Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Натан покачал головой. На парте перед ним, в том самом месте, куда он обычно клал свою тетрадь с упражнениями, было вырезано: «Господин все врет».

– Воистину не можете, – заключил Беллоуз.

Надпись была сделана только что (по краям еще торчали заусенцы), поверх более давнего схематического рисунка, изображавшего кошку со стороны хвоста. Натан провел пальцем по неровному желобку, проделанному чьим-то ножом.

– И тем не менее, – продолжал Беллоуз, – придет время, когда от вас потребуется принимать такие решения. И тогда вам можно будет посоветовать лишь одно: придерживайтесь указаний Господина как можно точнее. Из нас только Он обладает способностью судить об исходе всех вещей, поскольку Его поле зрения намного шире нашего, Его мудрость превосходит нашу в тысячу раз! Делайте все, что Он от вас требует, даже если это кажется вам неправильным, ведь, в конце концов, Он видит и знает то, чего мы не видим или же видим, но не в состоянии понять. Нам следует доверять тому, что достойно веры; и если Он говорит нам выполнить одну вещь, мы должны ее выполнить, а если Он говорит выполнить другую, мы должны выполнить ее, даже если для этого потребуется предать невинных огню, ибо кто может знать, не избегает ли Господин тем самым какой-либо большей беды, которую мы пока не способны распознать и тем паче объяснить, или не оказывает ли некое благодеяние, которое невозможно разглядеть непосредственно?

Беллоуз сделал паузу, и Натану показалось, будто он чего-то ждет (может быть, чтобы Натан с ним согласился, и его согласие помогло бы Беллоузу убедить себя в справедливости собственных слов), но Натан продолжал молчать, и Беллоуз, кашлянув, ретировался к классной доске. Когда Натан снова посмотрел на парту, надписи уже не было: кошка, нетронутая, пребывала на своем прежнем месте.

Двинувшись обратно в свою комнату, Натан обнаружил, что в коридорах полно жаберников – они шныряли по трое, исследуя с помощью всех доступных им чувств углы помещений, стыки ковров и плинтусов, пространство позади картин. Одни по-паучьи передвигались на четвереньках, другие расхаживали, высоко задирая колени; какой-то даже распластался на полу, с величайшим вниманием разглядывая узор на коврике перед дверью. Чего они хотели, оставалось загадкой. Натана они игнорировали так, словно он был невидим; лишь когда он проходил мимо, изгибались, насколько позволяли их извилистые тела, чтобы он их не коснулся. Это можно было интерпретировать как почтение или как отвращение; в любом случае это было не важно: с жаберниками все равно невозможно общаться так, как люди общаются друг с другом. Если Натан пробовал с ними заговорить, они перебрасывались друг с другом словами или обменивались мыслями, но никогда не отвечали ему непосредственно.

К тому времени как Натан дошел до коридора, ведущего в детскую, они уже исчезли. Он больше не боялся этих созданий, но все же ему дышалось легче в их отсутствие. Натан поглядел в глубь коридора – пусто. Повернувшись, он увидел отблеск, голубой, на лаковом покрытии одной из картин, потом еще один, того же цвета, ближе к детской. Отблеск перепархивал, словно светлячок, из одной рамы в другую.

Натан автоматически поискал взглядом жаберников, даже едва не позвал их, но отблеск уже исчез. Впрочем, он все равно не знал бы, что сказать жаберникам.

– Итак, – произнес Беллоуз, – вот это Маларкои на Острове белых холмов, и в нем обитает наш враг, Госпожа.

День стоял солнечный, и у Натана чесалась шея под воротником.

– И если Господин воплощает собой всевозможные благие качества (усердие, трудолюбие, жажду знаний и остроту развитого интеллекта), то в Госпоже соединились все их противоположности. Прежде всего это праздность. В отличие от Господина, неустанно работающего на благо всех нас, Госпожа не прилагает рук ни к чему. Она пребывает в нескончаемой меланхолии, отгородившись от мира стенами своей пирамиды. Она ничего не делает, ничего не создает; она просто существует.

