Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Соавторы: Билл Болдуин,Томаш Колодзейчак,Марта Уэллс,Марцин Гузек,Алекс Феби,Аркадий Саульский,Адам Пшехшта
сообщить о нарушении

Текущая страница: 180 (всего у книги 341 страниц)

Их унесли в корабельный карцер, но сначала забрали всё их оружие и инструменты, а потом потащили вниз по лестнице и заперли в специальной каюте.

Уходя, они заперли дверь.

Джайлс и Иоланта, узнав, что их распоряжения успешно выполнены, не очень обеспокоились потерей спасательной шлюпки и отправились на капитанский мостик. Там, наслаждаясь отсутствием нежелательных гостей, они стояли, вместе покручивали штурвал, другими руками обнимая друг друга за талии, изображая из себя капитанов.

– На Мекленбург! – воскликнул Джайлс, и, хотя Иоланта не разделяла его энтузиазма, начало пришлось ей по вкусу. Вот что нужно в браке: супруги, которые в трудных обстоятельствах выкладываются целиком.

Дети пришли в себя, моргая, на нижней палубе, в маленькой квадратной каюте без коек, с одним зарешеченным иллюминатором. Дашини была первой, потом Присси, последним, словно не желая прощаться со своим сном, шел Гэм. Еще не придя в себя и глаза не открыв, он принялся искать свои вещи и застонал, когда понял, что они исчезли.

У них в месте удара появилась шишка размером с яйцо, на голой коже, пока их волокли, появились царапины, а теперь в голове пульсировала боль. Корабль скрипел и раскачивался, волны ударяли в борт.

– Вот, – сказал Гэм, сев и осторожно трогая пальцем кромки шишки, – чем приходится платить, стоит немного расслабиться.

Присси поднялась и подошла к двери – дверь была тяжелая, а петли располагались снаружи. На дверь были прибиты полосы металла, чтобы не выломать, наверху было зарешеченное окошко, но слишком высоко – выглянуть в него она не могла. Она подпрыгнула и закричала: «Эй, там, выпустите нас!»

Никто не отозвался. Она попробовала задвижку – заперта. Без отмычки надежды отпереть у нее не было. Она подошла к Дашини и Гэму.

– Ну, что вы думаете? – спросила Дашини, которая, казалось, не придавала значения тому, что с ними случилось. – Присоединитесь ко мне?

Если она сказала это в шутку, то двое других ничего смешного в ее словах не нашли.

– Мы что, куда-то идем? – спросила Присси.

– Нет, пока не идем, – ответила Дашини, – я говорю, после того как выйдем.

Гэм сам подошел к двери. Он подпрыгнул, ухватился за стержни решетки, подтянулся на руках, чтобы выглянуть наружу.

– Ключей не видать, так что никуда мы отсюда не уйдем.

– Я бо́льшую часть своей жизни провела в запертой комнате, – ответила Дашини, когда Гэм спрыгнул. – Лучший способ выжить – это напоминать себе, что в один прекрасный день ты оттуда выйдешь. Рано, поздно – какая разница.

Присси, которая на самом деле и не думала, что пережила Дашини в Особняке Господина, сочла эти слова занятными, даже если Гэм, для которого на первом месте были практические нужды повседневности, не обратил на них внимания.

– Ну что ж, – сказала Присси, – тогда давай приступим.

– Приступим к чему? – спросила Дашини.

– Похоже, ты хочешь, чтобы мы отправились с тобой в Маларкои. Так что ты предлагаешь? Как ты собираешься убедить нас купиться на ту дьявольскую ловушку, что у тебя в загашнике?

Дашини отвернулась, щеки ее вспыхнули, она ничего не сказала.

На палубе началась какая-то суета, до них доносился звук канатов, трущихся о борт, звук расщепляющегося дерева. Гэм подошел к иллюминатору, потом к двери, но так ничего и не смог увидеть.

