Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Господин, несмотря на всю свою выдавленную в подсознание скорбь, не принадлежал к тому типу людей, которые слишком поздно понимают, что схватка уже началась.

Когда он был мальчиком, то возвращался на велосипеде домой из школы и к нему подошел другой мальчик. Этот мальчик, которого звали Дин, вышибал из других детей их обеденные деньги, а теперь имел намерение отобрать сумку Себастьяна, или так, по крайней мере, показалось юному Господину. Дин дернул сумку за ремень с Себастьянова плеча, который невинно крутил педали, вынуждая Дина скользить по земле на голой правой коленке, царапая ее.

Ребенок более воздержанный, наверное, остановился бы посмотреть на эту новую рану, возможно, вскрикнул бы, увидев гравий, вонзившийся в колено противнику, сочащуюся из раны кровь, но Себастьян знал, что сначала нужно восстановить справедливость. Хотя Дин был на несколько дюймов выше и шире, чем его жертва, он вскоре понял, что ремень сумки Господина затягивается на его шее. Глаза хулигана полезли из орбит, его капилляры разрывались, и хотя Себастьян резко остановился, чтобы не отправить другого парня в раннюю могилу, он произвел довольно сильное впечатление на Дина, в особенности на кожу в области его шеи.

С тех пор парень больше ни разу не задевал его.

Позднее, когда Господин стал юношей, с ним не раз случалось нечто подобное – удар кулаком за просроченный долг, месть за оскорбление, пощечина за вывернутую руку – потом, еще позднее, взрослыми, – нож, чтобы наказать соперника-ухажера, сбрасывание человека в канал, удар головой, вышибавший кому-то передние зубы. Все эти действия без малейшего неуместного промедления, и когда Себастьян Коуп фактически созрел для убийства, он не медлил. Всё это было еще до того, как он узнал про холст, про то, как им можно манипулировать, чтобы настроить ход времени.

Слишком поздно, конечно, пришло к нему его заклинание – неуместно названное, но тем не менее полезное «Томное продолжение приятного дня», – чтобы спасти Нового Беллоуза, который теперь лежал на полу перед ним в двух частях, но это дало Господину время для подготовки контратаки.

Собака, которую он узнал. Это была одна из двух, обученных чтению будущего. Эта собака была сконструирована вокруг созданного лично Господином мистического органа, который прозревал возможные последствия для материального царства интервенций, совершенных в другие царства. Эта собака не могла понимать то, что видела, и передавать увиденное, а потому ей в пару была создана другая собака, которая могла не только понимать, но и говорить. Господин полагал, что при таком распределении способностей ни одна из собак не будет слишком сильной, поскольку существо, которое может провидеть будущее, понимать свое видение и делиться им, было бы опасным, тогда как собака, владевшая только половиной таких возможностей, была бы более управляемой.

В любом случае это был тот максимум, который можно было получить от собаки с ее природными предопределенностями, а впихивать в нее мистический орган, да еще и человеческий мозг, означало выходить за пределы ее возможностей. Кроме того, мистические видения и логику трудно примирить, разум имеет склонность обрабатывать всё логикой, а мистицизм склонен вызывать болезнь иррациональности.

К сожалению, этот его эксперимент провалился. Одну из собак – по имени, кажется, Кусь? – никак не удавалось принудить к сосредоточению на том, что требовалось Господину, – а потому он начал использовать обеих собак в других целях. Теперь перед ним была мистическая часть пары, она вернулась громадной и наделенной Божьей силой. Каким образом она пробралась в чанное царство, было загадкой, но так или иначе она оказалась здесь.

Господин наблюдал за томно-растянутым энтузиазмом, с которым громадная собака пожирала половину, оставшуюся от Нового Беллоуза. Череп кандидата медленно хрустел под задними зубами незваного гостя, как выстреливаемый горох, а ребра и позвоночник, глянцевитые и красные, совершали свое неторопливое путешествие на пол.