По пути к уроку у Беллоуза Натан увидел портрет девочки – той же самой, которую видел прежде. Только на этот раз у нее не было перьев в волосах – ее волосы целиком состояли из перьев, словно у птицы.

– Далее, ее характеризует солипсизм. Все свои мысли она обращает исключительно к самой себе, вместо того чтобы направлять их, как должно, на окружающий мир, где они могли бы найти выражение в действии.

Табличка под портретом гласила: «Уничтожь это все».

– В-третьих, она невежественна. Ее магия берет начало не в книгах и рукописях, но в попечении об оккультных вещах – она собирает мистические артефакты, дает пристанище всевозможным, лишившимся силы божествам из далекого прошлого, которые наводняют ее древнюю землю, рыскают в ее лесах и озерах, призракам и теням всего, что живет за пределами обычного мира… Господин со своей стороны уделяет внимание менее эфемерным феноменам, что позволяет ему создавать в мире нечто прочное.

А потом этот портрет исчез, и на его месте вновь оказался портрет какого-то давно умершего человека, чье имя Натан уже позабыл, и Натан прибыл на урок.

– И наконец, она делает фетиш из собственного тела, разрисовывая свою кожу рунами и заклинаниями, которыми призывает к себе помощь с другой стороны, тем самым позволяя другой стороне закрепиться в этом мире, в то время как эти силы следовало бы использовать, а затем исторгнуть, низведя туда, где им место. Ввиду всего сказанного ее город, как и она сама, представляет собой жалкое зрелище – в отличие от вашего, Натан, родного города. Подойдите сюда!

Беллоуз взял Натана за руку и потянул к окну. Небо уже вновь затянулось облаками, так что не оставалось никакого намека на то, другое, место, открывшееся им в предыдущий день. Наоборот, казалось, будто облака вновь являют собой конец всего, словно контейнер, содержащий в себе этот город из дыма и башен, замкнувший его в себе и закрывший от него солнце. Беллоуз, впрочем, ничего этого не видел. Его внимание было полностью поглощено той частью Мордью, которую можно было наблюдать из окна.

– Видите вон там Торговый конец? В Маларкои же нет ничего, кроме травы и полей! Чахлые подданные Госпожи разбивают на них свои шатры, среди которых пасутся овцы да собаки воют в ночную тьму. Господин подвесил над нашим городом Стеклянную дорогу; Госпожа не сделала ничего подобного. Их дороги – не больше чем грязные или каменистые тропы, проложенные без какого-либо смысла и замысла, уводящие в никуда. Вместо наших грандиозных фабрик, обслуживающих Особняк, у них все заросло лесами – огромное количество древесины, пропадающей без толку и присмотра! В этих лесах плодятся существа, пожирающие домашний скот и маленьких детей, – медведи, волки, огромные соколы, которые шныряют между шатрами, выискивая больных и неосторожных. Как если бы наш Зоологический парк, где содержатся звери со всего мира, разбитые по категориям и служащие объектами неустанного изучения и заботы, вдруг распахнул свои двери, предоставляя всем животным, сколь угодно редким и опасным, свободу бросать человеку вызов, соревнуясь с ним за первенство и власть над окружающими землями!.. Во всех отношениях, всеми своими аспектами великий Мордью превосходит Маларкои и служит предметом стыда для Госпожи. Подумайте об этом, Натан! Наши башни, стекло, огромные машины, наши колоннады и рынки, и вокруг всего этого – Морская стена, наша защитница, обеспечивающая нашу безопасность, препятствующая нескончаемым усилиям волн затопить нас, а огненных птиц – сжечь нас дотла! Разве это не чудесно? Разве это не говорит убедительнейшим образом о благости нашего Господина, создавшего все это?

