого уровня Золотой Пирамиды Маларкои в шестой, то сделал он это благодаря тени того одуванчика. Он ввел малюсенькое изменение в реальности его царства, такое незначительное, что оно действовало практически без энергии Искры. Это позволило ему удлинить тень одуванчика, образующуюся при горении ночной свечи в канделябре в спальне Дашини, и теперь эта тень стала падать на ухо спящей девочки.

Таким образом ему удалось наслать на девочку страшный сон. Госпожа, ее мать – вот только чуть более яркая, чуть более отчетливая, – отвела дремотную Дашини к Господину, она, держа дочку за руку, вела ее под дождем по темным улицам Мордью, по трущобному кварталу к тому месту, где начиналась Стеклянная Дорога. Они вдвоем пошли по стеклу, которое скрежетало у них под ногами. Мать ее твердо держалась на ногах, но Дашини поскользнулась, Дорога требовала, чтобы девочка шла вниз и никогда вверх, и Порции пришлось тащить ее до боли в руке.

Когда они добрались до самого верха, озадаченный Господин подошел к своей двери.

– Почему ты здесь, Порция? – спросил он.

– Этот ребенок будет с тобой, как дочь, – ответила мать Дашини, – драгоценная и достойная любви. Возьми ее, заботься о ней, верни мне ее через семь лет.

Эти слова не убавили удивления Господина. Напротив, к недоумению добавилась суровость, выраженная хмурыми морщинами на лбу. Его губы свернулись внутрь, и Дашини увидела его зубы, его осевшие десны, отчего корни, как корни одуванчика, переплелись в его рту.

Она в ужасе развернулась, но ее мать исчезла, и пока она разглядывала мир в поисках матери, переводя взгляд с места на место этого ужасного и одинокого города, Господин положил руку ей на плечо.

– Внутрь, – сказал он.

На следующее утро Госпожа обнаружила брешь, проделанную Королем Теней в ее царстве, заделала ее заклинанием, но страшный сон никуда не делся, прочно застрял в голове Дашини. Хотя она и не помнила, что видит его, он посещал девочку каждую ночь и, в тайне ее спящего разума, поведывал ей правду о ее жизни, говорил, что она одна в этом мире.

Часть вторая
Как она сражаетсяI
Назад в Мордью

НА БОРТУ КОРАБЛЯ, даже такого хорошо оборудованного, как «Муйрху», очень мало личного пространства. Капитан Пенфенни ударом ноги распахнула дверь в свою жалкую каюту так, что стекло в окне задребезжало, и она в отчаянии готова была кричать от ярости до самого дна ее легких, но ей совершенно негде было это сделать. Если бы она нырнула за пустые ящики, то ее неблагодарная, грубая команда из морских пехотинцев увидела бы перья ее шляпы, торчащие над ящиками и подрагивающие. Шкаф был слишком низок и недостаточно глубок для нее – в нем она не могла встать в полный рост, даже если бы он не был набит покрытыми плесенью униформами. Залезать в пустую бочку было ниже ее достоинства.

Выбора у Пенфенни не оставалось – только держать свою ярость закупоренной.

С горькой улыбкой, каламбура ради, она откупорила бутылку вина из своего уменьшающегося запаса, счистила кристаллический налет внутри горлышка с помощью пальца и рукава и налила себе почти полную кружку. Красная жидкость осела в кружке, наклонилась в одну сторону, потом в другую в согласии с качкой судна. Это напоминало ей о головных болях и суши во рту, но, расчетливо повернувшись спиной к дверям, чтобы широкие поля шляпы скрывали ее стыд, она, невзирая ни на что, до дна опустошила кружку.

Прежде чем вернуть пробку в горлышко, она налила себе еще порцию, прикусила губу и тяжело оперлась на край рабочего стола для карт.