Хотя он, как это уже установлено, не был человеком, который не спешит нанести удар первым, но не принадлежал он и к тем, кто без нужды расходует свои ресурсы. Некоторые люди, когда на них совершается нападение, превращаются в абсолютных неадекватов, они, рискуя собственной безопасностью, совершают неразумные действия, пускают в ход кулаки и ноги в ситуации, когда вполне достаточно было бы отделаться пощечиной, а кончают они при этом ударом по кирпичной стене и переломом запястья – Господин был не из таких. Он сначала оценивал ситуацию и расходовал допустимый минимум энергии для получения нужного ему результата. Это было для него чем-то вроде правила, основанного, как он сам понимал, на некой разновидности нарциссизма – только те, кто имеет очень низкое мнение о собственных способностях, расходуют себя полностью при каждом ничтожном поводе, а Себастьян прекрасно знал пределы своих способностей. И потому он решил, что воспользуется пистолетом – тем, который он применил для сноса головы своего предшественника-Господина – для уничтожения собаки таким образом, каким это делал несколько раз на его глазах Бессердечный Гарольд Смайк, и положит конец этой истории.

Он достал пистолет, взвел его, нажал спусковой крючок, и пуля медленно полетела в точку на переносице собаки между глазами.

Немногим ранее Натан, казалось, позвал его: «Сюда, Сириус! Сюда, мальчик!» – обращался он к Сириусу через трещину в реальности. Это сделала белая сука, аватара Госпожи Маларкои, дав, таким образом, Сириусу доступ в промежуточное царство, куда ранее транслировал себя Господин, где он скрывался, работая над своим новым Беллоузом. Сириус пробрался через разрыв в поисках Натана, но вместо него увидел другого человека. В недоумении он укусил его, сразу же почувствовав в нем врага.

Сируис не успел понять, что ошибся, как ему достался огромной силы удар пулей из пистолета Господина точно над носорезцовым швом.

Сириуса отбросило назад, он подскочил на задние лапы, как собака, просящая еды, он вытянул лапы перед собой, из его горла вырвался булькающий и жалобный визг.

Любой, кто видел, как пристреливают таким способом собак, решил бы, что псу сейчас придет конец, и даже если кто не видел, как убивают собак из огнестрельного оружия, догадался бы, что ничто, получившее выстрел в голову, не будет процветать. Даже курица, которая после обезглавливания может жить некоторое время, бежать по ферме, к удивлению зевак, в конечном счете падает и больше никогда не встает на ноги.

Но Сириус, отведавший Божьей Плоти, был необычным животным. Всего лишь кусочек мощи заменяет целую святыню, потому что она божественна как целиком, так и частями, по этой причине он и остался живым. Его мозг, в который ушла пуля, не был вместилищем его неумирающей души. Скорее уж его материальная репрезентация была теперь посягательством на его нематериальную концепцию перенесения в это промежуточное царство, облегченное его холст-формой, а потому, хотя обычная собака умерла бы от такого выстрела, Сириус не умер, поскольку божественный Сириус в его воплощении не был богом в виде громадной собаки с пулей в мозгу, а был вместо этого богом в форме конкретного происшествия с Сириусом в момент его поедания достаточного количества Божьей Плоти, чтобы сделаться богоподобным – то есть прийти в состояние, в котором никакой пули вообще не существует. В связи с пулей там, где она находилась, и путем, который она проложила в морде собаки, возникла концепция облегчения его плоти. Это было осуществлено процессом, который сделал специальную конечность из раненой руки Натана и который подобным же образом заставил его стать нематериальным из-за неограниченного использования энергии Искры. Но если Натан не был богом, а всего лишь материальным примером полученного им в наследство беспрецедентного количества Искры, Сириус принадлежал к богам, а это уже совсем иное дело – и качественно, и количественно. Ему вовсе не нравилось пребывание пули у него в мозгу, и он инстинктивно пытался вытеснить ее оттуда, а поскольку божественная воля может сбыться, его голова вернулась в прежнее состояние, хотя и голововскруженная в процессе.

Когда его глаза вернулись на прежние места, он огляделся и увидел Господина – человека, которого знал по предыдущему опыту пребывания с ним. Он двигался как в тумане, делал что-то со скоростью, которая раздражала Сириуса, и он тявкнул так громко, что этот звук оглушил всё царство, даже такие бесчувственные вещи, как предметы. Лай собаки является и выражением ее воли – любая собака будет лаять, потому что хочет, чтобы ее выпустили, или чтобы обратили на нее внимание, или потому что хочет, чтобы незваный злоумышленник исчез – воля же Сириуса состояла в том, чтобы Господин не двигался с такой раздражающей скоростью, а поскольку он был богом, его воля непременно должна была исполниться, а потому Господин стал двигаться медленнее, оставил свой темп, вызывающий тревогу. Этого было достаточно, чтобы Сириус прыгнул на Господина, ухватил его своими челюстями, с силой их сжал.