– Извини, – сказала Присси, положив руку на плечо Дашини. – Не хотела хамить. Просто расскажи, какая нам выгода присоединиться к тебе.

Рука девочки тяжело лежала на плече Дашини, теплая даже через ткань жакета.

– Просто я думаю, вы толком и не знаете, какой может быть жизнь, – сказала она.

Гэм грустно рассмеялся, но Присси села на доски пола рядом с Дашини.

– Так почему бы тебе не рассказать?

Дашини перевела взгляд с пальцев Присси на ее лицо. Она по-прежнему пытается хамить? Судя по ее выражению, вроде бы нет.

– Маларкои – он ничуть не похож на Мордью. Не знаю, что вам наговорили, могу только догадываться.

Гэм отошел от иллюминатора и сел рядом с девочками.

– Нам, Дашини, сказали, что Маларкои – вонючая дыра, а еще сказали, что твоя матушка, говоря не слишком красивым словом, ведьма. Но, к счастью для тебя, большей части того, что нам говорят, мы не верим, верно, Присси?

Присси покачала головой:

– Да, не верим. У каждого своя точка зрения, верно?

Для начала Дашини сказала, что Мордью был городом, принадлежащим одному человеку, Господину, и, хотя она не сказала детям ничего такого, чего бы они не знали, они внимательно слушали. Время от времени Гэм рассеянно поворачивал голову к иллюминатору, но всё время слушал. Мордью – грязный, безжалостный, темный, дождливый город, место улиц и работы, частных домов, место богатства и нищеты, насилия и пьянства, всё оно под контролем безразличного Господина, питающегося телом Бога. Маларкои в сравнении с Мордью – настоящий рай небесный. На самом деле Маларкои – множество ра́ев, настоящих ра́ев, и все они соединены Золотой Пирамидой и управляются ее матерью, Госпожой, богиней этих мест, специально сотворенных для ее многочисленного народа, все идеальны и вечны. Мать Дашини с помощью своего волшебства сотворила целые царства, идеальные во всех отношениях, и люди в них жили в вечном счастье. Ее город был раем, в котором одно царство покоится на другом, все получают всё, что хотят, вечно.

Дашини, рассказывая об этом, казалось, расцветает, перья ее волос распустились, как лепестки цветка, ее лицо в середине сияло, каждое слово несло убежденность ее радостных эмоций.

Она рассказала об огромных деревьях и драконьих стаях, об их боге Джапалуре, о древних лесах, охраняемых друидами, бесконечных эдемах, заколдованных дверях и частных раях. Она удивилась, когда, закончив рассказ, увидела, что ни на Гэма, ни на Присси ее описание Маларкои не произвело особого впечатления.

– Правда? – спросила Присси. – Слишком уж всё хорошо, чтобы быть правдой, вот что я сказала бы. А ты что думаешь, Гэм?

Гэм ковырял в зубах.

– Тебе нужно чуток приубавить, Дашини. Чтобы было достовернее, если хочешь подцепить кого-нибудь на этот крючок.

– Это всё правда! – Она переводила глаза с одного на другого, но они только сочувственно улыбались.

– Две детали, – сказал Гэм. – Во-первых: твоя мать мертва, верно? Ее убил Натан, так?

– Да, – сказала Присси. – И во-вторых: если там всё так дьявольски хорошо, то что ты здесь делаешь? Разве ты не должна быть в раю небесном вместе со всеми остальными?

– Как раз то, что я собиралась добавить, Присси. И в-третьих, это совершенно не звучит правдиво, так? Напротив, это звучит, как куча старого вздора, которую может плести человек, если хочет убедить двух других, что им следует пойти с ним, а не отправляться незнамо куда, чтобы стать пиратами или кем там еще.

