Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Соавторы: Билл Болдуин,Томаш Колодзейчак,Марта Уэллс,Марцин Гузек,Алекс Феби,Аркадий Саульский,Адам Пшехшта
сообщить о нарушении

Текущая страница: 190 (всего у книги 341 страниц)

XVII
Ее наследник, часть третья

Когда Гэм Хэллидей просыпался в трущобах – это было до Натана, даже до Присси, когда он еще был слишком мал, чтобы иметь друзей – во рту у него иногда обнаруживались какие-то ужасы. Палтусы запрыгивали на его напольный матрас прямо из Живой Грязи. Им нужно было то, что находилось в его голове, или в горле, или в носу.

Гэм мог открыть глаза утром и найти чье-нибудь тело у себя между губ, наполовину у себя во рту – орудует позвоночником, когтями или щупальцами. Или под языком, или между деснами и щекой. Ему требовалось несколько мгновений, чтобы понять, что происходит, потом проплеваться, или прокашляться, или перекусить то, что нарушило его сон – то, что погрузило его в панику.

По этим причинам у него осталось так мало природных зубов.

Он признавался, что часть зубов была у него выбита в драке, некоторые ему удалили его сестры, чтобы прекратились его ночные стенания от зубной боли, но остальные были сгрызены до корней палтусами, или растворены выделениями палтусовых желез, или поломаны о кости палтусов, если Гэм их пережевывал. Пара расшатанных молочных зубов была украдена каким-то слепым идиотом, который загорелся совершенно иррациональным желанием завладеть ими и имел достаточно сил вытащить их из десен, пока Гэм спал.

Трущобные ребята знают, что если зуб вытащен из десны, то восстановить его уже нельзя, поэтому он не тратил себя на мысли о них… разве что во сне, поскольку сны дело бесплатное. В них он носился на всех четырех, плескался в Грязи, хлопал по ползущим тварям кулаками, в их размолотых животах находил свои зубы, засовывал их назад.

Это ему и снилось сейчас – как он тянется к раздавленному палтусу и вынимает из него свой чистый коренной зуб. Он взял его в руку, протер и засунул в ямку в десне.

Он резко открыл глаза и скрежетал зубами – новенькие, которые выросли, когда Натан сделал их точно соразмерными, чтобы вернуть на место в челюсти, – и ощущение у него было такое, будто сбылась мечта.

Эти новые зубы были сильными, они не болели и не шатались, и их не перекашивало в сторону, когда он кусал что-то твердое, и, хотя говорят, что люди быстро забывают боль, когда она проходит, Гэм свою не забывал. Он должен был бы испытывать благодарность этим утром за ее отсутствие.

Но никакой благодарности он не испытывал.

Он бы вернул себе свой прежний беззубый рот, если бы мог.

То же самое и с его глазом. Пэдж проколол ему глаз вскоре после того, как Гэм начал работать на него, вытащил из глазницы и отрезал от нерва, чтобы преподать ему урок. После этого глаз болел много лет, как болели и его зубы, временами глаз болел очень сильно, несмотря на то, что его не было. Теперь Гэм жалел о его замене, хотя новый глаз дал ему новое ви́дение мира – лучезарное, в разных цветах, но его разум отказывался это понимать. Новый глаз вступал в противоречие с природным глазом Гэма, он не дал Гэму двойного видения, новый глаз не видел вещи яснее старого, просто он показывал ему более сложный мир, чем другой – более плоский, более мягкий, более слабый глаз.

Ему бы испытывать благодарность за этот новый способ видения, но, если бы ему хватило мужества, он бы вырезал у себя этот новый глаз.

Он, однако, огляделся, посмотрел своими разными глазами, проскрежетал своими идеальными зубами, и его разум принял день, каким тот был: новым и чистым. Это противоречило тому, что он чувствовал нутром, так что он закрыл ладонью новый глаз и посмотрел на мир более мрачным, серым глазом, который всё видел печальным и изношенным.