В море моря́чка полагается на готовность людей, окружающих ее, закрывать глаза на то, что она не может скрыть – но тем не менее вынуждена скрывать, – понимая, что и ей придется отплатить той же монетой. Но такие монеты требуют доброй воли, и таковая изобилует на корабле в той же мере, в какой изобилуют выплаты экипажу: иными словами, равны нулю.

Она сунула бутылку под стол и снова взялась за оловянную кружку. Кружка была потускневшая и со вмятинами, эмаль с поверхности почти сошла.

Есть некая кровавость в крепленом вине, которое пьют из непрозрачного сосуда. Это можно преобразить – с хорошей компанией, при свечах, когда вино разлито в хрустальные бокалы – в приятную глазу яркость, но такое преображение на этом скрипящем, мрачном, отчасти обреченном судне невозможно. Она опрокинула кружку, и вторая порция застряла у нее во рту. С трудом проглотив ее, ей пришлось напрячь желудок, чтобы он не устроил мятежа.

Они могли увидеть ее через маленькое оконце в двери, а значит, могли разглядеть и тяжелый вздох в движении ее плеч, поэтому Пенфенни не вздохнула, хотя именно это и хотела сделать. Вместо этого она туго затянула на себе пояс, на одну дырочку дальше обычного. Она перевела дыхание, распрямила спину и вернулась к своим проблемам – третью неделю экипаж не получает ни гроша, и пройдет еще одна, прежде чем она погасит в порту задолженность по кредиту, после чего сможет под грабительские проценты взять новый кредит в расчете на доход от следующего плавания. Этот цикл был тяжел и бесконечен, и она опасалась, что вскорости банкротство положит ему конец.

Походило вино на кровь или нет, но она выпила остатки вина из кружки.

Нив была у двери, прежде чем улеглось жжение, и вошла до получения разрешения.

– Ойсин говорит, рыбу надо отпустить, – сказала она, даже без формального спектакля почтительности.

– Нет, – ответила Пенфенни. – Она потянет сети и раздерет их. Нам нужен час.

– Я ему так и сказала, а он говорит, что нет никакой разницы. Рыбу нужно отпустить, говорит он, а если сеть порвется, значит, порвется. Он говорит…

– Я говорю, нам нужен час. Я командую на этом корабле, и я не…

– Скажи это Ойсину, – сказала Нив, развернулась и вышла, даже не поклонившись.

Пенфенни вытащила бутылку из-под стола, поправила на себе шляпу, отказалась от всякого притворства. Отхлебывая из горлышка на ходу, она последовала за Нив на палубу.

Ойсин, моряк, который выглядел бы совершенно обычно, если бы не бросающееся в глаза отсутствие у него носа, разговаривал с укротителем, которому ей пришлось заплатить вперед в последнем порту, после того как погиб его предшественник, раздавленный между рыбой и будкой укротителя.

– Ты чего ждешь? Укроти эту чертову рыбу! За что я тебе плачу? – Эти слова она обратила к Ойсину, соблюдая порядок субординации, которая, при всей ее натужности, спасала их от холодной смерти в морской воде.

– Платишь мне? – спросил Ойсин. – Это что, шутка?

Пенфенни открыла рот, собираясь сказать что-то в ответ, но Ойсин не позволил ей – он ткнул ладонью в плечо укротителя.

– Скажи ей, что ты сказал мне.

Укротителю хотя бы хватило вежливости принять пристыженный вид, развернуться и уставить взгляд на свои ноги.

– Не укрощается она, – тихо сказал он. – Никак не укрощается.

– Ты ведь укротитель. Или ты не укротитель?

Ойсин стоял чуть не вплотную с ним, но тот не поднял глаз.

Он был тощим человеком со сросшимися пальцами и обвислыми усами, а ростом на шесть дюймов короче Ойсина или Пенфенни, да и то лишь в том случае, если не горбился. Сейчас же он сутулился и был испуган.

– Я имею удостоверенную лицензию укротителя, могу показать, – произнес он затихающим голосом. – Но меня учили укрощать лошадей, а не рыб, и эту рыбу не укротить. Она не укрощается, не укрощается.