Присси собиралась сказать, что «стать пиратами» тоже звучит как старый вздор, но откуда-то сзади на корабль обрушился удар грома. Гэм и Присси быстро и бесшумно вскочили на ноги и встали по две стороны двери. Увидев, что Дашини не торопится и двигается довольно шумно, Гэм притянул ее к себе, чтобы она встала рядом с ним, приложил указательный палец свободной руки к губам.

Дашини проигнорировала его.

– Вы чувствуете этот запах? – спросила она.

Гэм раздраженно и взволнованно прижал ладонь к ее рту, словно она была новым членом в его шайке, слишком глупым, чтобы знать, когда нужно хранить молчание. Дашини укусила его, и он был вынужден убрать руку.

– Сандаловое дерево, – прошипела она. – Это знак волшебства моей матери.

Присси и Гэм втянули носами воздух, он был густым и теплым, слегка приправленным запахом, им обоим незнакомым.

– И что? – сказал Гэм.

Дашини улыбнулась.

– Имей веру, – прошептала она.

Присси и Гэм нахмурились – эти слова ничего для них не значили, – но тут из коридора донесся приглушенный звук удара, оборвавшийся крик, а потом они, все трое, услышали чьи-то тихие шаги, направляющиеся к двери, скользящие по древесине пола.

Доски, из которых собрали дверь, были укреплены металлом для большей безопасности, но дерево и металл изнашиваются по-разному, а потому между двумя досками образовался зазор. Присси указала на это Гэму, и он тут же им воспользовался, приникнув глазом к щели.

Когда он выпрямился, лицо его стало белым-бело. Присси потянулась к нему, ухватила его запястье, проговорила беззвучно:

– Что случилось?

– Анатоль, – так же беззвучно ответил он.

Присси, не в силах сдержаться, охнула.

Гэму помогло бы, если бы он в этот момент мог ясно мыслить, но иногда тело противится этому. Когда ему в голову приходили мысли о Двух Джо, об их падении, у него находились способы прогнать эти мысли, унять дрожь в руках, запретить воспоминаниям приходить ему в глаза, успокаивать себя. Но Гэм знал, что эти способы справляться с мыслями скоротечны. Можно положить крышку на кастрюлю с кипящей водой, но крышку в конечном счете скинет с кастрюли, и теперь вся его дрожь, все воспоминания, все страхи брызнули в него кипятком, когда он увидел лицо Анатоля.

Это был Анатоль, один из ассасинов Пэджа, это он стоял и кивал, когда Пэдж грозил пропустить Присси через мясорубку. Это был Анатоль, который улыбался, когда Пэдж говорил, что единственный способ избежать осуществления его угрозы – это позволить Двум Джо упасть. Когда Гэм сказал «нет», когда он умолял не трогать Присси, именно Анатоль взял мясницкий нож и повернулся к выходу, словно собираясь отправиться на поиски Присси, а потом показать Гэму, как он это сделал.

Теперь Анатоль стоял за дверью и явно хотел увидеть, что происходит внутри, а Присси была рядом, в нескольких дюймах от него.

Гэму пошло бы на пользу, если бы он научился избавляться от дрожи в руках, прогонять образы Двух Джо, когда они являлись ему, быть в состоянии думать.

К сожалению, подобные дела не решаются таким образом.

Анатоль начал отбивать какой-то ритм по двери. Это не был стук: стук не продолжается так долго и не бывает таким тихим. Потом он спел простенькую песню:

 
Я убийца, я убиваю людей,
Я из земли Матери, остальное – пустое,
Добычу недолго искать мне теперь,
Убивая, я доказываю, чего я сто́ю,
Карта и список, нож и отрава,
Заберу твою жизнь – имею право,
Покоришься печали и сделаешь, как скажу, —
До завтра твои друзья доживут.
 

У него был очень красивый голос, но сосредоточиться на этом факте было трудно. Трое детей в каюте переглянулись, их глаза были широко раскрыты от страха.

– Эй, там, привет! – сказал Анатоль.

