Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Первый раунд схватки прошел успешно для детей, но никто не может надеяться, что выдержит долгую борьбу с ассасином, даже если тот поначалу недооценил противника. Пьяница в баре, начав драку, будет продолжать ее, пока не победит или не окажется побежденным, он позволяет злости подстегивать его к действию, но ассасины сделаны из другого теста. Встретив сопротивление, они отходят и перегруппировываются.

Гэм, в ярости и полный желания наказать Саймона за Присси, побежал за ним, но человек-крыса бросился со всех ног в сторону, ловко избегая веток и корней, улыбаясь мерзкой улыбкой. Монталбан медленно пошел прочь от Дашини, сделал круг, достал из кармана пращу. Анатоль тяжело дышал, а потому не мог петь, поэтому он отошел и принялся рыться в своей сумке в поисках чего-нибудь такого, что дало бы ему возможность адекватного ответа.

Трое детей собрались вместе и отошли.

– Волшебство? – спросил Гэм, обращаясь на сей раз к Присси.

– Просто так никакого волшебства у нее не получится – сначала ей нужно кого-нибудь убить.

– Но убить нужно только кого-нибудь из них, – сказала Дашини, – и я должна нанести смертельный удар «Натановым ножом».

Гэм шмыгнул носом.

– Это не очень практично, верно?

Дашини пришлось с этим согласиться.

– Далеко еще до задней двери? – спросила Присси. – Можем мы добежать туда?

– С полмили.

– Ничего не получится, – сказал Гэм. – Стоит нам броситься бежать, как мы превратимся в мертвецов.

Они были поставлены перед этим фактом и даже не успели обдумать его, как раздался четвертый удар грома, и снова запах сандалового дерева наполнил воздух. Гэм и Присси знали, что не нужно отвлекаться, и сосредоточились на непосредственной угрозе, но Дашини разбиралась в этих делах лучше.

– Я же вам говорила! – вскрикнула она.

За их спинами на поверхности появился торс человека, его глаза и рот были забиты землей, одной рукой он для опоры держался за траву перед ним. Не промедлив и секунды, Дашини подбежала к нему с «Натановым ножом» в руке и всадила лезвие ему в макушку. Обычный нож соскользнул бы с головы, оставив жуткую, но не смертельную рану, но черный огонь был лучше: он вспыхнул и пробился внутрь, убив человека в мгновение ока.

Для Гэма и Присси всё это произошло в один миг, однако за это мизерное время Искра, остававшаяся в человеке – а этот человек был еще одним из ассасинов мистера Пэджа по имени Грек Мик, – вышла на свободу.

Одновременно Дашини заклинанием, которое она подготовила за долгое изгнание, – она собиралась назвать его «Удобная подмена», когда у нее появится возможность написать воспоминания, – вызвала холст-состояние, в котором пространство позади них заполнилось сплетением густых, мертвых зарослей терновника высотой в сто футов, толщиной в пятнадцать и длиной в милю. Она выбрала это состояние, потому что мертвым растениям требуется меньше Искры, чем пористым, живым растениям. К тому же эта подмена была первой, пришедшей ей в голову. Произвела она ее в материальном царстве, где эта стена будет существовать, пока ее не уничтожат, будет блокировать проход, по которому пришли они.

Поскольку Гэма и Присси ничто не отвлекало, они первыми увидели внезапно выросшие между ними и ассасинами заросли терновника, появление которых сопровождалось завыванием вымещаемого воздуха, который сбил их с ног. Придя в себя, они поднялись и последовали за Дашини, которая уже бежала.

С этого момента они ни разу не оглянулись.

Они оставили позади и лес, и терновник, и ассасинов – ни один из этой тройки так и не был убит – и пробежали полмили до высокого холма, который прежде был скрыт от них деревьями. У основания холма, откуда начинался склон, был вход, почти такой же, как у основания Золотой Пирамиды, вот только здесь он был погрубее, каменная дверная рама, встроенная в холм.

