Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Для Шарли трансляция на Остров белых холмов, осуществленная Матерью Мордью, была еще более удручающей, чем для других, поскольку она – а «она» совершенно определенно была она, поскольку поклялась быть женщиной вплоть до исключения любых других способов существования – была не Шарли, известной под этим именем другим ассасинам, а самозванкой.

Шарли, которую знали другие, находилась в перевоспитательном доме Ассамблеи в Шемсауте, где свыкалась с идеями, на которые должна была опираться ее новая жизнь, тогда как эта Шарли звалась Хейли-Бет-Маршиал Клементина Роудс из Женского Авангарда Восьмого Атеистического Крестового Похода, жила она под прикрытием в роли генерального наблюдателя в Мордью, ее зона ответственности ограничивалась наблюдением за возможными сценариями Теистического Возрождения. В этой роли она, как и все члены Ассамблеи, знала, что трансляция по холсту, а в данном случае по его основанию, равносильна смерти, но она пошла на это, поскольку знала, что если откажется, то Глухой Сэм всё равно ее убьет.

Она, эта самая Клементина – которую мы будет по-прежнему называть Шарли, потому что именно к этому имени она приучила себя, как к своему собственному, – думала, как ей выйти из этой компании ассасинов, еще со времени того обеда, когда Пэдж положил контракт на стол, но так и не придумала ничего приемлемого.

Она крутила на пальцах колечки жертв Шарли – эта привычка передалась ей от предыдущей Шарли. Из трубки, зажатой между ее зубами, она затянулась табаком, к которому у нее был иммунитет, как ей о том сообщил технико-пульмонологический отдел Ассамблеи, и под звуки голосов, продолжавших разговор, проигрывала в уме различные сценарии.

Механизм трансляции по холсту или его основе означал полное уничтожение в реальности, а потом создание заново либо в реальности, либо в ложных царствах. Это была чистая теистическая чушь – воображать, будто сознание в процессе трансляции остается, это только так кажется, что остается, потому что копия, призванная заменить реального человека, выглядит очень убедительно для тех, кто остается – у идеальных копий всегда так. Эти копии заявляли, что по их ощущениям, вообще ничего не происходило, что они в полном порядке, и просили, бога ради, прекратить сдувать с них пылинки. Делая так, они, отдавая себе в этом отчет, убеждали доверчивых, будто остались тем же личностями, какими были до трансляции.

Но это было то, что Хейли-Бет по кличке Проуз называла «пропагандой нематериальной души», и являло собой методику, которую холст-паразиты использовали для того, чтобы подразнить фантазией рая небесного своих верующих и, таким образом отвлечь их от мыслей о ценности их собственной истинной жизни как части человеческой Ассамблеи. Не существует никаких компенсаций за преждевременную смерть, даже если ты знаешь, что кто-то, точно такой, как ты, но не ты, живет вместо тебя на твоем месте.

Шарли нужно было избежать этой судьбы, но каким образом?

Если бы она заявила, что у нее есть дело в другом месте, то это выдало бы ее – не могло быть никакого дела более важного, чем этот, если ты наемный ассасин Пэджа, – и в ту минуту, когда хотя бы один из них начнет подозревать, что она самозванка, ее уже можно будет считать мертвой. В конечном счете ассасины – это люди, не знающие себе равных в убийстве, и они в этом деле явно превосходят ее, когда ей приходиться защищаться, невзирая на ее подготовку в Авангарде.

Если бы она позвала на помощь осведомителей, находившихся поблизости, то тем самым поставила бы под угрозу жизни своих сестер, вынуждая их прийти ей на спасение и срывая исполнение их собственных миссий, а ее с немалой долей вероятности всё равно ждала смерть. Так что делать это не имело смысла.