И Присси, и Гэм зашикали, но даже Дашини знала, что отвечать нельзя, верит она в магию своей матери или нет.

– Поскольку мы в прошлом коллеги, господин Хэллидей, – продолжил он, вставляя ключ в скважину, – я расскажу вам, в чем смысл моей песни, хотя обычно я не затрудняю себя такими объяснениями. Наш общий знакомый Мистер Пэдж, теперь покойный, проводил долгосрочную политику – использовал меня и других своих ассасинов, чтобы убить его убийцу или убийц.

Дети отступили от двери, чтобы быть как можно дальше от этого человека.

– Нам дали волшебный список людей, виноватых в смерти Пэджа, и волшебную карту, с помощью которой я могу их найти, и волшебную подмогу Матери Мордью, богини ассасинов, чтобы побыстрее доставить нас сюда. Твое имя, Гэм, есть в этом списке, карта показывает, что ты здесь, и Мать доставила меня сюда к тебе. Если ты сам себя прикончишь и тем самым избавишь меня от этой трудности, то я в ответ пощажу тех девиц, что находятся там с тобой. Я думаю, ты согласишься, что это очень щедрое предложение.

Трое за дверью переглянулись, не зная, что им делать.

Анатоль снова принялся стучать в дверь, спел свою песню, слова которой обрели больше смысла по сравнению с первым исполнением, но песня, как и в первый раз, не показалась им особенно приятной.

Судя по виду Гэма, он собирался сделать то, что ему сказали, он всегда легко поддавался на убеждение словами, когда они исходили от Пэджа и его наемников, но Присси была из другого теста. Она провела пальцем по горлу, высунула язык и показала на Гэма, потом на Дашини. После этого она начала тихонько рыдать.

Дашини не знала, что ей делать, но Гэм знал. Он выбрал место, где его трудно было увидеть сразу, без слов лег там на живот, расположил конечности под неестественными углами, опустил нижнюю челюсть.

Присси взволнованно показала на него, потом на Дашини, теперь она плакала громче.

Дашини наконец поняла, что к чему, и легла на Гэма. Присси приступила к исполнению трюка, который назывался «Смоллетт» – по имени автора историй, прочитанных Гэмом в клубном доме. Сквозь очень убедительные слезы ручьем она пробормотала: «Слишком поздно. Ты опоздал».

Анатоль замер, потом повернул ключ в замке.

– Это ты, Присси? – сказал он, открыв дверь, за которой – какая удача! – сразу же увидел Присси, она сидела на корточках и рыдала, закрывая собой Дашини и Гэма, изображающих мертвецов.

Присси вскочила, Анатоль подался назад, но она не бросилась на него с кулаками, она только с рыданиями обхватила его за шею.

– Они проломили себе головы! – пробормотала она под слезы. – Они всё так и сделали! – снова и снова повторяла она, с каждым разом всё тише и тише, ее мышцы расслабились, одна ее рука упала с шеи Анатоля, и тому пришлось придержать Присси, чтобы она не увлекла его за собой на пыльный пол.

Ассасин огляделся, увидел руку Гэма, палец, попавший под открытую дверь.

Присси рыдала и рыдала, ее обильные слезы намочили пиджак Анатоля, а потому он снял ее руку со своего плеча и опустил на пол, где она свернулась в клубок, уничтоженная своими несчастьями.

Ассасинов так просто не провести, но, с другой стороны, они всего лишь люди, и любой может решить, что плачущий ребенок не представляет реальной угрозы. Анатоль шагнул к двери, чтобы закрыть ее и увидеть то, что, как он думал, будет телом Гэма. Это дало Присси необходимые полсекунды. Она немногим ранее во время своих рыданий свободной рукой вытащила нож Анатоля из-под его ремня, а теперь вскочила на ноги и приставила лезвие к его ребрам.

– А теперь давай без резких движений, – сказала Присси. – Опустись на колени.