Когда он моргнул старым глазом и обнаружил, что оба они закрыты, то увидел падающих Двух Джо и заставил себя смотреть, как они упадут на конек крыши внизу и сломают себе спины.

– Всё в порядке? – спросила Присси из внешнего мира. – Что-то не так?

Гэм открыл оба глаза и увидел перед собой своего друга – девочку, какой она была: порванная одежда, в карманах ни гроша и готовность делать то, что нужно делать, – и еще одну девочку, такую же прагматичную, но в вещах другого, более высокого, мира, по внешнему виду она была такая же, но он в ее присутствии чувствовал себя не в своей тарелке, словно он должен стать ей ровней, стать лучше, чем раньше. Перевоплощенным.

Только никаким перевоплощенным он не был.

Он закрыл новый глаз и снова увидел ее: Присси, какой она была прежде, теперь стояла, уперев руки в боки, хмурилась так же недовольно, как он, такая же порченая, вот только теперь он знал, что она лучше его, и ему придется и дальше обманывать себя, чтобы видеть ее такой, как прежде.

– Ты глухой? – сказала она. – Я спросила: «Что-то случилось?»

– Нет, – ответил Гэм. – Кроме очевидного. – Он опустился на колени, взял свое пальто, обувь и вышел.

Присси последовала за ним и, когда догнала его, положила руку ему на плечо. Хорошая мать, тетушка, сестра, подруга придумали этот жест – в большей или меньшей степени он означает «ты мне небезразличен», и если кто-то чувствует, что он это заслужил – быть небезразличным для кого-то, чувствует чью-то руку у себя на плече, – если он скрывал свои чувства, то может в этот момент сломаться и расплакаться. Он повернется, и его заключат в объятия, предвестником которых была рука на его плече, он разрыдается в этих объятиях, и оба в конечном счете изгонят из своих сердец горечь, которую долго носили там, передадут ее в собственность кому-то другому, кто вызывает у них симпатию.

А когда кто-то, кто не чувствует, что заслуживает небезразличия к себе – кто-то, кто всех ненавидит, – почувствует руку на своем плече, то он просто сбросит ее. Такой человек не хочет открываться, потому что чувствует: внутри у него нечто ужасное. Он не хочет терять самообладания, поскольку его защита не от него самого, а от других, эта защита оберегает тех, кого он любит, от зла, что внутри.

Гэм отвел руку Присси и пошел, не оглядываясь, туда, где стояла Дашини, прежняя Перьеголовая, объект его презрения и сомнений. Но теперь, посмотрев на нее, он увидел что-то еще, что-то чудесное и подающее надежду – отрицание всех его отрицаний, девочку, которая верит в волшебство, верит в свою мать, верит верой, которая истощилась в мире. Она творила чудеса, возвращала к жизни мертвых.

Пэдж обещал, что Натан будет делать это, но он лгал. А Дашини превратила его ложь в правду – она взяла ассасинов Пэджа и сделала из них жизнь, спасла своим волшебством Присси. Гэм внутри был тьмой, а потому обратил свои глаза – оба своих глаза – на Дашини, которая была свет.

Она смотрела куда-то вдаль, но хотя ее глаза были сосредоточены на мире, ее разум витал где-то в других местах.

Куда делась ее мать? Аринн и Соракс уже должны были передать послание, а она должна была ждать их. По меньшей мере мать должна была прислать кого-нибудь, сделать что-нибудь. Не умирала ли она сейчас? Не умерла ли уже?

Или ее отсутствие объяснялось чем-то другим?

Всё разваливалось на части. Присси была права. Secundus est Pretium Caeli, вот какую цену нужно было заплатить, но только здесь был совсем не рай.

Что-то сломалось, божественные покровители первых уровней исчезли, а ее мать никак в это не вмешалась. Почему?