Натан попытался увидеть то, о чем он говорил. Однако перед его взглядом по-прежнему вставали охотничьи угодья Поставщика, сырая тусклая земля, на которой громоздилась лачуга его матери, лопнувшие сточные трубы, изрыгающие нечистоты на все вокруг, загнивающие лужи мертвожизни и вечное копошение Живой Грязи. Место, где умер его отец. Сейчас его, должно быть, уже похоронили… Или сожгли?

«Почему бы тебе не потрогать медальон?»

Натан повернулся к Беллоузу:

– А трущобы?

Его руке хотелось потрогать медальон.

Беллоуз отвернулся от окна.

– Мой дорогой мальчик, за все надо платить. За все надо платить…

– А в Маларкои есть трущобы?

– Дитя мое, там нет ничего другого. Все жители Маларкои живут в трущобах.

Натан кивнул, чувствуя тепло медальона в своей ладони. Когда Беллоуз снова отошел к шкафу, чтобы найти там изображение Маларкои, которое хотел ему показать, Натан повернулся обратно к окну и попытался разорвать облачную пелену, разделявшую здесь и там, всматриваясь в нее, пока не стало сухо глазам.

После длительного копания и громыхания ящиками Беллоуз наконец вернулся со свитком, который беспрестанно разглаживал, препятствуя его попыткам свернуться обратно.

– Можно подумать, будто сама бумага не хочет показывать нанесенные на нее краски, стыдясь того, что ей приходится нести на себе образ этого места!

Беллоуз сгрузил свиток на парту перед Натаном и разгладил бумагу, придерживая один конец локтем и предплечьем, а другой пришпилив вытянутой рукой, чтобы Натан мог без помехи полюбоваться отвратительным зрелищем.

– Вот, смотрите: это Маларкои! Впрочем, это изображение довольно давнее, оно было сделано прежде, чем Господин по-настоящему начал свои кампании. Сейчас там все находится в еще большем запустении: после того как прибрежная зона была зачищена, ее жители стали беженцами и поневоле стеклись к подножию пирамиды своей Госпожи, заполонив центральные области.

Рисунок был выполнен гуашью, довольно неумелой рукой. В центре ясно выделялась сияющая золотом пирамида, которую окружало множество неровных пятен серого и бурого цвета. По краям все было зеленым. Впрочем, вглядевшись получше, Натан смог догадаться, что хотел показать художник: неразбериху ярких шатров, изображавшихся точками, словно торчащие из травы луговые цветы.

– Ни единого здания, которое было бы достойно архитекторского чертежа, – бормотал Беллоуз. – Ни единого монумента, ни одной постройки выше двух этажей! Живут в каких-то землянках, словно доисторические люди. Лишь один шаг отделяет их от обезьян, этих жителей Маларкои!

Натан провел пальцем по рисунку, от одной точки к другой, словно пытался найти в их распределении какой-то смысл, словно соединяющие их линии могли сложиться в очертания чего-то более великого, какого-то аналога грандиозной спирали Стеклянной дороги. Однако ничего подобного там не было.

– Если там так плохо и жители такие глупцы, зачем же они понадобились Господину?

Беллоуз закивал, словно Натан попал своим вопросом в самую суть проблемы.

– Господин и не стал бы с ними возиться, если бы не Его невероятное великодушие! Он даже распространил среди этих людей призыв приходить к Нему сюда, в Мордью. Он посылает корабли, чтобы облегчить им эмиграцию, чтобы они смогли встать под защиту этого великого города и посвятить свой труд неувядающей славе Мордью, отвергнув свою Госпожу. Но они не приходят, за исключением совсем немногих.

– Почему?

Беллоуз поправил воротничок, и лопасть его носа заходила из стороны в сторону, словно косой парус яхты, ищущий попутного ветра. Кашлянув, он насадил цилиндр поглубже на голову.

– Когда-то, – произнес он после продолжительного молчания, – мне было поручено найти ответ на этот вопрос.

Он повернулся к Натану спиной, и по положению его плеч под сюртуком тот мог видеть, что эта мысль доставляет ему значительное неудобство – его кости, выпиравшие то там, то здесь, ходили ходуном, пока он пытался успокоить себя.