Если бы она просто вышла из-за стола и не вернулась, они бы ее выследили и очень быстро, к тому же оставалось ее обязательство исследовать такие аномалии холста, как Мать Мордью, и доложить результаты сестрам, а потому, даже при том, что это могло спасти ей жизнь, это могло и поставить под угрозу работу Крестового Похода, а она никогда бы не пошла на это.

Она взяла свой бокал со стола, слизала танин с его ободка, а потом выпила остатки. Она знала, что Шарли не поставила бы бокал, не заставив его петь, а потому плотно прижала его основание к столу и провела пальцем по еще влажному ободку. Звук, который он издал, был легкий и веселый, совершенно не похожий на то, что она чувствовала внутри себя. К счастью, Глухой Сэм приглушил этот звук, наполняя бокал вином. Поверхность жидкости покрылась рябью и заволновалась, и Шарли улыбнулась Сэму, который мог видеть вибрацию, пусть при этом и не мог слышать звука.

Он улыбнулся ей в ответ.

Когда Шарли была женщиной, они с Глухим Сэмом были любовниками, независимо от того, кем был в эти дни он, она или они, а поскольку оригинал заменила Клементина, то она продолжала выполнять эту миссию. Теперь она смотрела на Сэма скромным взглядом, одновременно кокетливо взмахивая ресницами – хирурги авангарда в процессе корректировки ее лица в сторону оригинала сделали ее веки полурефлекторными, встроив нервные пути в собственные мускулы Клементины.

Если бы она попыталась застать их, включая Глухого Сэма, врасплох, проколов, например, пузырь с ядовитым газом, привязанный к ее бедру с внутренней стороны, то сопутствующий ущерб был бы весьма значителен. Шарли видела последствия действия этого яда в поле во время сотрудничества с Джудеей, но там яд применялся под открытым небом. А здесь половина клиентов ресторана превратится в посиневших мертвецов с выпученными глазами, прежде чем агент успеет унести ноги, и с немалой вероятностью по меньшей мере у одного из ассасинов – Друза или Монталбана – может оказаться иммунитет. Оба они проводили время близ Мордью, а паранойя была у них в крови, так что наверняка они тратили часть своих заработков на самые разные прививки от ядов.

Могла бы она победить их врукопашную? Она представила себе такую попытку, вообразила, как каждый из них быстро движется в боевом построении, известном ассасинам, – этакая алгебра насилия, по которой можно предсказать исход схватки, разыграв сложную тактическую игру, – и ее шансы на победу были чрезвычайно малы. Фактически ни в одном из известных ей усовершенствованных вариантов игры ей не удавалось убить четверых, прежде чем кто-то из них убьет ее, а сделает это с наибольшей вероятностью Глухой Сэм, что добавляло к результатам душок предательства.

Нередко, когда ассасины закуривают за ланчем, проходят минуты, когда они безмолвно совещаются со своими мыслями, а мир обретает ясность и важность после их курения. Это время как раз сейчас и наступило, и Шарли приняла выражение, которое говорило об ее очарованности пролетающей мимо синей мухой или о том, что она нашла закономерности в громыхании кастрюль в ресторанной кухне, или о том, как благоуханен прохладный ветерок на покрасневшей коже щек любителя вин. На самом деле, она не думала ни о чем подобном и, скрывая этот факт, опускала вниз глаза, чтобы никто не мог прочесть ее истинных мыслей, выдаваемых глазами-предателями.

Могла ли она отказаться от приглашения Матери Мордью по религиозным причинам? Ни в коем разе. Хотя стороннему наблюдателю кажется, что религиозные люди полностью утратили свои убеждения по причине очевидной лживости их веры, а потому кажутся сумасшедшими, но в отличии от сумасшедших, чьи мысли склоняются к бродяжничеству и переменам, религиозные липнут к своим заблуждениям, как прилипалы к акуле, то есть очень цепко. Отчасти это можно отнести к данным ассасинам, последним людям такого образа мышления в городе, а потому по определению наиболее привязанным к нему. Если она откажется сейчас, то ее убьют на месте, как самозванку, или еретичку, или кого-то, заболевшего неизлечимой болезнью.