Присси, которая явно умерла в первом уровне пирамиды Госпожи, удушенная телами коровьеголовых. Каким образом она теперь оказалась здесь?

Всё было непонятным, запутанным. Она вспомнила свои дни в Особняке, мечты о доме, которым она никогда не могла противиться.

Они были другими.

Дашини провела пальцами туда-сюда по коже предплечий.

Появились Присси и Гэм.

– Два уровня вниз, – сказал Гэм. Он как-то странно смотрел на Дашини – она таким его не видела. – Или вверх? Что дальше?

– Джапалура и ее драконы, – сказала Дашини. – Тысячи прекрасных драконов.

Гэм протер глаза, сначала глаз Маларкои, потом Мордью.

– Ладно, – устало сказал он. – Что мы должны делать теперь? Убивать их?

Дашини вздохнула.

– Что-то тебя уже опередило. Пойдем посмотрим.

Входная Дверь располагалась внутри пещеры, в которой они провели ночь, ожидая, по настоянию Дашини, появления ее матери. Когда стало ясно, что та не появится, Дашини отправилась ко входу в пещеру, пока двое других остались спать.

Вход был не очень далеко, но он выходил на узкий карниз, выступающий из утеса на высоте, достаточной, чтобы убиться, свалившись с нее.

Присси всегда побаивалась высоты, а теперь к ней присоединился Гэм, и потому, когда Дашини проводила их к выходу, они оба прижались спинами к стене утеса и взялись за руки. О чем они думали – что один спасет другого, или что они оба упадут и умрут вместе, – никто из них не знал.

Внизу, когда они отважились посмотреть, была плоская саванна, уходившая за горизонт. Жаркое солнце стояло высоко, марево накрывало рябью все поверхности, что усиливало их головокружение.

– Кажется, меня сейчас стошнит, – сказала Присси.

Дашини подошла к краю. Она держала руки у лица и не смотрела, куда ступает.

– Они все либо умерли, либо умирают, – сказала она, показывая рукой на мир внизу, но ни один из других детей не отваживался взглянуть туда.

Дашини никогда не считала, что выход на карниз шириной в шесть футов лежит за пределами ее возможностей, а потому не испытывала ни малейшего страха. Но поняв, что двое других видят эту ситуацию иначе, она по отдельности перевела обоих на более широкую часть карниза, где их страх значительно уменьшился. Она села, показала Гэму и Присси, что они должны последовать ее примеру, и махнула рукой в том направлении, куда уже указывала ранее.

Этот третий уровень всегда был про небо – стаи вихрящихся многоцветных драконов всех размеров, – но полумилей ниже была земля, и если небо было пустым и голубым, безмолвным, то половина видимой отсюда земли была усыпана телами: огромными выбеленными костями, обрывками кожи, неподвижными каркасами, медленно дышащими, агонизирующими телами длиной в сотни футов, их длинные шеи тяжело лежали на сухой земле, их дырявые крылья высохли и стали бесполезными. До них доносились тяжелые стоны, напоминавшие медленное смещение страдающих от боли тектонических плит.

С перистых драконов сошло оперение, и теперь пыльные ветра поднимали эти перья, с издевкой кружили их в вихрях, творя воспоминания о прежних радужных полетах, ныне лишенных массы.

Дашини не плакала с младенчества. Она научилась использовать энергию своих печалей для собственного движения вперед, но теперь по ее щекам скатывались слезы, а она их даже не чувствовала, хотя они, как капли дождя, падали на сухую землю.

Гэм локтем подтолкнул Присси и показал на Дашини, но никто из них не нашел для данного случая слов.

Чуть поодаль рос Каменный Дуб, он поднимался из земли так, будто кто-то его выталкивал с земной поверхности. Он в меньше степени походил на дерево, а скорее напоминал какой-то геологический выброс, высокий, как гора, еще выше, его ветки как реки породы, текущей в небеса, его листья – холмы вдоль берегов.