– И что вы выяснили?

– Ничего не выяснил, дитя мое, поскольку я не стал брать на себя эту задачу.

Служитель оглядел комнату, как бы ища то, что могло бы оказаться важнее этой новой темы их беседы; то, на что он мог бы переключиться, отговорившись тем, что расскажет об этом после, – однако не нашел ничего подходящего.

– Это произошло вскорости после того, как я поступил на службу к Господину. Я тогда был не старше, чем вы сейчас, дитя мое. Мы явились сюда вместе с моим братом, превосходившим меня годами. Как это часто случается, старший ребенок, почерпнувший из родительского источника полной мерой, превосходил младшего также и способностями, поэтому, когда Господин поставил передо мной задачу отплыть на корабле в Маларкои, оставив Мордью, чтобы опросить местных жителей об их взглядах на Мордью, я умолил его отправить вместо меня Адама, моего брата. Я чувствовал, что наверняка потерплю неудачу, в то время как его миссия несомненно увенчается успехом, и таким образом мы оба сможем избегнуть неловкого чувства, вызванного моей неспособностью.

Адам не хотел ехать, но я упросил и его тоже (тогда я был не таким, как сейчас), и он согласился, поскольку любил меня. Господин, которому, вероятно, было все равно, который из Его воспитанников выполнит задачу, дозволил эту замену. Он отвел моего брата в порт и посадил на корабль, отправлявшийся в Маларкои.

Спустя месяц или немного больше Адам вернулся, однако, когда это произошло, он не смог дать удовлетворительного отчета о своем путешествии. Жители Маларкои, по его свидетельству, разучились говорить так, как говорим мы в Мордью, прибегая вместо этого к какой-то тарабарщине для выражения своих мыслей и черпая значение – пусть даже самое ограниченное – в словах абсолютно непостижимого наречия.

Услышав это, Господин наложил на Адама свои чары и заклинания, так что тот начал понимать этот язык и даже говорить на нем, и послал его обратно. Провожать его один раз уже было для меня невыносимо, а видеть, что он вернулся ко мне лишь для того, чтобы быть отосланным вторично, оказалось еще хуже, так что я дожидался его с нетерпением. Стыдно сказать, но я даже не мог уделять должное внимание своей работе. Полагаю, это представляло собой проблему для Господина, поскольку Он рассчитывал на выполнение Адамом определенных обязанностей, которые в его отсутствие были возложены на меня; однако я был более чем неспособен выполнять и их тоже, так что, думаю, Господин не раз пожалел о Своем великодушии, позволившем Ему послать вместо меня моего брата.

Прошло много месяцев, на протяжении которых я все хуже справлялся с поставленными передо мной задачами и все больше беспокоился о судьбе брата. И вот однажды утром Господин послал за мной. Я был уверен, что меня уволят и вернут обратно к моим отцу и матери, чье существование целиком зависело от меня. Я явился в Главный зал со склоненной головой, держа шляпу в руке. Однако, когда передо мной появился Господин, Он был не один! С ним был Адам, и они о чем-то серьезно разговаривали.

Они были так увлечены беседой, что, вероятно, не заметили моего присутствия в зале, совершенно позабыв о назначенной мне встрече. Нас разделяло некоторое расстояние, и они говорили вполголоса, так что я не мог расслышать их слов, однако видел, что Господин отнюдь не доволен. Позднее я не раз думал, что мой брат, должно быть, вновь не сумел добыть для Господина необходимую информацию, поскольку Адам отвечал на вопросы извиняющимся тоном, а Господин выглядел чрезвычайно раздосадованным. Я тихо стоял, дожидаясь, пока меня увидят, однако ни один из них не обращал на меня внимания, а их беседа становилась все более и более возбужденной. В конце концов Господин произнес: «Ты еще докажешь свою полезность, мальчик, можешь не сомневаться в этом».

И с этими словами Он вывел моего брата из зала и незамедлительно отправил его обратно в Маларкои, заканчивать начатую им работу.