Когда собака не умерла, как ожидал и надеялся Господин, он, всё еще находясь под воздействием «Томного продолжения», понял, что тут нужно использовать другую тактику. Это стало ясно ему по защитной эволюционной дематериализации головы этого существа, он имел дело с противником с холст-защитой, возможно, с богом. При всем своем нарциссизме Себастьян понимал, что ресурсов у него не хватает, а потому вернулся к защитным мерам.

Задача чанового царства состояла в облегчении создания Нового Беллоуза. Господин не счел необходимым придать этому какие-то другие функции, кроме этой. Каждое царство имеет определенные свойства – из коих ход времени в нем относительно хода времени в материальном царстве является наиболее очевидным, – но у царства могут быть и другие параметры. Это конкретное было слишком уязвимым к энергии Искры, как и вестибюльное царство, в котором находились его покои в Особняке. Но не исключалось и противоположное. Искра-резистентные царства были очень полезны, как холст-манипуляторы, – в них, например, можно было вполне безопасно размещать мощные, но капризные объекты – и лучшего места для богособаки, чем одно из таких царств, было не найти. Когда он окажется там, в последнем убежище, он сможет получить медальон, снять изолятор и использовать Огниво, чтобы растворить это существо в ничто.

Экстремальная мера, но эффективная.

При знании этого места, уверенности в конечной победе Господин мог подумать о других, менее очевидных, решениях проблемы, не таких разрушительных, но первым делом ему нужно было переправить это чудище в более подходящее царство. Он взял куранты, которые позволяли осуществлять трансляцию в чанное царство, и принялся настраивать их на царство, в котором он хранил самые Искра-чувствительные артефакты – «Белую книгу» Ибн Гази, кувшины, в которых содержались шесть из девяти выживших Дельфийских нимф, нимб, всякие такие дела, – и тут он понял, что ему понадобится инструмент, который он положил на скамью.

Собака всё еще стояла на задних лапах, ее голова едва ли затвердела и наполовину, что растягивало пространство царства вверх, тащило углы комнатных стен, и поскольку Господин, всё еще испытывая жесткое похмелье, смотрел на нее, а не себе под ноги, он споткнулся о часть разбитого основания чана и упал вперед, а куранты загрохотали по плиткам, потом прокувыркались под грудой всякого негодного оборудования и мебели, тоже растягивающегося на глазах вследствие деформации, хотя и очень ограниченной, совершаемой этой штуковиной по отношению ко всему.

Господин выругался – брючина от колена до обшлага была разорвана, а под тканью открылась исцарапанная голень. Он сел, лизнул палец, вычистил собравшуюся в царапине грязь, забыв в спешке про Целительное Средство, недавние воспоминания, утомительные новые дела – точно те, которыми он собирался заняться. Грязь в одной части царапины ушла вглубь, заползла под целую кожу, и он попытался извлечь ее ногтем большого пальца. Но его усилия только втерли ее еще дальше. У него вроде был перочинный ножик? Может быть. На скамейке?

Отвечая на этот вопрос, он вспомнил о курантах, а потом о том, что их у него нет. Он устало заставил себя подняться, брючина на его ноге трепыхалась, а он шел со скоростью, какую только позволяло его протестующее тело, шел туда, где, вероятно, лежали куранты.

У него за спиной – он чувствовал дыхание этого животного, нацеленное на его шею, – голова собаки принимала прежние очертания. Он увидел куранты за углом. Достать их оттуда – сущая ерунда, но когда он повернулся, чтобы занять удобную позицию и дотянуться до курантов, его порванная брючина зацепилась за что-то – торчащую доску, половину шезлонга, гнездо столов, не передать, какой кавардак учинила здесь эта чертова собака – и он умудрился застрять в углу комнаты, который, правда больше не был углом в девяносто градусов, из которых состоит куб, а напоминал очертания, который принимает студень, когда его выливают из кастрюли на блюдо.

Он подобрал куранты и развернулся назад; «Томное продолжение» или нет, но он намеревался идти дальше, потому что собака уже трясла своей почти восстановленной головой, разбрызгивая ленивыми полукружьями во всех направлениях слюну и кровь.

У собачьих ног лежал Новый Беллоуз.