За ствол дерева цеплялся живой дракон, сам размером почти с дерево, огромная черная, зеленая, пятнистая дышащая мерцающая масса чешуй, мышц и связок. Одна его треть – тело с четырьмя мощными ногами и позвоночными иглами, торчащими из спины – обвилась вокруг ствола. Верхняя треть приходилась в основном на шею с длинной, заостренной, треугольной головой, вклинившейся в вилку высокой ветки. Нижняя часть включала хвост, колючий и покачивающийся, как маятник. Там, где кончик хвоста касался поверхности, ее материя была раскидана в стороны, а в центре образовался фрагмент новой земли, вспаханной его ритмичным покачиванием.

Глаза дракона были закрыты, а листья дуба перед его черными, подвижными ноздрями шевелились на ветках – тех, которые не были стерты в труху.

– Джапалура, – сказала Дашини. – Богиня драконов. Она, по крайней мере, еще жива.

Присси, чьи колени упирались в бедра Дашини, еще сильнее придвинулась к ней.

– Итак, – сказала она, так и не найдя слов утешения, – где же выход?

Дашини кивнула влево, не сводя глаз с дракона.

– Что – по этим ступеням? – Гэм подошел к ним, ноги у него были согнуты в коленях, которые чуть не касались земли. В утесе была кое-как выдолблена лестница, опасно крутая, извилистая, местами крошащаяся. – Что-то не похоже на Дверь. Да и лестница на лестницу тоже не очень похожа.

Дашини оторвала взгляд от дракона.

– Другой у нас нет, и нам придется воспользоваться этой, – сказала она. – Нам надо спуститься. А там несколько миль до этого дерева.

Подошла Присси, встала рядом с Гэмом, и, хотя ей тоже не понравился вид лестницы, торчать на карнизе утеса, откуда порыв ветра может в одно мгновение скинуть их, ей не хотелось тем более.

– Слушайте, где бы ни находилась эта Дверь, давайте доберемся до нее, сделаем дело, пока эта штука не проснулась.

Дашини повернулась, и теперь выражение ее лица сменилось с печального на рассерженное.

– Эта штука, – сказала она надтреснутым голосом, – богиня-покровительница этого царства. Она мой друг. Она должна летать. Она никогда не садится на землю.

Не то чтобы Присси не заметила, что Дашини расстроена, но она не знала, что с этим делать.

– И что? – сказала она, посмотрев на лестницу. И хотя ступени, казалось ей, раскачиваются, она сделала первый шаг вниз. – Всегда что-то идет не так, верно? Давайте уже, идем.

Дашини сделала вид, будто не слышала слов Присси.

– Мы должны выяснить, что тут случилось.

Теперь пришла очередь сердиться Присси.

– Слушай, когда ты вела нас в Маларкои, ты говорила, что здесь рай небесный. Никакой тут не рай. Это ужасное место, и ты должна вывести нас отсюда. Я понимаю: твои драконы умерли или что-то такое, но, пожалуйста, выведи нас отсюда.

Дашини встала, отряхнулась.

– Из этого уровня есть два выхода – смерть или Дверь. Хочешь броситься с утеса? Нет? Тогда мы сможем попасть к Двери, только если она доставит нас туда.

Присси облизнула зубы.

– Но сначала, прежде чем она отнесет нас туда, нужно будет выяснить, что с ней случилось?

Дашини кивнула.

– Она всегда добивается своего, верно? – сказала Присси Гэму.

Когда Дашини, Гэм и Присси опустились, наконец, на уровень земли, ноги у них дрожали от спуска по почти бесконечной и опасной лестнице.

Драконы здесь были повсюду – некоторые маленькие, как птицы, другие такие огромные, что их размеры невозможно было оценить с какой-либо точностью, и между этими крайностями огромное разнообразие размеров. Большинство из них были мертвы и уже подверглись разложению, а те, которые еще дышали и которых Дашини поднимала с земли, казалось, утратили волю к жизни.