– И с тех пор вы его больше не видели?

– Нет, не видел. Он так и не вернулся. Господин говорит, что Госпожа держит его в заточении у себя в темнице, где пытает его, чтобы выведать нужную ей информацию, – отозвался Беллоуз, ломая руки. – Но он ничего ей не скажет! Я неоднократно заверял в этом Господина. Адам никогда Его не предаст! Однако меня беспокоит мысль, что Господин мне не верит, что Он думает об Адаме плохо, а такой участи я не желал бы для своего брата ни за что на свете! Я ежедневно тружусь не покладая рук, чтобы Господин видел, что я, будучи лишь бледной тенью моего брата, всецело предан Ему; чтобы Он понял, что к Адаму это должно относиться в гораздо большей степени. Целью моей работы является показать Господину, насколько полезным может оказаться мальчик, каким бы он ни был неспособным, и насколько более полезным должен быть для него мой брат.

Беллоуз повернулся к Натану, вынюхивая его мысли, потом шагнул ближе.

– Вы недоумеваете, зачем я вам все это рассказываю? Вам удивительно, что нищий трущобный мальчишка может оказаться чем-то полезен Господину? Но, возможно, вас самих ждет успех там, где Адам потерпел неудачу. Господин еще пошлет вас туда, в Маларкои, и вы вызволите оттуда моего брата! Я верю в это, хотя Он и не говорил мне ничего подобного. Но зачем еще Он стал бы так печься о вас? Зачем еще стал бы заботиться о вашем образовании? Зачем еще снабдил бы вас волшебной книгой, дающей знание языков? Конечно же, для того, чтобы вы смогли от Его имени отправиться в Маларкои, где сам Он не изволит появляться, и исполнить там Его волю!

В этот вечер Беллоуз не появился к обеду, и его отсутствие, кажется, вызвало у Повара замешательство. Трудно сказать, чувствовал ли он себя неуверенно без руководства свыше, или ощущал груз особой ответственности за происходящее в столовой, где теперь оставался лишь один Натан. Как бы там ни было, Повар, расставив на столе принесенные блюда, остался стоять рядом, потирая свои голые до плеч руки и переминаясь с ноги на ногу. Если Натан делал слишком долгую паузу между двумя ложками супа, Повар склонялся к нему всем корпусом (он держался за бока, не позволяя себе подгонять его руками), всем видом показывая, что мальчик выполняет задачу с недостаточной скоростью.

Каждая тарелка и чашка моментально убирались, стоило лишь опустеть; Повар, гремя посудой, с невероятной скоростью сновал между кухней и столовой. Сами блюда ничем не отличались от намеченного на этот день меню, и Натану не терпелось поскорее покончить с трапезой, чтобы вернуться к себе в комнату, так что назойливость Повара не слишком его беспокоила, но обычно здесь царил столь строгий распорядок, что Натан не мог не заметить разницы.

Наконец Повар вернулся, неся последнее блюдо на сегодня – маленькую тарелочку с печеньем и зрелым сыром. Старый и сгорбленный (вероятно, старше Поставщика), он в каком-то неопределимом аспекте казался одновременно и более сильным. Его тело было худым и жилистым, руки и предплечья покрывала россыпь свежих ожогов, шрамы от старых, волдыри, мозоли (естественные последствия его профессии), однако ничто из этого, видимо, не доставляло ему неудобства. На его поясе висели полотенца, по меньшей мере пять штук: одно чистое, другое в пятнах от соусов, одно сухое, одно влажное, одно потолще. В карманах он носил спички, соль и молотый перец – Натан знал это, поскольку время от времени Беллоуз требовал дополнительной приправы к своим блюдам, и в таких случаях Повар запускал пальцы в карман, вытаскивал щепотку недостающего ингредиента и посыпал им блюдо, пока вкусы Беллоуза не были удовлетворены.