Дашини побежала быстрее, остальные угнаться за ней не могли. Добежав до двери, она остановилась, повернулась к ним лицом, дождалась их.

Присси остановилась перевести дыхание – в Мордью ей почти не приходилось бегать, да и открытого пространства для этого там не было, – но силой воли заставляла себя держаться на ногах. Гэм упал за ее спиной, и она протянула руку, чтобы помочь ему подняться, но он, схватив руку Присси, потащил ее назад.

– Что это за дурацкие игры? – сказала она.

Гэм только отрицательно покачал головой, но ничего не сказал. Он смотрел на Дашини – она стояла в обрамлении того, что было, вероятно, тайным задним входом в Маларкои. В руке она держала «Натанов нож», из которого вырывались языки черного пламени.

Она ждала их.

Гэм собирался сказать Присси, почему он ее остановил, но тут, выбежав из линии деревьев, появился Анатоль. Он, видимо, выбрал короткий путь – пошел влево, обогнул заросли терновника и вот оказался здесь, а двух других ассасинов отправил вправо, чтобы перехватить заказанную тройку. А то, может быть, продрался через терновник напрямик. Или перелез через него. В любом случае он был здесь и налетел на Дашини, сбил ее с ног, одним ловким движением набросил петлю ей на шею и принялся ее затягивать.

Присси вскрикнула, и этот звук привлек внимание Анатоля. Он рефлекторно повернулся. И это его погубило, потому что Дашини, воспользовавшись его секундным замешательством, безмолвно вонзила «Натанов нож» ему в грудь – точно туда, где находилось сердце.

Искра Анатоля была выпущена, о чем свидетельствовала еще одна вспышка черного огня.

Дашини выбралась из-под него, произнесла заклинание открытия двери при освобожденной Искре, и первая дверь засветилась.

– Входим! – крикнула он.

Присси, забывшая обо всем, кроме смерти их мучителя, хотела остановиться, пропеть песню для Анатоля, но никак не могла придумать рифму к слову «ублюдок», к тому же дверь могла в любую секунду закрыться.

Когда подбежал Гэм, он хотел заглянуть в глаза Дашини, дать ей знать, что он ее раскусил, но она ему не позволила. И он всё равно вошел.

Когда они скрылись, всё вокруг успокоилось. Прилетела птичка, присела ненадолго, потом улетела. В кустах шелестел ветер. По небу ползли тучи.

Над дверью вытесанными буквами, усилиями лишайников и погоды ставшими не вполне разборчивыми, было написано Secundus est Pretium Caeli[124]124
  Второй есть цена рая небесного (лат.).


[Закрыть]. Никто из детей не видел этой надписи прежде, и только Дашини могла бы знать, что значат эти слова, но так или иначе они были там, независимо от того, видел ли их кто-нибудь и понимал ли. Слова говорили, что второй, или счастливчик, или персона, или вещь по имени Secundus и есть та цена, или сумма, или выкуп, который придется заплатить за место на небесах, и отсылали к практике Госпожи Маларкои брать у своих преданных последователей второрожденных детей для использования их в ее заклинаниях.

Монталбан и Саймон, догнав Анатоля, тоже не смогли прочесть эти слова, но у них были другие заботы, и они почти не обратили на них внимания.

Первый уровень всегда был тихим царством, темным и сонным, с густым запахом молока. Когда Дашини решила воспользоваться этим маршрутом, она ожидала увидеть следующее: простую, ничем не осложненную прогулку по царству, которое она помнила с младенчества. Легкое путешествие к следующей Двери, теплое и счастливое.

А теперь? Любое возможное возвращение ее веры в волшебство матери появлением Грека Мика было уничтожено.