Гэм не без труда скинул с себя тело Дашини.

– Не убивай его! – прокричал он. – На нем наверняка ловушка.

Анатоль рухнул на колени, как ему и было сказано, но выражение его лица было спокойным, хладнокровным.

– Очень мудро, господин Хэллидей, – сказал он и начал насвистывать мелодию песни, которую пропел раньше.

Гэм снял с Анатоля его тонкий ремень, а Присси этим ремнем связала руки за спиной ассасина кандальным узлом – этому ее научила сестра. Потом Гэм осторожно принялся снимать с Анатоля оружие – спрятанное и нет. Он извлек из кобуры короткоствольный пистолет и оставил его себе, тогда как всё остальное выкинул через открытый иллюминатор.

– А что за ловушка? – спросила Дашини. – Какой-нибудь ядовитый газ в пакете?

Анатоль поморщился.

– Нити, которые взорвутся, вшиты в пиджак. Газ в пакете – штука ненадежная, в особенности, когда ветрено.

Гэм с еще большей осторожностью залез в карман пиджака Анатоля. Обнаружил в нем два клочка бумаги. Оба пустые.

– Волшебное письмо – не для всех глаз, – сказал Анатоль. – Мое предложение остается в силе, Гэм. Покончи с собой – и я пощажу девочек.

Дашини ничуть не понравилось то зависимое предложение, которое ей отводилось в предложенной ассасином сделке, она нанесла Анатолю удар в бок, и вероятность взрыва ее не остановила.

– Кто тебя прислал? Моя мать? Ты должен вот что понять: ты здесь только ради меня. Она внедрила тебя на корабль, чтобы вытащить меня из этой тюрьмы, именно это ты и сделал. Заприте его здесь, и сматываемся отсюда.

Гэм кивнул, но не двинулся с места.

– Вы здесь все пришли за моей головой?

Анатоль улыбнулся, и его улыбка была равносильна ответу «да».

Гэм продолжал молча стоять, пока Присси не взяла его за руку и не вывела из каюты, а потом заперла дверь.

Весь корабль был украшен телами. Если некоторые из ассасинов имеют высокую квалификацию и убивают эффективно и неброско – снарядами, прилетающими издалека, подушкой на лицо спящему, подстроенным несчастным случаем, – то у Анатоля была репутация любителя вишенки на торте; кроме своего певческого голоса он был известен еще умением работать в тесном контакте с жертвами. Членов экипажа он удавил, чтобы не шумели, но Джайлса и Иоланту он обезглавил мечом там, где они стояли – у штурвала. Их руки всё еще сжимали рулевые спицы, на полу стояли их головы, и по выражению их лиц было видно: они вряд ли поняли, что с ними случилось.

Между ними находился меч Анатоля, воткнутый острием в палубу, при этом он тикал, как метроном, эфес раскачивался по воле волн.

Гэм вытащил из пола меч и бросил его за борт – меч упал в воду, подняв брызги, и скрылся, уйдя на дно.

– Если они все идут за мной, то мне конец, – сказал он.

Дашини отрицательно покачала головой.

– Разве я тебе не сказала: имей веру? Моя мать прислала его сюда, чтобы помочь мне.

Гэм показал на тела повсюду вокруг.

– Этим ребятам он сильно помог, да? Мы – не ты, даже если ты и права.

Присси не могла смотреть на обезглавленных аристократов, но и отвернуться от них было недостаточно, чтобы успокоиться. Она положила руки на плечи Гэма и посмотрела ему прямо в глаза – это был способ проявить внимание, но еще и не видеть ужасов вокруг.

– Всё будет хорошо, – сказала она, но ее голос звучал не слишком убедительно.

– Небезопасно находиться с ней рядом. – Гэм попятился от Дашини, попытался увлечь за собой Присси.

Но Присси не поддалась.

– Если ассасисны Пэджа идут за тобой, – сказала она, – то рядом с тобой тоже небезопасно.