Она решила выждать время и приглядываться к подворачивающимся возможностям.

Одна из таких возникла почти немедленно: Монталбан и Друз удалились готовиться к визиту к Матери Мордью, а потому Шарли сделала вид, что займется тем же, а сама по самому прямому маршруту направилась к шахтам, держась в тени, ни разу не подняв голову за всю дорогу.

Монталбан никогда не любил Мордью, но не мог отрицать, что место это прибыльное для одной из его профессий. Дом его детства – город, название которого было непроизносимым на освоенном им языке, а потому и забытое им – пребывал сейчас в переходном состоянии под управлением Ассамблеи, и та профессия, которой его обучил отец, там запрещалась. Им там нечем было себя занять, а поскольку ни сын, ни отец не желали переквалифицироваться, они собрали вещички и отправились на север в паводковые земли.

Влага, холод и вездесущие водоросли оказывают укрепляющее воздействие на тех, кто может их переносить, и в этом смысле они сродни голоду, болезням и скорби, а те, кто не сможет это перенести, будут в немалых количествах умирать. Отец Монталбана оказался среди вторых, тогда как Монталбан пошел первым путем, единственное, что в нем изменилось, так это волосы – они совершенно выцвели. В один из дней он оставил тело отца полупогруженным в болото, поскольку похоронить не мог, а сил тащить сотню миль до более сухой земли у Монталбана не было. Он взял ножи старика, его духовые трубки и несколько монет, которые тот держал на всякие непредвиденные случаи, и побрел прочь, ни разу не оглянувшись. А на что ему было оглядываться? На распухший и разлагающийся труп? Душа ушла, а что может значить очередная груда порченого мяса для живого человека? Так он говорил себе, но на следующее утро его волосы побелели, как у призрака.

Когда он добрался до какого-то порта, обсохнув от соленой болотной воды, и перебрался в Мордью, убив обладателя билета на пришвартованный корабль, обнаружилось, что он может получить прямо здесь, в борделе, работу, которая гарантировала ему еду и выпивку. Он был за это весьма благодарен, хотя сам город был дождливым и безрадостным. Его радовали вещи из прошлого – расцвеченные юрты и улюлюкающие наездники, женщины, полные жизни, как колокольчики на их шелках – но прошлое всюду исчезало, а человек должен искать счастье там, где может.

Его отец всегда говорил ему о важности денег, о перспективе, в которой они могут стать полезным смазывающим средством, когда работа кажется бесперспективной и сухой, а потому, когда Пэдж произнес свою речь теперь, много лет спустя после прибытия Монталбана, и положил перед всеми ними контракт, его настроение улучшилось. До этого существовала только вероятность жизни в мире, какой он есть на самом деле, а теперь она стала реальностью. Но какой реальностью? Забрать всё, чем владел Пэдж? Этого, может, хватит, чтобы купить новую жизнь.

Сколько стоит корабль? Сколько стоит экипаж? Сколько стоит провизия, которой хватит, чтобы доплыть до того места, которое не в настоящем и не в будущем, но в котором есть все те радости, что, как воображал Монталбан, ждут человека вроде него, но теперь утраченные им из-за изнурительности жизни? Вероятно, одна седьмая состояния Пэджа – это те средства, которые теперь могут перейти в его руки. А их может быть и больше, если один или двое из них умрут.

Он видел, как Шарли, сидящая напротив него, по своей привычке крутит колечки у себя на пальцах. Она вышла из своей игры – они все это знали, – а некоторые подозревали, что она потеряла веру в тот путь, который избрала. Она всегда смотрела куда-то в сторону, ее глаза естественно фокусировались на чем-то далеком-далеком, и всегда вынашивала какие-то мысли, закрытые от него. Его отец называл такие вещи «взгляд предателя», потому что истинный друг питает достаточный интерес к тому, с кем дружит, и ему нет нужды смотреть в сторону на истинный объект его обязанностей и долга, который находится где-то в другом месте. Значит, она может и не дожить до получения своей доли – пусть ее взгляд лжет, но ее рассеянность вполне может оказаться не менее для нее фатальной. Ассасин не может позволить себе думать о чем-то, что не находится рядом и не происходит сейчас.