Если раньше внутри холма были пустые пространства, аккуратно наполненные стадом коровьеголовых людей, прячущихся в темноте от врагов и пребывающих в безопасности под присмотром их божественного покровителя, то теперь всё это пространство было наполнено плотно, до тесноты, а все обнаженные мужчины и женщины с коровьими головами увеличились в размерах, словно их откармливали для показа на выставке.

Вверху, внизу, справа, слева не было ничего, кроме плоти, а в оставшемся воздухе висело прогорклое тошнотворное зловоние па́хов, резкий запах подмышек, повсюду душок молока и газов, травы и испражнений.

От изобилия тел в помещении с неподвижным воздухом стояла жара.

Давно ли ее мать заглядывала сюда? Дашини не могла поверить, что мать заходила сюда вообще. Словно в течение всех тех лет, что Дашини была в изоляции, это царство было предоставлено само себе.

Дашини на ощупь нашла маленькую руку Присси и протащила ее между животом коровьеголовой женщины и спиной коровьеголового мужчины, оба они были скользкими от пота и испарений. Отовсюду доносилось разогретое телами мычание этих людей, бессмысленное и вездесущее. Гэм ухватил руку Присси, подтащил немного и себя, потом перенес хватку ей на локоть, потом на плечо, и наконец его голова оказалась между голов Присси и Дашини, волосы его к этому моменту были пропитаны потом коровьеголовых.

Присси оттолкнула его – ей не понравилось, где в конечном счете оказалось его лицо, прижатое к ее.

– Осторожнее! – рявкнула она, и женщина с коровьей головой рядом с ней замычала при звуке ее голоса.

– А что я должен делать?! – прокричал Гэм. – Я не виноват. Куда мне еще сунуть мое лицо? В чью-нибудь задницу? – Он повернулся, насколько смог, к Дашини: – И ты называешь это раем небесным?

Дашини наморщила нос.

– Что-то пошло не так. Нужно немедленно выбираться отсюда. Выходная Дверь наверху. Нужно добраться до скалы, а потом вверх, сколько сил хватит.

– Это далеко? – недовольно спросила Присси. – Потому что, если это больше того, что мы уже прошли, то предлагаю вернуться. Я тут не могу дышать.

– Я с ней согласен, – сказал Гэм. – Ничего из этого не получится.

Дашини отрицательно покачала головой, насколько это позволяла теснота.

– Эта дверь недалеко.

Сильно перекормленный мужчина с коровьей головой протиснулся между ними, его язык был высунут набок, а потому он на ходу облизал лицо Гэма, вынудив его закрыть глаза и рот, пока язык передней своей стороной не прошелся по всему его лицу, а потом задней стороной по лицу Присси.

– Ты не можешь вытащить нас отсюда волшебством?

Дашини попыталась было объяснить, но в данный момент под ее челюстью оказалось чье-то колено, а к щеке прижалась громадная ягодица в крапинках.

– В этом царстве уже действует волшебство, а потому мое не будет работать. – С этими словами она исчезла под телесной горой, в складках жира, и двум другим не оставалось ничего, кроме как пробираться наверх и стараться не думать о том, за что будут хвататься их руки, чтобы подтянуть повыше их тела.

Вскоре Гэм потерял из вида Присси, а бесконечное мычание коровьеголовых заглушало все другие звуки: если она звала его, то он не слышал ее голоса.

– Я найду тебя у Двери! – крикнул он, но его голос потерялся среди других звуков.

Он повернулся в надежде увидеть вход, через который они попали сюда. Он не нашел его глазами, но наверху через рябую, влажную, сисястую стену плоти он разглядел лоскут камня и стал пробираться туда, попадая ботинками в коровьи морды и раздувшиеся человеческие животы, хватаясь за то, что, как он надеялся, возможно, было рукой или ногой и подтягиваясь к тому проблеску камня, о котором, надеялся он, и говорила Дашини.