Господин прикусил губу, побежал к столу и вставил электрическую вилку в основание курантов, настраивая их, как его отец настраивал беспроводное радио, искал нужную частоту в море помех.

Как и у радио – возможно, что не случайно, – на вилке мастера были цифры, и, хотя число царства, которое он искал, оставалось неизменным, мозг Господина никак не мог его запомнить. Цифры – в них нет никакого содержания. Их невозможно запомнить. 107.4? 102.9? 275? Какая разница?

Глаза собаки уже прояснялись, и теперь он знал, что выбора у него не осталось, только взять куранты, взять настроечную вилку и бежать за папкой, в которой он хранил список царств. Потом искать нужный лист в указателе и проверять частоту. Вот этим он и занялся.

Только шкафчика с документами не оказалось на его месте, и теперь, когда собака сделала глубокий вдох, он бросился искать этот чертов шкафчик.

Он его нашел, когда собака залаяла так громко, что у него чуть не лопнули перепонки, и в неожиданном окончании томления челюсти пса приближались к нему с дьявольской скоростью, став ужасающей беззвучной западней для человека, а потому он набрал номер наугад и на этом успокоился.

Собака, кусая что-то, закрывает глаза и ждет, что оно разрушится между ее зубами. Если оно не разрушится, то собака ждет, что оно издаст какой-нибудь звук – хлюпанье или, может быть, резкий металлический лязг. Он бы предпочел разрушение, но хлюпанье его тоже устроит, от лязга он не получит удовольствия – потому что эта штука слишком тверда, ее не раскусить, – но чего он никак не приемлет, это если его зубы сомкнутся ни на чем. Это будет означать, что он не достиг своей цели, а поскольку цель так или иначе останется где-то поблизости, это означает, что ему снова и снова придется ухватывать ее зубами, пока она не разрушится, не хлюпнет, не издаст металлического звона, как он надеется. Сириус чувствовал, как сходятся его зубы вокруг пустоты, и ему приходилось кусать, кусать и снова кусать.

Ни один из укусов не встретил какого-то сопротивления.

Он открыл глаза и увидел, что находится в каком-то темном, грязном месте, куда почти не проникает свет, а потому он ничего не может толком разглядеть – это явно не то место, где находился Господин. Он повернулся посмотреть, как выглядит мир в другом направлении, но и там мир был таким же – темным и тесным, душным и безмолвным, черным в его мистическом органе, не имеющим будущего и простым.

Он описал круг сначала в одну сторону, потом в другую. Он пробежал по этому месту до конца в одном направлении, потом в другом. Здесь не было ничего, что можно увидеть, что можно почуять, что можно познать.

Собаки, оставленные одни, начинают выть, сделал это и Сириус. Они скучают по своим знакомым собакам, поскольку они стайные животные, и Сириус заскучал. Они тоскуют по вещам, которые им нужны, и Сириус был таким же, несмотря на его божественность. На самом деле именно божественность и заставляла его испытывать все эти чувства на их абсолютном пределе, поскольку он был собачьим богом, то и все собачьи черты в нем проявлялись в максимальных своих проявлениях.

Его вой был на октаву выше, чем у других, и таким душераздирающим, его одиночество было таким безысходным, его тоска была такой целенаправленной, и все эти его переживания были так великолепно заряжены, что само это царство не могло их выдержать, поскольку оно не было рассчитано на такие нагрузки, а ни один бог не может существовать в таком месте, которое не рассчитано на него, так как бог суть такое существо, которое само определяет, каким должно быть данное место, а не наоборот. Дело не в том, что есть рай небесный, который творит бога, и есть ад, который творит дьявола. Боги и дьяволы силой своей воли создают места, в которых им нравится жить, места, которые, по существу, нейтральны, а потому Сириус разрушил место, в котором находился, разорвал его на куски силой своего одиночества.

Кларисса объяснила, что не может вытеснить озерную воду воздухом с помощью своего холст-волшебства, потому что это потребует огромного объема энергии Искры и более тщательных знаний об условиях холста, поскольку это напрямую и непосредственно связано со степенью существования воды в материальном царстве, чем те, которыми она может овладеть без ясновидствования, с которым она никогда не была в ладах. Ни у кого из трех не было реального понимания того, что она имела в виду, да и откуда ему было взяться? Она была единственная в мире из очень малого числа еще живых, кто знал, как действует холст-волшебство, и ждать им объяснений от нее на сей счет не следовало, верно?