Монталбан взял засахаренный миндаль из блюдечка рядом с контрактом, белым, как его волосы, он исподтишка окинул взглядом всех, чье внимание могли привлечь движения его рук. Как он и предполагал, Глухой Сэм видел его движение, как и Саймон, но Друз, казалось, вообще ничего не заметил, а это было подозрительно, поскольку руки ассасина штуки опасные, за ними всегда нужно наблюдать.

– У тебя сегодня необычное пристрастие к сладкому, Монталбан, – сказал Грек Мик, давая, таким образом, понять Монталбану и Друзу, что он видел и знает, что Друз притворяется, будто ничего не видели.

Саймон шмыгнул на это носом, и между ними над столом произошел почти незаметный и утомительный обряд взаимного обмена знаками, всегда совершаемый ассасинами, когда они собираются вместе. Кстати, поэтому многие из коллег по профессии работали в одиночку, иной случай требовал слишком больших усилий мозга. Но когда Саймон обнародовал свое признание, это поняли все за одним исключением в лице Шарли, которая не отреагировала ни одним из принятых способов и которая, как им это теперь стало ясно, предатель их группы, хотя они и не знали почему.

Монталбан, который настаивал на их совместном визите к Матери Мордью, теперь словесно предположил, что им пора готовиться к этому путешествию.

Когда они все спрятали контракт и бумагу, Монталбан ушел в свою резиденцию, а Друз – в свою, и они встретились на дороге, где Друз имел что сообщить коллеге.

Друз получил свое имя из древней секты, которая прославилась своей готовностью лицемерить, и ассасин пользовался именем только потому, что он хорошо блефовал за карточным столом, а не потому, что имел какие-то кровные связи с друзами прошлых времен или с кем-либо из их выживших потомков. И этот ассасин лишь по случайному совпадению имел некоторые физические черты членов этой секты – лицо, цвет кожи, и только причудой можно объяснить, что они приняли предполагаемый стиль одежды друзов, который включал коническую шапку, известную под названием тантур, и так называемые оттоманские брюки, мешковатые и разукрашенные костюмными рубинами, бриллиантами и изумрудами.

Он жили в той части Мордью, что известна под названием «Лес» и расположена на холме, так что не было никаких основании для того, чтобы он не шел вместе в Монталбаном, когда тот покинул ресторан, поскольку обоим нужно было в одну сторону.

Как только они определили, что за ними никто не наблюдает – ни шпионы, ни сплетники, они быстро заговорили на ходу.

– Время подходит, – сказал Друз, – и мы готовы. Что ты скажешь?

– Скажу, что семерка станет двойкой, – проговорил Монталбан, – что среди нас есть предатель, что остальные объединились в пары.

На что Друз в свою очередь ответил:

– У меня точно такое же мнение. Шарли, я думаю, самозванка. Глухой Сэм предан ей, Грек Мик объединится с Анатолем.

Друз продолжил, что завещание Пэджа было неожиданным ходом, но как средство развала группы было ничуть не хуже всех других ранее обсуждавшихся способов; оба ассасина устали от своих коллег.

Они выговорили всё это по дороге между улицей под названием Принцип Индиго – потому что цвет Стеклянной Дороги придавал гипсу тот оттенок, который теперь был там у зданий – и площадкой, очищенной, чтобы начать закладку предварительных фундаментов нового сооружения. Архитектор этого здания хвастался в очереди к местному поставщику деликатесов, в данном конкретном случае – сыра, говорил, что «это будет самое высокое и самое похожее на иглу здание в Плезонсе, что позволит мне выставить заказчику удвоенный чек, но в то же время такое строительство обходится дешево, что максимизирует мою прибыль».