Они смотрели на нее, заглядывали ей в глаза, а потом их тела обмякали.

– Их Искра иссякает, – сказала Дашини. – Они словно сами выдавливают ее из себя.

– Сыты по горло, – сказал Гэм.

Присси подошла, высоко задирая ноги, и встала между ними.

– Я их не виню, – сказала она. – Я бы сказала, что мы должны положить конец их страданиям, но их слишком много.

Дашини повернулась к Джапалуре и пошла к ней, не глядя под ноги. И хотя Гэм и Присси пытались ни на что не наступать, через некоторое время они сдались и стали делать вид, что ничего особенного не происходит.

Солнце в небе оставалось на одном месте, так что сказать, сколько времени они бродили по кладбищу, было невозможно.

– И на всех уровнях одно солнце? – спросила Присси.

– На этот вопрос трудно ответить, – сказала Дашини. – Моя мать обследовала холст ясновидствованием на каждом уровне, а потом закрепила имеющееся их число в Пирамиде, воспользовавшись Дверями. Промежуточные царства созданы из идеальной материи реальности, так что, с одной стороны, да, повсюду одно и то же солнце. Если посмотреть иначе, но тоже с совершенно верной точки зрения, это солнце данного царства, отдельное и не связанное с солнцем материального мира, то есть ответ – нет. Фактически…

Присси подняла руку:

– Бог с ним, забудь, что я спрашивала. – Она посмотрела на Гэма, вскинула брови и покачала головой, разделяя с ним один из тех общих моментов, в которых, как Дашини чувствовала, ей никогда не будет места. Но Гэм отвернулся с обеспокоенным лицом, словно Дашини была ему небезразлична.

Мгновение спустя Гэм поймал взгляд Дашини. Он пожал плечами, отвернулся, и они все вместе пошли дальше.

Дашини показала им, какие из кактусов содержат воду, хотя по их виду этого ни за что не скажешь, какие из редких кустарников имеют съедобные корни, но больше они нигде не останавливались, пока не устали до изнеможения. Подходящего места для стоянки они так и не нашли. Чем ближе они подходили к Каменному Дубу, тем больше мух жужжало в воздухе, тем сильнее становился сладковатый запах разложения. Стоны и предсмертные хрипы становились более громкими и вездесущими. Их хватило только на то, чтобы очистить небольшую площадку, опустить веки, обхватить себя за голову так, чтобы закрыть уши, а ладонями защитить рот и надеяться, что усталость сморит их сном.

А уснув, они вошли в сон Джапалуры.

Ничего сложного в этом не было – мозги драконов устроены очень просто, – Джапалуре снились сумерки, когда солнце уже зашло, когда мир оставался жарким, но остывал; ее живот был полон, и ничто не вынуждало ее двигаться. Рядом находился ее народ, а противника они победили.

Она видела этот сон с такой убедительностью, что он стал реальным для всех, кто в нем участвовал.

Его видел Гэм, который в собственном мозгу превратился в дракона, его видела Присси, выпроставшая свои драконьи крылья и размахивавшая своим драконьим хвостом.

Даже Дашини видела его, ее воспоминания об этом месте смешивались, пока мысли Джапалуры не обратились к смерти – то, что она съела, отравило ее кровь, которая теперь медленно сворачивалась в жилах. И тогда Дашини проснулась, встряхнула двух других и вывела их из сна.

Оставшиеся живыми драконы были в основном мелкими, едва ли больше ящериц, и они поспешили к Каменному Дубу, куда их звало преклонение перед их богиней Джапалурой.

Подойдя поближе к дереву, тройка детей увидела ящериц, которые поднимались по стволу, прокладывая путь вверх. Их стопы делали шаги, их когти процарапывали канавки, и медленная хладнокровная процессия ящериц вокруг дерева показала детям путь, которым они должны идти.