– Пирамида – безопасное место, – сказала Дашини. Она оторвала пальцы мертвецов от штурвала, и они как попало рухнули на палубу. Когда это препятствие было устранено, Дашини направила корабль к далекому берегу, только что появившемуся на горизонте. – Никто не сможет добраться до нас, когда мы будем на Пирамиде.

Гэм не поверил ей, но другого выхода у них не было.

VI
Ее заступник, часть вторая

Дождь прошел, тучи рассеялись, поверхность моря больше не вибрировала от избытка волшебства. Сириус плыл почти в изнеможении, а ввиду отсутствия непосредственных угроз, которые были характерны для предыдущей фазы активности – во время которой собака жила очень быстро, – он замедлил свое мировосприятие в достаточной мере, чтобы мистическим способом контактировать с существами, его окружавшими.

В том, как время движется для разных животных, есть некоторые различия. Это не совсем правило, но почти: чем мельче животное, тем оно быстрее, чем крупнее – тем медленнее, иными словами, для самых маленьких живых существ мир движется гораздо медленнее по сравнению с тем, что они чувствуют, а вот для очень больших существ мир движется значительно быстрее. Это может объяснить, почему мошка живет всего один день, а кит может прожить несколько десятилетий.

С учетом сказанного нужно отметить, что существует нечто близкое к понятию «обычная скорость» для коммуникации, и именно в таком темпе теперь вышел на связь Сириус. Это позволило ему мысленно представиться тем, кто находился вокруг него, при этом сделать это представление не чрезмерно компактным или коротким, чтобы его личность могла стать узнаваемой, но и не чрезмерно растянутым.

Сириус набрал в грудь побольше воздуха – это его действие не слишком походило на вздох – и обратился из своего разума к рыбам и птицам вокруг. Как уже было установлено, Сириус не мыслил словами в той мере, в какой мог мыслить образами, да и животные не понимали ни слов, ни рациональных мыслей, но это не означает, что они не обменивались смыслами – напротив, очень даже обменивались. Собака, владеющая речью в такой мере, в какой ею владел Анаксимандр, могла передать смысл достаточно высокой сложности на человеческом языке, даже вложив в свои слова некоторую гибкость и вольности.

Рыбы и птицы указали ему, где можно в достаточном количестве найти плавающие обломки корабля Господина, чтобы отдохнуть на них, и в ответ на вежливую просьбу обитавшие на морском дне существа, где он недавно был, разведали местность и дали ему понять, что там лежит отрубленный человеческий палец. Он спросил, не могут ли они доставить ему этот палец, но большинство морских существ не ограничены нормами этики, и, обнаружив, что палец, вероятно, может содержать питательные вещества, устрица прибрала его к себе в раковину и закрылась, намереваясь поглотить его со временем, а потому проигнорировала важную просьбу Сириуса, а вскоре эта устрица вступила в смертельную схватку за ее добычу со вторгшимся на чужую территорию осьминогом, в схватку, в которой ни одна из сторон не желала уступать.

Всё это вскоре обрело несколько схоластический характер, но тут, к удивлению Сириуса, палец по собственному почину вступил с ним в контакт, так как в нем неожиданно оказались экстракты как устрицы, так и осьминога. Сказать пальцу было нечего, кроме одного: он нуждался в темноте, после этого он погрузился в молчание, обычно свойственное бессолнечному морскому дну, найдя трещину в камне и укрывшись в ней.

Из короткого контакта с пальцем и из сигналов, полученных от него мистическим органом, Сириус понял, что этот отрезанный палец принадлежит отцу Натана, а теперь, благодаря его прежней принадлежности к богам – поскольку его владелец убил первоначального Бога, чтобы присвоить его титул себе, – явился живым в виде гибрида устрицы с осьминогом, наделенного властью холста, и с будущим, которое будет изобиловать происшествиями и приключениями.