Взяв с тарелки печенье и ломтик сыра, Натан принялся медленно жевать, в то время как Повар топтался рядом. Наконец Натан сделал последний глоток и причмокнул губами. Повар наклонил голову в сторону кувшина, молча спрашивая мальчика, не хочет ли он воды. Натан покачал головой. Повар окинул стол озабоченным взглядом, удостоверяясь, что трапеза окончена и Натану больше ничего не требуется, после чего взял тарелку и зашаркал в сторону кухни, откуда больше не появился.

Посреди ночи Натан проснулся в полумраке, разбуженный движением, шелестом страниц и скрипом жесткого кожаного корешка книги. Ему не потребовалось даже открывать глаза. Его отяжелевшая со сна рука уже лежала поверх переплета, так что оставалось только передвинуть книгу вдоль покрывала и положить ее на подушку рядом с головой. Раскрывшись, книга немедленно принялась говорить:

– Натан! Ты проснулся? Ты, случайно, не умер во сне? Ты лежишь так неподвижно! Скажи что-нибудь в подтверждение того, что ты еще жив!

– Конечно, я жив! С какой стати мне умирать? – отозвался Натан.

– В самом деле! – рассмеялась книга. – И действительно, с какой стати? Что ж, если мальчик жив, он должен учиться. Что мы сегодня будем проходить? Историю? Сложение и вычитание? Что бы тебе хотелось узнать?

Натан протер глаза и передвинулся так, чтобы сидеть, опершись спиной о спинку кровати.

– В Маларкои говорят так же, как и мы, или как-то иначе?

На несколько мгновений воцарилась сухая, шелестящая тишина, как будто книга захлопнулась. Когда она заговорила вновь, ее голос звучал тихо, почти шепотом:

– Маларкои? Что ты знаешь о Маларкои?

– Ну, это такой город, и в этом городе есть Госпожа, и мне предстоит туда отправиться.

– Чтобы с ней увидеться? Тебя послали встретиться с Госпожой? Кто тебе об этом сказал?

– Пока никто. Но Беллоуз считает, что это может случиться.

– Беллоуз… И ты хотел бы поехать, а? Встретиться с Госпожой Маларкои?

Натан не ответил.

– Что-то не так? Может быть, ты ее боишься?

Натан покачал головой.

– В таком случае что?

– Я всегда жил здесь. Всю жизнь. Я не знаю ничего другого.

– И что, здесь тебе так замечательно живется, что ты не желаешь даже думать о том, чтобы отправиться куда-то еще?

Натан вновь покачал головой.

– Тогда зачем тебе здесь оставаться?

Книга ждала, но у Натана не было ответа, помимо единственной слезы, скатившейся через какое-то время на открытую страницу. Он попытался смахнуть ее, однако слеза, ударившись о бумагу, оказалась тут же обведена чернильным контуром, под которым возникла подпись: «Слеза».

– Вот как, – проговорила книга, которая могла читать его слезы с такой же легкостью, с какой понимала его слова. – Так, значит, ты до сих пор их любишь?

Натан повернул голову так, чтобы новые слезы, если они появятся, могли падать в безопасное место, не выдавая тайн его сердца.

– А почему бы и нет? Любой мальчик может любить свою мать, в этом нет ничего постыдного. И любой мальчик в твоем возрасте начинает замечать в себе страстные терзания, вызываемые симпатичным ему сочетанием черт на определенном лице… Скажи, Натан, твой медальон при тебе?

Натан накрыл его рукой. Медальон был здесь – но он был холодным. Натан уже рыдал с такой силой, какую не мог ни контролировать, ни объяснить; слезы кипели в его горле и заставляли грудь вздыматься, когда он хватал воздух.

На одной из страниц появилось изображение матери, прижимающей свое дитя к груди, хотя Натан и не мог этого видеть, а на соседней – хорошенькая девушка, протягивающая руку, приглашая к танцу. Книга зашуршала страницами, листая их вперед, и на каждой было то же изображение, но в слегка измененном виде, пока дитя не оказалось оставленным на земле перед спиной отвернувшейся матери, а девушка не отдернула руку с жестокой усмешкой на лице.