Там были камень, земля, корни деревьев, земные черви и муравьи, но он никогда не был так благодарен за каждую из этих сущностей, какими бы они ни были, потому что они хотя бы не были плотью. Он прождал там несколько мгновений, вдыхая запах земли так, словно она пахла розами, а потом, упираясь спиной в обнаженную коровьеголовую толпу, он стал подниматься по стене и выкинул их всех из головы.

Его одежда была такой мокрой, что он бы снял ее, если бы мысль о соприкосновении его тела с телами коровьеголовых не вызывала у него такого отвращения.

Стена была ровной, и хотя отличить тут низ от верха было трудновато, он чувствовал, что уже близок к вершине, если только не выдавал желаемое за действительное. По большей части он лежал на спине и почти убедил свои чувства, что тела внизу под ним были какими-то огромными и липкими подушками, покрытыми горячей кожей. Он ухватился за камень в пределах досягаемости и подтащил себя по стене. Подушка дышала синхронно, сначала вдыхала, а когда выдыхала, пространство высвобождалось, и тогда он занимал освободившееся место, а когда подушка снова делала вдох, это пространство исчезало, так что его выдавливало на стену, таким образом он постепенно, когда не был прижат к стене, продвигался дальше.

В конечном счете он увидел Дашини. Она была в центре каменного квадрата вроде того, через который они вошли, и, увидев его – единственное человеческое лицо среди бурления коровьих голов, – она потянулась к нему.

Гэм никогда не видел ее такой. Она была в панике, испугана, потеряла контроль над собой.

– Она была чуть ниже меня! – взвизгнула Дашини. – Я ухватила ее за руку, но она не удержалась.

Гэму не потребовалось ее дальнейших объяснений, он прекрасно понял, что привело Дашини в такое состояние. Он нырнул в эти тела и бешено поплыл сквозь них, держа глаза открытыми, не обращая внимания на то, как их обжигал пот этих людей. Он хватал, тащил, выкладывался, пробираясь туда, куда, по словам Дашини, свалилась Присси.

«Только не снова», – говорил его разум.

«Только не снова»

Вниз, в это скопище, он попадал пальцами в их бестолковые глаза, их бестолковые ноздри, дергал за их бестолковые уши.

Наконец он увидел ее: вклиненную между телами этих существ, которых он не в силах был разделить. Она стояла, подняв руки над головой, словно снова стала малышкой и ждет, когда ее сестра снимет с нее платьице, перед тем как ей лечь в кровать.

Ее глаза были открыты, как и ее рот, но она молчала и не видела его.

Она не дышала.

Гэм ухватил ее за оба запястья и дернул. Она легко поддалась и обессиленно скользнула между потных тел в его руки.

– Я ее нашел! – прокричал он, пинками прокладывая себе путь к тому месту, где должна была находиться Дашини, где должна находиться Дверь, где должно было находиться спасение.

И теперь он почувствовал вкус крови. Если раньше это был вкус пота, то теперь – крови.

Он протискивался, таща на себе безвольное тело Присси, когда увидел Дашини с пучком коровьих волос в одной руке, откинувшей назад коровью голову, а в другой с окровавленным ножом.

– Она не открывается! – Дашини повернулась к другому, к другой жертве, ее одежда почернела от крови первой. Она вонзила нож в коровий глаз, клинок проник до самой шеи, и корова громко взревела, но ее рев длился недолго, она беззвучно выкачала остатки крови из своей системы. – Я принесла жертву, но Дверь не открылась!

– Вытащи ее отсюда! – в отчаянии рявкнул Гэм, но даже он уже понимал, что ничто тут не поможет. Губы Присси посинели, глаза смотрели безжизненным взглядом.

Гэм в последний раз посмотрел на Дашини, но ее взгляд не оставил ему никакой надежды. Она расцарапывала ногтями собственный рот, захлебываясь в жертвенной крови, сдавленная паническими корчами коровьеголовых, клинок «Натанова ножа» рассекал без нужды воздух и всё, что попадалось на его пути.