Ничто из этого, казалось, не имело отношения к насущным событиям, а потому Сириус направил свое внимание на тот факт, что обломки корабля, на которых он находился, определенно несло в открытое море, а не к берегу, где находится Мордью. Теперь у него было время посмотреть на город, дымящийся и рокочущий на горизонте, выпускающий пар, как проломленный двигатель – вода попадала на горячие угли и посылала в мир опасные фонтаны перегретой жидкости и газа.

Корабли всех типов и размеров рассекали воды моря, и Сириус хорошо чуял запахи их грузов – бекона и угля, свинца и табака – а также запахи экипажей: страха, возбуждения, пьянства. Всё несло на себе следы огня – паруса, доски и бочки. И сильную вонь дыма.

Все спешили покинуть город.

Плывя, он услышал, как ему показалось, очень далекий вой собачьей суки из разрушенного города. Она словно плакала от радости победы, упивалась разрушением, словно была врагом этому месту и собственной властью вызвала его разрушение. Сириус повернул голову сначала в одну, потом в другую сторону, прислушался, но ветер, задувавший над волнами, скрыл сучий голос. К тому же его внимание отвлекло кое-что, находящееся поближе.

В воздухе над поверхностью воды, прямо перед ним, возник очень пожилой призрак, видимый глазу и мистическому органу. Глаза воспринимали его как горбатого и элегантно одетого старика, его десны усердно терлись одна о другу, произносили что-то, а он усиливал, взволнованно и многократно указывая на Мордью ревматическим указательным пальцем. Мистический же орган воспринимал некий волшебный огрызок приблизительно человеческих размеров, то увеличивающийся, то втягивающийся в себя, перемещающийся то назад, то вперед во времени, и всё это на манер, знакомый Сириусу – манер вмешательства холста, это вмешательство вызывало у него крик боли и раздражения, эта реакция была выбрана Господином для того, чтобы Сириус в таких ситуациях всегда искал облегчения и отправлялся к той персоне, которая в силах ему помочь. Эта персона, Господин, теперь отсутствовала, а то время, когда Господин ценил Сириуса, давно прошло, так что Сириус был предоставлен на милость собственным страданиям.

Поначалу Сириус пытался обрести покой, лая на призрак и сердито глядя на него – обычно эти приемы весьма успешно прогоняли от него живых существ, – но призрака это ничуть не напугало. Он не удалялся, напротив, он только приближался, всё сильнее понукал Сириуса и направлял непременно в сторону Морской Стены вдалеке. Сириус, который вдруг не сумел преодолеть свою природную раздражительность, спрыгнул с плота обломков и нырнул в сторону призрака. Призрака это тоже не испугало, а скорее порадовало, но в любом случае он сдвинулся в сторону – в ту сторону, в какую хотел направить Сириуса, после чего снова принялся настойчиво указывать на Стену.

В этом направлении чуть погодя и поплыл пес, но не по требованию призрака – этому Сириус, наоборот, хотел воспротивиться, – а потому, что ему так или иначе именно туда и надо было.

Выбор у него был небогатый: или плыть на Мордью, или утонуть.

Когда море работает против тебя своими потоками и приливами, очень трудно плыть в нужную тебе сторону, и морские птицы мешают тебе – беспокоят своим пикированием, относятся к твоим ушам и спине, как к добыче, и всё это время каркают, испускают пронзительные крики и гадят тебе на голову. А еще есть усталость, есть холод и постоянная угроза глотнуть воды. Сириус стойко переносил все эти страдания, но все те часы, что он провел, работая лапами, ничуть не приблизили его к земле.

Он, конечно, был псом-волшебником, но даже у волшебников есть предел, и он неуклонно приближался к нему.

Издалека до него снова донесся сучий вой. Она, казалось, зовет его, как сирена, ее завывания были одновременно подбадривающими и воодушевляющими, призывая его приложить еще силы, которые он в себе не чувствовал, но которые каким-то образом всё еще были.