Здесь было узкое место, петлявшее между стволом и щиколоткой Джапалуры, и трое детей пошли этим путем, их левые ноги и руки терлись о чешую дракона, правые – об огромную ветку Каменного Дуба.

Они стали забираться наверх, и процессия ящериц поредела, некоторые из подданных Джапалуры бросились прятаться в складках тела их богини, другие избрали более короткий маршрут – вверх по ее ноге.

По щиколотке они добрались до ее голени, потом подъем становился круче вплоть до ее колена. Дерево без ящериц, готовивших путь, стало слишком гладким, а потому трое целиком и полностью перешли на дракона, где можно было пользоваться неровностями чешуи, которые стали для них ступеньками и зацепками.

Час за часом они поднимались до места, где им открылось жаркое солнце.

Они поднимались, поднимались и поднимались на невыносимой жаре, пока их руки и ноги не покрылись царапинами, отчего двигаться стало почти невозможно. Они устали и замедлили подъем, и теперь ящерицы стали их обгонять, иногда ступая прямо по детям, а солнце светило с прежним своим пылом, не исчезая ни на секунду.

Выбора у них не было – только продолжать подъем, невзирая ни на какую усталость, и когда они уже думали, что вот-вот умрут от изнеможения, то обнаружили, что добрались до широкой мембраны в месте присоединения ноги Джапалуры к остальному телу.

Они легли там, лицом к солнцу, которое доходило до них, проникая через тенистое пространство листвы. Единственное, что им здесь было знакомо по своим масштабам, так это солнце, хотя они не могли сказать, сдвинулось ли оно с места за долгие часы их подъема хотя бы на дюйм.

Неизвестно, сколько часов прошло, но, оказавшись на предплечье дракона, они снова могли идти.

Поверхность была горизонтальной, может быть, даже чуть наклоненной вниз, и у них голова закружилась от удовольствия, когда после долгого мучительного карабканья вверх они преодолели немалый путь, почти не тратя на это сил. Это было подобно полету – бег по конечности богини, словно ты двигался и отдыхал одновременно, и мышцы, которые только что заявляли категорические протесты, теперь наслаждались свободой от нагрузки. Дети смеялись и улюлюкали от радости, даже Гэм.

Земля внизу лежала ровнейшим зеленым ковром, небо удивляло своей синевой, ветер над ними шевелил листву.

Но потом они дошли до бесконечной драконьей шеи, которая, виясь между ветками, уходила вверх на тысячи футов.

Когда время измеряется не днями, то как его фиксировать? Солнце опускается, начинается темнота, возвращается свет – человеческое тело распознает такие вещи. Все теплокровные существа знают день и знают ночь. Им нужна эта смена одного на другое. Постоянная, бесконечная неизменность царства обитания холоднокровного дракона не для них. Они не знают, как ориентироваться в таких обстоятельствах. Сколько времени провели они на шее Джапалуры? День? Неделю?

Они не могли сказать.

Когда они могли отдыхать? Когда они уставали? Они всегда были уставшими.

Если они остановятся, то, возможно, так и останутся на этом месте навечно.

Василиск идет медленно и устойчиво. У него восемь ног, как у паука, у него ребристая спина, достаточно широкая, чтобы на нее втиснулись три человека.

У василисков нет шерсти, чтобы седоку было за что ухватиться. Они недостаточно худы, чтобы обхватить их ногами, но человек может просунуть пальцы в зазоры между чешуями и позволить поднять себя к небесам.

Если пальцы сжать слишком крепко, то можно уснуть, а из-за этого потерять собственную способность двигаться.

Они настолько устали, что уже не чувствовали усталости и не видели конца пути, а Дашини ухватилась за василиска, сунула руки в щербины на теле этого существа и пригласила двух других сделать то же самое.

И вот они втроем поднялись, то попадая в невидимые волны сна дракона-богини об усталости и смерти, то выходя из них, не отличая ее мысли от окружающей их реальности.