Всё, что мог сделать Гэм, это прижать к себе тело Присси и ждать рая небесного получше, чем оказался этот.

Трущобы, крышки люков сточной системы, места кровавых драк, костров, помятые ведра, опаленная и почерневшая одежда на веревках после стирки, тележки, уздечки, инструмент для выделки кож, кузницы, дымоходы, выброшенная морковка, так и оставшаяся несъеденной, пакеты с беконом – пустые, – груды промокших дров: предметы, которые прежде были крепкими и безжизненными, имели определенную форму и размер, теперь растянулись и приобрели новые очертания. Некоторые утончились, вытянулись и сузились, они указывали вверх, оставаясь всё еще прочными, тяжелыми, хотя и вытянутыми, другие под ними казались абсурдными ввиду отсутствия в них изменений, весь город балансировал на каком-то опасном краю. Эти люди, оказавшиеся между хаосом и палтусами и в своем смятении не успевшие убежать, моргали и вздевали руки при виде того, что неминуемо должно было разрушиться и уничтожить их.

Иногда, если Сириус шел напрямик наверх и встречал препятствие на своем пути, которое не позволяло ему кратчайшим путем добраться до логова, правила перспективы и ракурса обманчиво изменяли этот объект, чтобы глаз воспринимал его таким, каким он был прежде. Сосредоточившись на ощущениях своего мистического органа, или подойдя поближе, или переместившись в сторону, он понимал, что в действительности всё иначе. Удлинение и вытягивание было видно отовсюду.

Приятель Сириуса Анаксимандр благодаря своей способности к рационализации, приобретенной им вместе с умением говорить, сделал бы несколько выводов относительно того, почему эти вещи вытянулись и приобрели новую форму. Он мог бы исходить из того, что Господин, вернувшись в свой Особняк, с помощью волшебства придал миру мягкость, а потом переместился вверх, таща всё за собой в небеса, пока Особняк не оказался на нужной ему высоте, после чего он тем же волшебством вернул миру прежнюю прочность, чтобы его дом стоял на твердой земле, а не обрушился на то, что лежало внизу. Обдумав эту мысль, Анаксимандр мог бы связаться со своим приятелем и понятными словами изложить ему свою мысль. Но у Сириуса не было такой собственной рациональной способности, а потому он и не пришел к каким-либо выводам – ему было достаточно знать, что изменения произошли и в течение предсказуемого будущего мир вокруг будет оставаться таким, каким он сделался, а он, Сириус, должен смириться с этим. Вот в чем плюс существования в виде собаки того вида, к которому принадлежал Сириус: почти никакая мелочь не может отвлечь его от цели, а цель состояла в том, чтобы найти способ послужить Натану, хотя этого ребенка вроде уже нет на свете.

Сердце Сириуса, даже когда он бежал по этому странному ландшафту, было полно печали. Собака, которая отлучена от выполнения своего служебного долга, в конечном счете умрет, если только прежде не забудет о своих обязанностях. Если он найдет нового хозяина или повредит голову, что убьет воспоминания, то нынешние эмоции, может быть, перестанут его терзать, но такое случается редко, поскольку установленные им связи прочны. Каждое мгновение его разлуки с хозяином подобно боли, и эта боль усиливается, всё больше становится похожей на боль физическую. Тот, кто постоянно испытывает боль, теряет силы – ему приходится передвигаться неестественным для себя образом, вести себя так, будто он здоров и не испытывает боли, а во всех других случаях подчиняться диктату его страданий и не делать того, что было бы лучше для него.

Сириус пока еще не успел в полной мере почувствовать эффект, к которому приводит такое поведение в длительной перспективе, разве что это повлияло на его настроение. Поначалу кошмар исчезновения Натана занимал всё его существо – тело само себя подстегивает, и это подстегивание затеняет эмоции, – но теперь тело требовало необходимой передышки для своих нервов и позволило подстегиваниям ослабеть, а потому чувство потери Сириуса стало сильнее.