С пустоши прибежал редкий жук, он был совершенно прозрачен и способен выделять сонный яд, который пользовался популярностью среди отравителей. И Друз, и Монтаблан бросились его ловить, но Друз успел первым. Они договорились, что Монталбан получит треть от выделений жука, поскольку теперь они партнеры по заговору и должны действовать в основном согласованно.

Друз сказал:

– Главные препятствия – это условия контракта и наблюдение, которое будет установлено Матерью.

Монталбан на это ответил:

– Тогда нам нужно первыми добраться до нее.

А Друз спросил:

– А что, если наша попытка потерпит неудачу? Существует вероятность, что она накажет нас.

Нужда «добраться до нее первыми» и «неудача» отсылали к плану, составленному этой парой для заключения с Матерью Мордью выгодного для них соглашения за счет других ассасинов, а соглашение они собирались заключить, убедив ее, что пятеро других ассасинов – еретики, доказательством чему стало бы разоблачение Шарли в глазах Матери Мордью – эмпирически очевидный пример подобного рода вероятности, после чего можно было вымазать остальных той же кистью, которой они вымазали Шарли. «Неудача», которая беспокоила их, имела небольшую вероятность, что их богиня «накажет» их за махинации, но поскольку она была богиней ассасинов, они исходили из того, что такой подход с ее стороны был бы противоречивым, и что она с такой же степенью вероятности может и наградить их.

Пока говорились все эти слова, Друз поглаживал свой нос и легонько помахивал своим тантуром, от которого исходил приятный запах лаванды. Драгоценности на его брюках сверкали и светились.

Монталбан размышлял, как делал это и много раз раньше, необходимо ли ему теперь придерживаться своего правила никогда не заключать союзов с другими ассасинами, учитывая значительную полезность Друза. От Принципа Индиго до места оставалось всего ничего по дороге мимо «Пяти Карнелианцев» – гостиницы, которую посещала зажиточная часть общества Мордью.

Моналбан сказал:

– Мы должны сделать то, что делают ассасины.

Друз ответил:

– Тогда давай отправимся туда прямо сейчас без задержек и положимся на наш план.

После этих слов они отправились не по своим домам, как они сказали об этом другим ассасинам, а прямо в шахты. По дороге они встретили Шарли, а вскоре после нее – Глухого Сэма. Это, как понимала Шарли, делало их махинации избыточными и одновременно ставило крест на любые шаги, которые она могла предпринять для спасения собственной жизни.

Анатоль в своей до неприличия обтягивающей одежде вместе с половиной остальной, исключая его, компании, оставшейся за столом, размышлял, в какую игру он играет, сидя тут, когда другие уходят.

В ассасины он подался поздно, испробовав сначала несколько других карьер и отсеяв их с помощью процесса, который казался людям из его окружения избыточной всесторонностью.

Он был по порядку: дояром в коровнике, почтальоном, мойщиком бокалов, клерком, помощником архитектора, мойщиком кастрюль, шеф-поваром, кредитором без разбора, азартным игроком на чужие деньги, певцом песен, автором песен для исполнения другими людьми, боксером без перчаток, вышибалой, а потом исполнителем песен (еще раз). Ни одна из этих работ не устроила его, большинство из них были навязаны ему жизненными обстоятельствами, хотя он обнаружил, что пел и сочинял песни, даже когда ему за это не платили.

Как-то раз он в трущобах случайно столкнулся с человеком, которого знал мальчишкой и с которым работал на молочной ферме. Тот мальчишка вырос и стал владельцем продуктового магазина в Торговом Конце, а в тот день посещал здесь свою подругу детства, женщину, чернившую глаза в доме, где Анатоль имел обыкновение падать на пол вследствие сильного опьянения. Он тогда сказал Анатолю: «Возьми ты себя в руки и займись каким-нибудь делом!»