– Видишь ли, Натан, если мальчик способен чувствовать, он будет чувствовать, и это может вызывать в нем печаль или радость; однако чувства даны ему не для этого. Люди любят не потому, что желают ощутить радость или печаль. Они любят, потому что им необходимо быть чувствительными к миру, видеть в нем то, что достойно любви. Не видеть этого, не ощущать этого, говорит не о силе, но о слепоте. Если смотреть на дневной свет, можно обнаружить, что порою он тускл, а порою ярок; и временами он окажется чересчур тускл, а временами – чересчур ярок, но видеть его всегда лучше, чем быть слепым. Ты страдаешь, потому что, так же как кожа получает ожог при прикосновении к кипящему чайнику, соприкоснулся с чем-то настоящим.

– Но… – с трудом выговорил Натан; однако продолжение, если оно было, пропало в новом приступе рыданий.

– Но с тобой дурно обошлись? Возможно, это и так. Однако, когда громкий звук касается уха и причиняет ему боль, разве это вина звука? Звук таков, каков он есть; боль возникает из-за твоей чувствительности к нему, что само по себе хорошая вещь. Если ты прикоснешься к огню, он обожжет твои пальцы, но разве огонь виноват? Он таков, каков он есть. Когда ты любишь, ты любишь предмет своей любви таким, какой он есть, именно потому, что он такой, какой он есть. Если огонь жжет тебя, разве можно на него за это обижаться? Ты должен рассматривать боль как следствие своей способности чувствовать; воистину, попытка избежать боли означает отрицание мира. Боль следует переносить, и даже искать, чтобы научиться от нее знанию о мире.

Натан слушал, и хотя слезы продолжали литься, он не мог отрицать правоты книги.

– Способность чувствовать мир, чувствовать во всех его гранях – замечательное качество, Натан, и то, что люди на это способны, является одной из их наиболее сильных сторон. Однако ты не можешь ощущать все вещи в равной мере, а возможно, даже в достаточной степени, чтобы их понимать. Говорят, что это и является источником несчастья – то, что мы не знаем всего. Но хотя обретение знания порой тоже причиняет боль, такая боль является показателем нашего перехода в более чистое, в более счастливое состояние.

– Об этом я ничего не знаю.

– Разумеется… Такие вопросы лучше оставить до тех пор, пока ты не станешь немного старше. И однако, возможно, есть кое-что, что ты мог бы сделать, чтобы облегчить свои страдания. Ты желаешь знать ответы на вопросы, которые боишься задавать. Тебе необязательно их задавать. Ты хотел бы знать, действительно ли эта девушка – Присси, если твои слезы сказали правду, – предала тебя, не так ли?

Натан прикусил губу. Ему пришло в голову, что он мог бы солгать. Но зачем? Зачем притворяться посреди ночи в глубине Особняка, перед лежащей на его подушке волшебной книгой, которая может рисовать и писать, которая говорит с ним так, словно способна прочесть все его мысли до единой, которая знает его лучше, чем он сам, и заботится о его чувствах? Поэтому он просто кивнул.

– А также, в меньшей степени, Гэм? И этот человек, Пэдж? А за всем этим стоит твоя мать – разве не об этом ты думаешь? А еще глубже, хотя, возможно, ты этого даже не осознаешь, твой отец? Ты чувствуешь, что тебя предали все, кто только мог, Натан. И все это время тебя пожирает чувство вины, поскольку ты знаешь, что обладал силой все изменить, но не использовал ее.

– Ты что, действительно все знаешь?

– Во мне нет никакого «ты», Натан, – напомнила книга. – Все, из-за чего ты тоскуешь, скрыто в твоих слезах.

Натан лежал неподвижно. Казалось, вместе со слезами из него ушла вся жизнь.

– Прежде чем ты уснешь, Натан, не дашь ли ты согласие на одну вещь?

– На что?

– Завтра ночью, когда ты проснешься, сходи с этой книгой в детскую. Там есть кое-что, что тебе поможет.