Он остановился и сел в Живой Грязи, кишевшей порчеными палтусами и изуродованными предметами, наверху над собой он увидел стеклянные спирали и, подняв морду к небу, завыл долгим, высоким, дрожащим, неровным воем скорби.

Покончив с этим, он припустил бегом. Собаки долго не останавливаются на своих горестях, и вытье им в этом способствует, но он не поэтому с такой легкостью переходил из одного состояния в другое. Он снова увидел того призрака – призрак стоял, уперев руки в колени. А такая поза – команда собаке подойти поближе.

Сириуса, однако, эта поза не влекла, но он всё же подошел, как если бы испытывал нечто противоположное. Скорее всего его сподвигло на это сильное чувство, которое исходило из его мистического органа, оповещавшее его о том, что к нему приближается нечто из будущего, нечто, возвращающееся во времени, и он должен встретить его там, куда его направит призрак. Вскоре он оказался у входа в длинный черный шрам в земле, у черного и бездонного овала, врезанного в Грязь. В материальном царстве вокруг него располагались существа, покрытые волдырями и тянущиеся к нему. Клубки черноты, сотворенные из прутиков, соединенных между собой суставами, похожими на суставы краба. Их глаза чернее всего были в середине. Они жаждали общения с ним, эти твари, но это была жажда такого же рода, как желание болезни подружиться с вами – грозящее вам унижением во благо этой самой болезни. Они были подобны язвам вокруг губ – такие язвы появляются у человека, заболевшего оспой, которая пришла в него через открытый рот. Сириуса это сходство не отпугнуло: да, он опознал подобие, конечно, но это не давало ему отсрочки, поскольку эхо будущего теперь звучало громче, и никакие подобие или метафора не могут перечеркнуть чувство судьбы, посылаемое этим ощущением.

Она приходит угрожающим призраком, судьба, ее пророчества кажутся невозможными, и даже если вы не вполне понимаете, что именно должно случиться, но чувствительны к знакам, то вам ясно, что оно случится непременно. Сириус и в самом деле был очень чувствительным к знакам, он даже и сотворен-то был, чтобы быть восприимчивым к чувствам такого рода.

Призрак проник между оспенных губ, длинные тянущиеся к нему когти язв не остановили его, и там, куда он проник, ему было видение: он увидел себя самого, вот только это видение росло до ненормальных размеров, становилось на дыбы. Оно было таким ясным, и таким сильным было передаваемое им настроение, что Сириус при любых обстоятельствах проникся бы им, но еще он хотел и следовать ему, чувствуя, что это предуведомление непременно должно привести его к месту, где теперь находится Натан. Поэтому он последовал.

Шрам уходил в сточную канаву, и если бы не чрезвычайные изменения, которые здесь произошли, то Сириус узнал бы в этом шраме тот, в который они когда-то зашли вместе с Натаном. Вот только перед тем, как зайти, ему пришлось вступить в единоборство с клубком, который блокировал вход.

Пока собака была занята этим делом, вдалеке появилась целая армия жаберников числом в тысячу, они скользили, просачивались и крались между зданиями вниз по холму из Особняка. Им еще предстояло пройти некоторое расстояние, но он чувствовал, что они приближаются, а он в то время добрался до середины усаженного шипами палтуса, обнаружил там то, что, вероятно, было мозгом, и разорвал на части зубами. Палтус при этом царапался, колол его и взывал к своим браться и сестрам о помощи, но как противник он больше не представлял серьезной опасности.

Жаберники спустились, звуки их мыслеязыка воспринимались мистическим органом Сириуса, как ругань, услышанная перед рассветом на улице. На спинах они тащили в мешках кучу инструментов и материалов – лопаты, бочки, камни и доски. Клубок не представлял никакой опасности – он был новым, лишенным какого-либо бойцовского духа, и то мизерное внимание, которое потребовалось Сириусу, чтобы разобраться с этим существом, почти не отвлекло его от наблюдений за жаберниками, часть из которых несла совместно, группами, включенные светильники, катила тележки с цементом, подпорками и ограждениями.