Эти слова произвели сильное впечатление на Анатоля, и не только слова, но и тот факт, что произнес их человек, бывший ровней ему в детстве, человек, которого он считал не только идиотом, но еще и слабаком, а к тому же и занудой. Вот тогда-то он и дал себе зарок поступить так, как посоветовал ему этот болван, но при этом профессию он себе выбрал весьма неожиданную.

Он пошел за ним следом – его звали то ли Фарелл, то ли Лафетт или как-то иначе с подобной же пропорцией гласных и согласных, – тихонько напевая что-то себе под нос. Он выслеживал его несколько дней, узнавал про его жизнь, фиксировал его маршруты, запоминал лица его доверенных персон и соседей.

Узнав о нем всё, что ему требовалось, Анатоль перерезал одну из его артерий, когда тот опять появился по своим делам в трущобах. Кровь хлынула из него фонтаном под мелодию и слова какой-то дурацкой песенки собственного Анатоля сочинения прямо на голую грудь той черноглазой женщины. Она, конечно, стала возражать, и Анатоль пообещал принести ей достаточно денег в компенсацию, если она успокоится и избавится от тела Лафетта, или Фарелла, или Рафаэля, или как там еще называли этого теперь обескровленного идиота. Она ни на что такое не хотела соглашаться, но тогда он спел ей песенку и показал нож, после чего она передумала.

Чтобы уж закончить эту часть истории и, таким образом, снять с наших плеч ответственность за возвращение к концовке позднее, расскажем, что Анатоль и в самом деле вернулся и выплатил ей очень щедрую компенсацию за беспокойство, она стала подругой Анатоля, и их дружба продолжается и по сей день. Он нашел для нее достаточно всякой разнообразной работы, после чего она стала редко или вообще перестала чернить глаза.

Оставив женщине труп на сжигание, или продажу, или расчленение, он отправился туда, где жил Рафаэль – давайте за неимением лучшего остановимся на этом имени, – и, обойдя все комнаты, задушил всех, кто лежал в кроватях, всех остальных убил ножом, после чего присвоил дом.

Насвистывая, он взял ключи от магазина, нашел там сейф, шифр которого был оставлен в настройках по умолчанию, и таким образом добрался до денег, которые там хранились. Часть из них он отложил для компенсации женщине из трущоб, а на оставшиеся нанял ломовика, его телегу и мальчика. Он поручил им погрузить на телегу все съедобные товары, которые не испортятся за ночь, поскольку он собирался утром отправиться на базар и продать всё это шеф-поварам, закупающим продукты для дневных блюд.

Увидев, что телега заполнена только наполовину, он вернулся в дом и, заплатив ломовику и его мальчику серебряную монетку за то, чтобы они закрыли глаза на трупы, поручил им погрузить на телегу все ценные вещи, какие им попадутся. Пока они занимались этим, Анатоль шарил глазами по бывшим комнатам Рафаэля. Он не считал себя хоть сколько-нибудь виновным в том, что сделал, и отметил это свойство в себе. Человек много выигрывает оттого, что знает, кто он есть, и не каждый может не моргнув глазом уничтожить целую семью.

Понимание этого вскоре оказалось полезным для Анатоля, поскольку на следующий день, когда он пытался продать то, что перешло к нему, в нем, ломовике и мальчике быстро распознали убийц, и пока толпа бывших собутыльников Рафаэля забивала до смерти двух других, Анатолю удалось ускользнуть в уединенное местечко, где он потом решил податься в ассасины, поскольку убийство как таковое не вызывало у него отторжения, вот только с продажей товара возникали трудности. Анатоль убедил себя, что если платить ему за убийство будут вперед, то вообще никаких проблем не возникнет, и он будет избавлен от труда сбывать контрабанду.