Так какое же решение она приняла? У нее был идеальный рабочий план. Он требовал, чтобы Анаксимандр нырнул и потащил ее за собой. Она будет заменять воздух в их легких по мере его истощения свежим воздухом из холста, этот воздух потребляет гораздо меньше Искры и займет гораздо меньше Искролиний, потому что объем потребляемого воздуха будет невелик, а поскольку она всегда будет находиться в пределах необходимого радиуса якорной стоянки, она сможет оставаться в своем трансе и повторять заклинание до бесконечности.

Беллоуз может присоединиться или остаться, как и Адам. После недавних событий у костра оба решили присоединиться к ней. Хотя процесс казался опасным и вызывал тревогу, одна мысль о том, что они могут оказаться в руках ассасинов без защиты друзей, всё еще казалась более опасной и вызывавшей бо́льшую тревогу.

Двое людей, носивших одежду, разделись до нижнего белья, и Кларисса шепотом сообщила Анаксимандру маршрут, которым он должен плыть. Он, имевший безграничную веру в свой служебный долг, оставался очень спокойным, но Беллоуз и Адам шепотом делились своими страхами.

Ждать не было нужды, и они все вошли в освещенное луной озеро, Кларисса держала Анаксимандра за хвост, Беллоуз держал ее свободную руку, а Адам цеплялся за его талию. Они, эта незащищенная цепочка, могли бы показаться уязвимыми, они дрожали, отраженные поверхностью озера, если бы кто-то мог их увидеть. Но пока никого не было, поскольку имена и места на бумаге Друза сменились совсем недавно и ассасин был в нескольких милях от них.

Анаксимандр дошел до того места, откуда он не мог идти дальше, не погружаясь с головой в воду. Он обернулся, Кларисса ему кивнула, а потому он нырнул, не останавливаясь, Кларисса последовала за ним. Неохота Беллоуза оказалась сильнее, чем ему хотелось бы, но он был всего лишь мальчиком, и Кларисса потащила его за собой, поэтому, несмотря на его желания, его голова ушла под воду прежде, чем он успел к этому подготовиться, что вынудило его в шоке выдохнуть.

Когда человек опустошает свои легкие таким вот образом, рефлекс заставляет его открыть рот и сделать вдох, а это и есть та причина, по которой тонут многие неопытные пловцы, выходя на глубину, но Кларисса идентифицировала эту часть холста как отвечающую всеобщности всех возможных состояний внутренних поверхностей легких Беллоуза – то же самое она сделала для своих легких и Анаксимандра, – и когда она узнала, что они пусты, она нашла определенность на холсте, свидетельствовавшую, что материальное царство наполнено здесь воздухом, и растворила мембрану, которая отделяла реальное положение вещей от того, что они воспринимали, как реальность. Небольшого пожертвования избыточной Искролинии второстепенной и неприметной купеческой семьи было достаточно, чтобы обеспечить энергию, необходимую для передачи, и она произнесла все нужные слова у себя в голове. Беллоузу не понадобилось вдыхать воду, он обнаружил воздух у себя в легких, не прикладывая для его появления там никаких усилий. Он держал этот воздух в себе, и ничего больше об этом не знал, Кларисса в достаточном количестве пополняла его легкие воздухом, так что его тело даже не собиралось подавать сигнал мозгу, что нужно сделать новый вдох.

Для Беллоуза всюду был мрак, потому что он полностью закрыл глаза, как и Кларисса – для сохранения привязки к холсту ей требовалось, чтобы материальные отвлечения были сведены к минимуму, – но глаза Анаксимандра оставались открытыми.

Недостаток света, проникавшего через толщу воды, он восполнял своими другими чувствами, хотя они, по существу, были подавлены таким обилием жидкости вокруг. Ему хватало, чтобы он, независимо ни от чего, получал общее представление о месте пребывания.

Анаксимандр по любым меркам не был привередливой собакой, но сцена вызывала тревогу и отторжение даже у него. И дело сводилось не просто к тому, что здесь рос лес, утонувший в наступавшем море, когда по мере их спуска постепенно увеличивалась плотность ветвей, лишенных листвы, лишенных коры, они видели не деревья, а их скелеты, оплетенные следами водорослей, казавшимися их гниющей плотью, они немного покачивались в осторожных волнениях воды, создаваемых движениями пловцов.