Словно в подтверждение этих слов корабль дернулся вперед, натянув сети, которые были распущены во время прилива и собирали всё, что в них попадало. Теперь они тащились по дну.

– Поднять сети! – рявкнула Пенфенни.

Ойсин кивнул Нив, на что та поджала губы и сложила руки на груди, но когда ее капитан указала ей, проиллюстрировав важность ударами бутылки по дереву, что без сетей нет никакой надежды добыть достаточно рыбы, чтобы расплатиться с экипажем, Нив неохотно отдала распоряжение другим сделать то, что приказывает капитан.

Но спасение сетей никак не повредило рыбе. Когда эту помеху убрали, рыба поплыла с большей скоростью, и вскоре огромная головная волна принялась разрывать прежде спокойную поверхность воды. Каждый удар хвостом приподнимал корабль и подталкивал вперед, пока масса этого существа не затягивала палубу вниз, угрожая затопить, лишь затем, чтобы очередной удар хвостом снова подбрасывал судно вверх и вперед. Те, кто не держался за что-нибудь, осознали свою ошибку и бросились к ближайшему выступающему поручню. Действия, которые недавно требовали немедленного исполнения, теперь стали бессмысленными отвлечениями от действия, которое позволяло оставаться на палубе.

– Рыбий ход! – прокричала Пенфенни, но ее предупреждение запоздало – все, кто чувствовал море, уже крепко держались за что-нибудь, а те, у кого чувство моря отсутствовало, как у укротителя, перекатывались по палубе – казалось, они спешат быть поскорее сброшенными с кормы в водоворот, который оставляла после себя рыба. Кормовое ограждение либо сделает свою работу, либо нет – Пенфенни смотрела только в направлении движения рыбы, и уже тогда, мгновения спустя после того, как рыба двинулась с места, у капитана родилось зловещее предчувствие, куда она направляется.

У каждого моряка есть любимый порт, либо потому, что там проживает его дорогая супруга, либо потому, что там можно получить сладостные, но при этом труднодоступные удовольствия. По закону противоположностей у каждого моряка есть свой самый нелюбимый порт. Именно в самый нелюбимый порт Пенфенни, по ее догадке, и направлялась сегодня рыба – в Мордью, – потому что она уже не раз приводила их туда. По правде говоря, это случалось довольно часто, и Ойсин даже пришел к выводу, что залив Мордью и есть то место, где рыба осела бы, будь у нее возможность выбора, невзирая даже на одержимых волшебством, агрессивных, безжалостных и беспробудно порочных обитателей города. Птицы перелетают в места, где их устраивает климат, мигрируют стада, и эта рыба хочет находиться там, где хочет.

– Может, опустить сети? – спросила Нив, обращаясь не только к экипажу, но и к капитану. – Может, удастся отловить что-нибудь на ходу.

Делалось это просто – разблокировкой кабестана, и в ту самую секунду, когда Пенфенни кивнула, Дарра повернул соответствующий рычаг. Зашуршали тросы, зазвякали крючья, и вскоре всё, что имело достаточно плоти, чтобы не проскочить в ячейки сети, тащилось за кораблем, ожидая момента, когда его вытащат на палубу, ударят дубинкой и бросят в бочку для соления.

Рыба определенно направлялась в Мордью, следуя по мелководью вокруг ушедшей под воду и забытой страны, из которой когда-то поднялся город. Она плыла с такой скоростью, какой у нее не помнили прежде, ее задние и передние плавники работали постоянно, чтобы не сбиться с курса, вода вокруг бурлила, рыба прорывалась на поверхность, демонстрируя свое мерклое и обросшее раковинами брюхо. Наполовину акула и наполовину кит – определить, какая часть ее тела от кита, а какая от акулы, было невозможно в том бурлении, которое она создавала вокруг. Пенфенни желала знать одно: сколько еще ждать окончания всего этого. Они много дней шли на юг, но на малой скорости, часто останавливались от усталости. А теперь они столкнулись с чем-то совершенно иным.