И вот много лет спустя он размышлял, не составить ли ему план, по которому бо́льшая часть наследства Пэджа отойдет к нему. Останавливало его лишь одно, и он был готов признаться в этом любому, если бы его спросили: он был абсолютно счастлив на своем месте, наслаждался всеми сторонами своей работы. В отличие от других он расстроился, когда услышал, что, по мнению Пэджа, тому нужны их гарантии, потому что его наниматель платил ему немалые деньги за не очень обременительную работу, а на кого другого он будет работать, когда уйдет Пэдж?

Он сочинил плач по мистеру Пэджу, и, хотя у того не было похорон, было бы здорово, если бы Анатоль на похоронах исполнил свое сочинение.

О Греке Мике ничего не известно. А о Глухом Сэме и Саймоне? Об этой паре еще нужно поговорить, хотя о них частично уже говорилось, а потому мы должны вернуться за стол в «Музыкальном позыве», потому что, если мы не сделаем этого, это будет несправедливо, ведь все ассасины равны в глазах Матери Мордью, а потому и в наших глазах, которые служат дополнением к ее, поскольку это ее история, знаем мы уже об этом или нет.

О Глухом Сэме по очевидным причинам нужно говорить без ссылок на звук. Мы вообще не должны говорить о наших разговорах о нем – и эти слова есть звуковая метафора, – вместо этого мы должны говорить, что имеем с ним дело, или обсуждаем его, или ставим спереди и в середине, поскольку такие существа не шумят.

Из этого, однако, не следует, что Сэм – который был Глухим Сэмом для других, а просто Сэмом для себя – жил в полной тишине. Он много что слышал, только эти звуки не соотносились с событиями в мире, а были вещами, сотворенными его разумом из усеченных путей, которые не доходили до его органов слуха, что есть у других. Он слышал свист и звон, высокие тона и низкие, так-так-так и ма-ма-ма и еще такое бесконечное количество бессмысленных звуков, что он просто их игнорировал по большей части, если только не пользовался ими как снотворным или как будильником.

Он про себя не думал словами, поскольку ни одного никогда не слышал, и не потрудился научиться читать, но быстро говорил на визуальном языке, который позволял выделять самые малые различия и вкладывать в них смысл, а смыслы других людей он различал по движению губ или по морщинкам в уголках глаз, которые он любил в Шарли с таким самозабвением, что почти ничто другое его уже не трогало.

Тут требуется одно пояснение. Прежнюю Шарли он не любил – она была жестким существом, черты лица у нее были суровые и недобрые, и хотя они с Сэмом производили впечатление взаимной влюбленности, это чувство никак не вырастало в его сердце. Он полюбил ее преемницу, новую Шарли. Было что-то необъяснимое в этой ее новой сущности, вызывавшей у него ощущение любви, которое он чувствовал своим нутром, независимо от того, был он одет или раздет, ночью или днем, во сне или наяву.

Вот она сидит за столом, прячет свои истинные мысли, глядя себе на колени, окруженная пустыми бутылками и высокими спинками стульев, на переднем плане сцены, которую он видел сто раз: ресторан, наполненный посетителями, лениво поглощающих свои жирные дорогие ланчи.

Мы узнали прошлое некоторых этих ассасинов, но сущность Сэма определяло его настоящее, потому что прежде он никогда не был влюблен, и вот появилась Шарли, такая совершенная даже в своих несовершенствах, в небольшом косоглазии ее левого глаза, небольшой горбинке на носу, и всё это в сочетании с другими ее свойствами – силой, соотносимой с интеллектом, проницательностью, соотносимой с действием, действия, соотносимые с бытием – и с ее красотой, очевидной во всем остальном; он не мог отвести от нее глаз, даже когда контракт был положен на стол и Пэдж произносил свою речь.