От всех них несло Господином и Живой Грязью, измельченной и очищенной.

Призрак скрывался в темноте – как и видение, как и чувство надвигающейся судьбы, – но Сириус был занят жаберниками и раскручивал время входа назад, убивая одного за другим оспенников, одновременно наблюдая за армией, которая, не дойдя до него полмили, свернула в сторону. Они остановились довольно далеко от него в глубоком озерце Живой Грязи, которая пенилась тем же самым гнилостным мерцанием, что он видел раньше в подводной норе.

Если бы он решил продолжить свое наблюдение за ними, то, по своим ощущениям, он вскоре уверовал бы, что они ведут какие-то земляные или строительные работы. Или что засыпают ход, который ведет к Божьей полости, где находился Натан до его возвращения в Особняк Господина.

Этого для Сириуса, когда он своим мистическим органом увидел промежуточные царства, определенно вполне хватило бы для восприятия как факта, а потому он продолжил продвижение в пещеру следом за призраком, на встречу со своей неминуемой судьбой. Будь здесь с ним его приятель Анаксимандр, Сириус нагрузил бы его всеми этими сведениями, чтобы рациональный ум того пса смог всё это кодифицировать, стратифицировать и расположить в правильном порядке, готовом для запоминания и оглашения. Это действие, это чувство раскрепощают, но никогда не имеют особого смысла, однако неспособность Сириуса совершить это действие здесь не указывало на то, что этот жизненный опыт будет утрачен, поскольку этот опыт находился в его сердце или в каком-то внутреннем месте вроде кармана или сумки, в которые можно было упрятать нерешенные проблемы такого рода. И хотя проблема набухала внутри и производила нечто вроде желчности, поедавшей удовлетворенность, которую в ином случае собака могла бы чувствовать, он упрятал это всё до поры и нырнул в черноту.

Здесь та трансформация, что случилась с миром, была ясно выражена в кирпичной кладке и сточных трубах. Эти трубы обычно состоят из большого числа одинаковых блоков прямоугольной формы из обожженной глины, глазурованных и скрепленных известковым раствором. В своем естественном положении они образуют вертикальные и горизонтальные линии почти идеального единообразия, но теперь эти линии искривились и удлинились, местами стали сфероидными или удлиненно-параболическими, они то уменьшались, то увеличивались в объеме цилиндров, собранием которых и была канализационная линия. Выделения, проходящие по трубам, неуправляемо вихрились, собираясь и стопорясь на манер, наводивший на мысли о белой воде на водопаде или после запруды.

Подобные же отклонения от нормы наблюдались и у крыс, которые считали это место своим домом, – эти крысы превратились в горбатых, волосатых, красноглазых, истекающих слюной змей, с зачаточными бобышками ни на что не пригодных конечностей. Эти существа в своем большинстве бились по одному в агонии, погубленные собственными несчастьями, а когда они бросились было на Сириуса в надежде сомкнуть на нем свои челюсти и вернуть себе прежнюю целостность дозой его незараженной крови, он за несколько секунд раскроил им черепа и отшвырнул их прочь. Он установил всеобщую коммуникацию со всей находящейся поблизости живностью, но получил в ответ только отзвуки их боли, возвращенной к нему через его эмпатию.

С каждым пружинистым шагом, сделанным Сириусом к тому месту у входа в логово ребячьей шайки, где теперь находился призрак, судьба становилась всё в меньшей мере предложением и всё в большей – обещанием. Это место осталось единственным в геометрии канализационной системы, не затронутым переменами. Кирпичи вокруг двери были деформированы даже сильнее, чем в других местах, они стали такими тонкими, что, казалось, могут в любой момент разломаться и обнажить под собой ткань холста, но дверь сохранилась в идеально правильном порядке, хотя само понятие «правильность» здесь было странным, настолько всеобъемлющим было искажение, являемое всем остальным миром.