Эта земля не просто сдалась нашествию морских существ, которые сюрреалистически летали тут, как птицы: скаты, и маленькие акулы, и медузы там, где должны быть сороки, и скворцы, и голуби.

Эта земля была не просто местом мрачной и тревожно-застойной тишины, все голоса смолкли на глубине, наполненной соленой морской водой.

Всё это и еще мавзолей суши, всё, что должно было располагаться наверху, упокоилось здесь – земля, лес, трава, но еще и кости существ, опутанных там, где их можно было опутать, попавших лодыжкой в капкан клубка корней: вот куница, застрявшая между скалой и веткой, вот бык, угодивший под сломанный ствол, вот человек, чьи глазницы стали домом для морских ежей, одного черного и одного белого.

Анаксимандр плыл между всем этим, отгонял, когда возникала нужда, подводных обитателей от своей персоны и от своего разума, и настроение у него было мрачное, словно в предвестии чего-то дурного. «Что тут нужно Клариссе, – думал он. – Что здесь можно искать, в этом тихом и похоронном месте?»

Здесь была коляска из ржавого металла, впряженная в кости четверки лошадей, всё еще обузданных. В коляске обитала колония крабов, напуганные проплывавшим мимо Анаксимандром, они бросились наутек, открыв вид на одежду, но не тела, одежда спокойно сидела там, где должны были сидеть тела, которые исчезли, видимо, бежали от той судьбы, которая привела их сюда.

Чуть дальше виднелся маленький магазин – часть вывески над дверью сообщала «Кондитеры королевской особы», но остальная часть вывески сгнила. В окне были видны полки, а на них стояли кувшины, все пустые. Может быть, подумал, плывя, Анаксимандр, эта королевская особа перед наводнением истощила все запасы магазина. А может, кондитерские изделия пришлись по вкусу и рыбам, которые сейчас беззаботными стайками плавают перед полками магазина.

Кларисса сказала ему, чтобы он искал арку в лесу, и вот он увидел эту арку, и тропинку увидел, усыпанную гравием, ведущую к пещере, вход в которую был погружен в такую тьму, что даже Анаксимандр ничего не смог разглядеть. Кларисса словно знала это – может, она и видеть могла сквозь холст, – и заговорила с ним в его голове, задала направление с такой ясностью, что ему дальше и не требовалось смотреть, куда плыть. Она не сказала ему «плыви в ту сторону» или «плыви в эту сторону», вместо этого сказала ему, какой ногой грести и с какой силой, и они медленно, но неустанно продвигались туда, куда она их вела, Беллоуз и Адам двигались следом.

После того, что казалось чрезмерно долгим периодом слепых поворотов и протискиваний по туннелям в скале, они добрались до поверхности подземного пруда, из которого все, кроме Адама, выскочили, захлебываясь, кашляя и протирая глаза.

Пространство здесь был грубо сферическое, приблизительно футов пятьдесят в диаметре, пруд был окружен по всему периметру сухой землей, и, хотя, со слов Клариссы, они ожидали увидеть естественные образования, то, что перед ними открылось, никак не отвечало их ожиданиям. Каменный пол и стены были выскоблены или высечены кое-как, чтобы сделать их плоскими, были тут еще и барельефные колонны, расположенные на равных расстояниях друг от друга, прямые и правильной формы, но плохо отделанные, словно каменщик выбрал обескураживающий наивный стиль или же после грубых набросков начала умер, прежде чем работы были завершены. Между колоннами находились альковы, ниши, пробитые в скале, в которые были поставлены не менее примитивные вазы, и если в обычных вазах обычно стоят цветы, то здесь из них торчали морские водоросли, рыбьи головы, раковины и камни.

Поначалу было неясно, откуда поступает свет, в котором их компания могла видеть, но потом, когда Анаксимандр повернулся, чтобы выяснить это, он увидел нечто такое, что его озадачило. Между двух каких-то колонн не было алькова, но стоял громадный кристалл, словно стеклянная стена, мягко светящаяся. Поначалу он решил, что одна из поверхностей кристалла зеркальна, и Кларисса вышла из пруда и встала у него за спиной, а потому и отразилась в нем – он повернулся и увидел, что дела обстоят иначе, она сидела рядом с Беллоузом на кромке бассейна, выжимала воду из волос. Он повернулся назад и теперь увидел, что он видел вовсе не отражение: в кристалле находилась женщина, точная копия Клариссы, только идеально замороженная.