В конечном счете они добрались до головы Джапалуры. Присси и Гэм остались лежать там, где упали, а Дашини сразу же устроилась на морде дракона. Она была широкой, как корабельная палуба, которая поднималась и опускалась, словно на небольших волнах, в такт с ее дыханием.

– Что случилось, старый друг? – обратилась к ней Дашини.

Та не ответила.

Дашини вытянула перед собой руки, прижала ладони к одной из овальных чешуй и запела в уме беззвучную песню. Матери поют песни своим младенцам – одни песни, чтобы младенец уснул, другие – чтобы успокоился, третьи – чтобы разбудить в них интерес к игре, и хотя Дашини забыла песни, которые пелись для нее – если только они пелись, – она сочинила беззвучную песню для Джапалуры, чтобы дать ей знать об одном: она, Дашини, здесь.

Если Джапалура и слышала Дашини, то никак не дала знать об этом. Ее глаза не смотрели на мир – они были закрыты, а дышала она так поверхностно, что ее дыхание почти не чувствовалось. Почему богиня должна узнавать человеческое дитя? Откуда у нее может взяться сочувствие к человеческому ребенку, даже если этот ребенок любит ее? Любовь – это нечто такое, чего требует любая богиня, любовь ей необходима. Но она вовсе не обязана отвечать взаимностью.

Дашини продолжала свою неслышную песню, не думая о том, внимает ей Джапалура или нет. Настоящая любовь не требует ответа, она не требует ни вознаграждения, ни признания, это дар, а не коммерческий обмен. Дашини улеглась на драконе, прижала щеку к ее теплу, коснулась ее губами, и беззвучные слова ее песни зазвучали на ее губах.

Она пролежала так долгие часы, пока Гэм и Присси спали.

Сколько нужно времени, чтобы пробудить богиню? Время на часах, известных богиням, с одной стороны, бесконечно, а с другой – сиюминутно. Прожить жизнь от начала и до конца и помнить ее в мельчайших подробностях означает быть осведомленным о каждом мгновении одновременно, а это лишает каждое отдельное мгновение последовательности, а последовательность – это то, чем измеряется ход времени.

Так что этот вопрос близок к бессмыслице.

Гэм и Присси, проснувшиеся под тем же солнцем, под которым они заснули, давно уже оставили мысли о том, что это когда-нибудь произойдет, и между собой решили, что возвращение на землю – лучшее для них, там они, по крайней мере, могут спать, не боясь упасть, но тут громадные глаза дракона чуточку приоткрылись, длительный выдох сотряс каменные листья на дереве, звук был такой, словно зазвучала тысяча оглушительных барабанов.

Дашини тоже открыла глаза, закрыла рот, и сознание дракона-богини, сочтя, что его нахождение там будет вполне комфортным, в одно мгновение проникло в ее разум и наполнило знанием Джапалуры и ее драконьей волей.

Невозможно сказать, что богини бывают не правы – природа богов такова, что их недопустимо судить таким образом, – но Дашини всё же ощутила ее неправедность. Это Джапалура убила всех драконов ради получения их Искры, как и мелких ящериц, которые оказались в ее желудке ради того, чтобы она сделала то, что намеревалась.

Она хотела умереть.

Она ждала, что Дашини вернется с «Натановым ножом», – недужно спящим вот уже тысячу лет, которые прошли в этом царстве в промежутке между девичеством Дашини, ждущей своего часа в изоляторе Господина, и нынешним моментом – и убьет ее.

Всё это открылось ей в одно мгновение, в благодатном восторге – видение вроде тех, что являются пророкам, которые потом тратят жизнь на распространение своего знания – а потом всё это исчезло, осталось только предчувствие того, что конец близок. В то же мгновение Джапалура напряглась, оттолкнулась от дерева, сломала ствол посредине, потом вырвала его с корнем, бросила обе части в усыпанную драконьими телами долину, свой бывший рай, и сделала рывок к жарким небесам. Здесь пространства было достаточно, чтобы она распахнула крылья, хватало и времени, необходимого для того, чтобы подхватить воздушный поток под ней и отправить ее немыслимую громаду в полет.