На двери был замок, прежде Гэм открывал его с ловкостью, недоступной лапам Сириуса, владел он волшебством или нет, а призраки обычно не могут взаимодействовать с реалиями вещественного царства, но, когда пес приблизился к двери, раздался щелчок, и дверь отворилась внутрь сама по себе. Внутри он увидел ничуть не изменившуюся спиральную лестницу, которая вела вниз.

Призрак стал спускаться, хотя выходило это у него неубедительно, иногда он поднимался на дюйм-два выше поверхности, иногда его ноги, казалось, уходили в ступени.

Если бы призрак был материальным, когда Сириус начал спускаться рядом с ним, а потом обогнал его, проникнувшись неожиданным наставлением, полученным от мистического органа касательно того, в каком именно месте он должен находиться, то призрак был бы сбит с ног. А так он только замерцал немного, потом потускнел, но в остальном остался неизменным.

Сириус не стал заморачиваться – он пошел по комнатам. Двери он открывал, положив лапу на ручку, а потом надавив не нее. Он просматривал мебель, переворачивал приставные столики, поднимал ковры, уволакивал их с прежних мест.

В те времена, когда он приходил сюда с Натаном, здесь была одна дверь с набивной головой барана над ней, и эта дверь не открывалась, хотя Сириус и чувствовал какой-то ужас за ней. Теперь он знал, что именно туда он и должен попасть. По всему миру рябью разошлись волны, посланные тем, что находилось за дверью. Посредством событий, явленных из будущего, это нечто сообщало, где его искать. В груди у Сириуса вибрировало, словно там находился язык колокола, звонивший близ этого нечто во времени и пространстве.

После поворотов и ступенек Сириус наконец увидел дверь, которую искал. Он прыгнул на нее в надежде, что ему удастся расколоть полотно и снести дверь с петель, но дверь оказалась стальной, без единой доски, без малейшего тепла, которое исходит от дерева, одна неумолимая и начавшая ржаветь неподвижность веса и старого металла, покрашенного и прикрученного к предназначенному для него месту. Сириус шмыгнул носом и тяжело задышал, заскулил жалобно – если этот его скулеж услышал бы Анаксимандр, то немедленно прибежал бы к нему, но его приятель находился где-то далеко. И вместо Анаксимандра к нему подошел призрак. Он жестикулировал, произносил слова, но даже если они и несли какую-то информацию, то Сириус не понял ни слова.

Возможно, существовало какое-то волшебство, какое он мог бы совершить – порыться внутри и найти какой-нибудь нематериальный способ открытия замка с другой стороны, – но никакая собака с ее энтузиазмом и нуждами не похожа на человека. От собаки так просто не отделаешься, к тому же она не знает, что в комнату попасть можно только через дверь. Эти факты и природные склонности, до которых собаке еще нужно докопаться, объясняют, почему он скреб не дверь, а стену, в которую эта запертая дверь была вставлена; поначалу на пол полетели куски штукатурки, поднявшие облако пыли, за этим последовало падение рейки, защищающей стену от спинок стульев, потом щепки деревянной основы, на которую была наложена штукатурка, а затем посыпалась красноватая кирпичная пыль.

Это препятствие было первым, причинившим Сириусу физическую боль, но боль для бойцовской собаки не слишком большая помеха, и хотя кирпич стачивал его когти и ранил подушечки, он продолжал процарапывать его. Когда боль становилась невыносимой, он отдыхал, ударяя плечом о стену, сотрясал цемент между кирпичами, а потом снова принимался скрести когтями. Кирпич покрывался его кровью, но крепление его ослабевало, и в конечном счете часть стены обвалилась на пол кучей строительного мусора.