– Что… – начал говорить он, но тут из пруда за его спиной появилась собака с рыбой во рту, и у Анаксимандра неожиданно возникли другие заботы.

Эта собака, с которой капала вода, уронила рыбу и, даже не отряхнувшись, стала наступать на Анаксимандра.

– Этот храм не принимает пилигримов, – сказал этот пес низким, рычащим голосом, хриплым от лет, но вибрирующим угрозой. Он был такой же мощный, как Анаксимандр, с такими же широкими костями и мышцами под кожей, наводящими в его позе на мысль о насилии, только он был серым, наполовину выцветшим, возможно, за столетия существования в темноте. – Возвращайтесь, как пришли.

Анаксимандр со всей серьезностью отнесся к этим словам, чувствуя все его свойства, но более всего его привлек голос.

– Как это ты можешь говорить, пес, когда я единственный владею этой привилегией?

Оба опустили головы – их разделяли футов десять, и земля между ними была ровной и чистой, каким должен быть любой бойцовский ринг. Как негативы друг друга – противоположности одного и того же предмета – оба они обнажили клыки.

– Я Хвать, которого зовут Фалес, и мой голос – подарок врага, как и мой разум. Ты находишься в святилище объекта моего служебного долга, в святилище, высеченном в скале моими собственными когтями. Уходи немедленно, или я заставлю тебя уйти.

Эти двое стали ходить кругами друг против друга, каждый изображал атаку, потом отступал, пока приблизительно не была обозначена арена, проведена линия от отпечатков лап и царапин, проделанных когтями.

– Я Грызь, которого зовут Анаксимандр, – сказал он, но прежде чем успел добавить что-нибудь еще, Фалес прыгнул на него, щелкая зубами в воздухе, он чуть-чуть не попал в ногу противника, потом проскользил по полу и снова принял позу для новой атаки. Анаксимандр ответил тем же, он прыгнул и всей своей массой столкнулся с плечом другой собаки, сбил его на землю, хотя и ненадолго – если этот пес и был стар, то старость не сделала его хрупким. Он был крепок, как дуб, и устойчив.

После двух этих пробных шагов они снова пошли по кругу.

Не закрывая рычащую пасть, Анаксимандр заговорил прямо из своего горла.

– Мой служебный долг – Кларисса Делакруа, ты видишь ее со мной. Она привела меня сюда не просто так, и я не уйду, пока мы не закончим нашу миссию.

Впервые Фалес удостоил взгляда остальных, которые собрались у стены пещеры, в мерцании свечи.

– Ты ошибаешься, – сказал он. – Это не Кларисса Делакруа, потому что женщина с этим именем и внешностью – мой служебный долг: она помещена в стену кристалла, который мне поручено охранять.

Анаксимандр перестал ходить кругами. Было мгновение – вряд ли больше половины секунды, – когда он ничего не делал, но это была не пауза, взятая в сомнении или смятении, а решимость провести ритуал, известный среди собак, который закончится смертью одного из них. Для собаки претензии на служебный долг другой собаки есть наихудшее из преступлений, оскорбление всем собакам, а взять эти претензии назад невозможно.

Анаксимандр оглянулся на Клариссу. Ей не нужно было ничего говорить – пес видел, чего она хочет. В голову Анаксимандра пришла мысль, которая никогда бы не обеспокоила менее умную собаку: не для этого ли она и привела его сюда? Не собачий ли бой планировала она всё это время?

– Убей его, – сказала она.

Несмотря на свои сомнения, Анаксимандр немедленно пустился бы в бой, но между ними двумя вдруг появился Беллоуз. Он выставил в стороны руки – по одной на каждую собаку.

– Вы не должны убивать, – сказал Беллоуз. – Это безусловно неприемлемо. – Он посмотрел извиняющимся взглядом сначала на Клариссу, потом на Анаксимандра. – Выучите мой урок. Как бы ты ни почитал свою хозяйку, есть решения, которые должен принимать ты сам. Я был наследником Господина Мордью и из любви к нему совершал ужасные преступления. Я горько об этом сожалею.

Мальчик Беллоуз подошел поближе к Анаксимандру, повернулся к нему своим маленьким лицом, уверенный, что его друг поймет.