Поломанное дерево было подхвачено ураганом, произведенным ее взлетом, листья дерева падали, сотрясая землю, а камнепад от крошащегося ствола уничтожал всё под ним.

Дети вцепились в ее кожу, их ногти вонзались в Божественную Плоть, они держались изо всех сил, чтобы не упасть.

Землю внизу испещряли горные хребты, над вершинами которых парила драконья богиня, взмахи ее крыльев обрушивали на землю лавины снега и камней – всё это падало в озера, уничтожало леса в нижней части горных склонов, распугивало птиц.

Джапалура не обошла своим вниманием и извергавшийся вулкан, она взбаламутила его сернистую эруптивную колонну, отчего Дашини, Гэм и Присси закашлялись, из глаз у них потекли слезы. Богини не чувствуют болей материального мира и редко вспоминают о том, что люди устроены иначе, но скоро они вышли из зоны серного загрязнения и увидели внизу руины города, заросшие ползучими растениями джунглей, разрушенные храмы, останки драконьих святынь.

Джапалура развернулась и полетела вдоль петляющей реки к ее дельте, где земля уступала место океану, далекая пена бурунов была подобна запутанной хлопковой нити.

Океан был бесконечен, а они летели высоко над ним.

Потом разреженный воздух стал невыносимо холодным, и тогда они втроем осторожно перебрались в рот драконьей богини, уселись там, прижавшись друг к другу. Изнутри до них доносились разные шумы – рокот, грохотание, аритмичное биение драконьего сердца, замедляющееся, слабеющее, всё более лихорадочное.

– Она в изнеможении, – сказала Дашини, но ответы Гэма и Присси, если только таковые были, ее не интересовали. Она вылезла наружу, на опасный ветер. Океан отступал – приближалась земля.

Там была Дверь, хендж на вершине холма, до которого оставалось еще несколько миль.

Джапалура в последний раз взмахнула крыльями, рассеяла облака и стала планировать на землю, ее глаза блестели и были расфокусированы, ее мысли умиротворялись в разуме Дашини.

При посадке она вспахала землю до коренной породы, но и ее тоже сотрясла. Ее когти сдирали поверхностный слой в лощинах, обнажая древние пласты земли, выносили на свет божий тысячелетние тайны, выравнивали акры земли и камня, тут же увлажняли их водоносными слоями, проступающими на поверхность. Джапалура не замечала всего этого, словно оно не стоило ее внимания. Она, не задумываясь, проскользила до Двери хенджа, и в тот момент, когда инерция ее движения иссякла, она оказалась ровно в том месте, где ей было нужно, и наполнила разум Дашини своей волей.

Девочка не хотела ей подчиняться – никто не хочет убивать своего друга, – но Джапалура не терпела неподчинения, а поскольку она была богиней, все ее слушались.

Она повернула голову, чтобы Дашини могла сойти на землю, и Дашини, ступив на нетронутую траву со слезами на глазах, подняла «Натанов нож».

Джапалура не стала терять время, она опустила голову, медленно, осторожно, идеально, и наконец нож в руке Дашини пронзил кожу между чешуй, вскрыл артерию, которую Джапалура вытолкнула на поверхность.

Она была богиня, а потому устроила всё так, чтобы не истечь кровью, пока не обопрется головой на огромную лапу, а другой лапой не перенесет Дашини к Двери.

Появились Присси и Гэм, оттащили Дашини от богини на безопасное место, и Джапалура, увидев это, снова закрыла глаза.

Послав свою последнюю мысль Дашини, она затопила землю своей кровью.

Дверь открылась.