Рыба, казалось, была полна решимости вымотать себя полностью.

Уловив ритм, сходный с ритмическими движениями веслами гребца, Пенфенни смогла без особых проблем перемещаться по кораблю, палуба поднималась под немыслимым углом, но никогда строго вертикально ко дну, и хотя Пенфенни одолевало искушение вернуться в каюту и откупорить еще одну бутылку, она плотнее натянула на голову шляпу и отправилась улаживать отношения с экипажем.

Как выяснилось, экипаж собрался в середине квадрата из бочек, прикрученных к палубе. Проникнуть на эту защищенную площадку можно было только через единственный узкий проход. Да и через него ей пришлось протискиваться. Когда Пенфенни проникла туда, все они сидели на корточках и молча смотрели на нее.

– Надеюсь, я вам не помешала? – сказала она. Она хотела создать веселую неформальную обстановку, но ее намерение явно не увенчалось успехом.

Нив – вечно эта Нив – поднялась, отделившись от остальных.

– Типа как? Рыба плывет – какая тут может быть работа, а? Или ты надеялась, что кто-то из нас окажется за бортом? И тогда тебе не придется выплачивать ему жалованье?

Она оглянулась – не засмеется ли кто, увидела таких, хотя смех был горьким и безрадостным.

Пенфенни сняла шляпу в надежде, что это каким-то образом позволит им понять, что она пришла не для того, чтобы вздрючить их, что с ней хоть раз можно поговорить просто как с человеком, а не с лицом, исполняющим капитанские обязанности. Она замерла, давая упасть волосам, – косу придется кропотливо заплетать заново, когда прекратится эта сумасшедшая рыбья болтанка, – но при этом показала на трубку, которая шла по кругу. Правило состояло в том, чтобы давать трубку любому, кто ее попросит, даже если это ненавистные капитаны, вызывающие раздражение, а потому она приняла трубку, кивнув. Она хотела было протереть мундштук, но подумала, что это может показаться высокомерием, а потому сделала затяжку и вернула трубку в круг, стараясь не думать про обложенные языки и растрескавшиеся губы, побывавшие там, где только что несколько мгновений находились ее губы и язык.

– Я всё сделаю по справедливости, обещаю. – Она закашлялась. – Если мне придется продать корабль, я продам его по справедливости.

Ойсин нахмурился.

– Ты продашь корабль, и мы останемся на улице. И ты называешь это «по справедливости»?

Пенфенни согласилась с ним.

– Тогда я продам его только тому, кто согласится сохранить команду.

Это предложение казалось вполне разумным, но экипаж, услышав ее слова, громко запротестовал.

– Значит, вот как ты про нас думаешь? – сказала Нив. Остальные стали расходиться, испепеляя ее взглядами. – Как о рабах на продажу?

Она, немного расстроенная, как показалось Пенфенни, отрицательно покачала головой. Но расстроенная или нет, Нив пошла следом за остальными.

В вечерний, незнамо какой час, они добрались до Мордью. Город горел – огонь прорывался со всех уровней, кроме самых нижних, где вздымавшийся дым был белее, а пар бил фонтаном. Стеклянной спирали, которая окружала город, нигде не было видно, а всё небо сияло красным. В одном месте Морская Стена была проломлена, и здесь волны заглатывали ее обломки, когда те падали, образуя собственные волны в месте падения, и эти волны расходились по поверхности воды, конкурируя с естественными.

Повсюду были корабли, покидавшие порт. Некоторые из них шли под торговыми флагами, и шли довольно быстро, их паруса были полны ветром. Те, что проходили близ Пенфенни, не имели флагов и были переполнены грустными пассажирами и взволнованными моряками, которые призывали ее развернуться, поспешить туда, откуда она пришла.