Деньги определенно играли важную роль, но только если он разделит их с ней, с этой самозванкой, которая непонятным для Глухого Сэма способом преобразилась по сравнению с оригиналом в сторону неописуемой красоты.

Если бы он знал, что гидрологи Клементины переусердствовали с настройкой ее феромонального баланса, и в немалой степени источником его новой любви был крохотный дефект в мимикрии запаха, задуманного Ассамблеей для камуфляжа, то он бы убил ее на месте, узнав, что его обвели вокруг пальца, выставили дураком. Но он этого не знал. Напротив, он наслаждался в заблуждении его любви к этой не-Шарли. Он проигрывал в голове сценарии не сражений, а ухаживаний и соблазнений, которые, возможно, перевели бы их простую физическую связь на совершенно новый уровень.

До появления Пэджа и в течение приблизительно часа после его ухода эти внутренние любовные планы приняли подобный же оборот – громкое заявление о его искреннем к ней вожделении, которое переборет ее естественные профессиональные подозрения, – но теперь, когда слова Пэджа обосновались в их головах, он обратил собственные умственные усилия на демонстрацию своего чувства. Он заполучит всё наследство Пэджа целиком, убив всех остальных претендентов, и свои права заявят только он и Шарли, а потом он и свою долю отдаст ей. Он в ту же минуту даст ей понять, что всё время знал о ее самозванстве и, таким образом, благодаря его усилиям и его открытости завоюет ее сердце, тогда как пока владеет только ее телом.

Да, но этот план затмевал другой крайне важный вопрос: если она самозванка, то на кого она работает? Но Сэм позволил себе проигнорировать эти сомнения, такова уж любовь, она обращает взгляд даже глухого на неудобные факты, которые он предпочел бы не заметить.

Непросто смотреть на ассасина – у них есть отшлифованная годами работы способность определять, наблюдают ли за ними, – но Сэм привык получать удовольствие от своих других органов чувств, дополнявших то, что он получал от зрения. Он ощущал запах ее кожи, имевшей аромат обувной ваксы, которой она обмазывала ножны своего кинжала и верхнюю часть ботинок. Он кончиками пальцев мог чувствовать хрипотцу ее дыхания – следствие избыточного курения, воздух, выдавливаемый через сузившиеся бронхиолы. Этого было достаточно, чтобы дополнить визуальную картинку – ее губы помещались в отражении столового ножа, одна ключица была видна в стенке полированной вазы, – и он мог смотреть на нее часами, даже вечность, если бы это было возможно.

Потом она встала, и он понял, что Монталбан исчез, и Друз тоже, а она пошла за ними, проведя на выходе пальцами по его плечу, и тут он проклял свою глухоту. Но, по правде говоря, если бы он не был так увлечен Шарли, он бы непременно прочел ход разговора по чужим губам, и наверняка знал бы, что ему теперь нужно делать.

Взвесив это, он сделал то, что так или иначе сделал бы: пошел следом за Шарли, полагаясь на свои отношения – тщательно культивируемые на протяжении нескольких лет – с привратниками всех заведений в радиусе одной мили, что позволяло ему узнать направление передвижений Шарли, и он делал это, не предупреждая ее, хотя она всё время была настороже.

Остается один только Саймон, и мы знаем, что он отправился в шахты и встретил там других, поскольку мы сказали, что он отправился к Матери Мордью, так что нам остается только узнать, зачем он туда пошел. Возможно, нам также нужные сведения о том, кем он был. У нас есть сведения на остальных – кроме таинственного Грека Мика – так почему нам исключать Саймона?

Но почему у нас есть сведения об остальных? Почему мы вернулись к этой банде злодеев, когда мы вполне могли оставить их в покое и посвятить свое время вопросам явно более важным? Потому что те вещи, которые не кажутся релевантными, маргинальные вещи, те молчащие голоса, есть самая суть некоторых городов, они источник их энергии, они важные части, хотя кому-то может казаться, что это совсем не так.