Он греб из последних сил, хотя бы морду удерживая над водой, и когда собачий вой смолк, Сириус почувствовал неожиданный приток энергии холста, который поднял дно к его ногам, подтолкнул его благодарно вверх, подбросил в воздух. Всё это внезапно прекратилось, а то, что прежде было горизонтальным и лежало под водой, теперь стало уходящим к небу крутым склоном под его ногами.

Из ниоткуда появилась гора, сотворенная из морского дна, и ее вершина скрывалась за облаками. Несколько мгновений Сириус наслаждался твердой землей у него под ногами и возможностью не плыть; да, земля была влажная, глинистая, но при этом достаточно крепкая, а потому его ноги в данный момент ощущали ее гораздо лучше, чем жидкую воду.

Эта новая земля устремлялась к облакам, словно кто-то на небесах ухватил некое место в центре Мордью и теперь тащил его вверх, так повар стягивает сгустившуюся пенку с остывшей подливки, чтобы бросить ее голодной и внимательно наблюдающей за ним собаке, которая, часто дыша, ждет у плиты с открытой пастью. Но Мордью не был брошен вниз, как пенка собаке, он остался твердым, коричневым, крутым в своем центре и плавным в том месте, где он встречался с поверхностью воды.

И снова он увидел призрака, который, не вполне понимая, что происходит, стоял теперь перпендикулярно поверхности этой новой кривой, образуя с ней невероятный угол. Его понукания и указания приобрели комический оттенок, поскольку он, видимо, не чувствовал изменений, которые претерпел ландшафт. Призрак – чужое существо в материальных царствах, и от него не следует ожидать инстинктивного подчинения действующим здесь физическим законам, естественного для живого человека. Призрак скорее уж станет постепенно вспоминать, что он делал перед смертью, и повторит здесь. Всё то время, которое потребовалось ему, чтобы вызвать воспоминание, потом время на то, чтобы прийти к более или менее точному выводу относительно того, как он повел бы себя в данном случае, если бы был жив – на всё это ушло несколько секунд – призрак продолжал стоять всё под тем же невероятным углом к поверхности. Потом он сориентировался на местности, и теперь, указывая направление, он показывал не на водный простор, который нужно пересечь, а на место наверху новообразованной горы за Морской Стеной, которая по длине осталась такой же, какой была прежде, но постепенно разрушалась и обломками падала с горы.

Потом, как удар черного стеклянного хлыста, появилась новая Стеклянная Дорога, обвилась вокруг горы, затвердела на месте. Она была прочнее привязана к земле, ровнее и волшебнее, чем прежняя, хотя ни Сириус, ни призрак не уделили ей особого внимания.

Сириус умел довольно точно определять расстояния, как это свойственно многим животным, его не интересовали кирпичи, которые только что были Стеной, поскольку до них всё еще было далеко, его интересовало то направление, куда указывал призрак.

Собаки, даже не имеющие мистического органа, составляют для себя в уме схему восприятия, которая сочетает элементы памяти с визуальными, слуховыми и обонятельными деталями, и каждый тип чувственного материала дополняет все другие. На схеме может присутствовать дерево, на которое собака мочится, обходя свою территорию. Это дерево будет иметь определенный вид, будет поскрипывать и пахнуть мочой того, кто мочился на него, обладая при этом своим собственным естественным запахом. Собака запоминает это дерево, поскольку оно является объектом интереса, который она выискивает каждый день, отправившись на прогулку. Если собака либо увидит, либо услышит, либо запомнит это дерево, то на карте в собачьей голове оно присоединится ко всем другим местам и объектам интереса в единой сети событий такого типа, и эти события, все вкупе, синестетически составят в голове собаки мир в миниатюре и образуют нечто такое, чем можно манипулировать и что можно вызывать по требованию изнутри.

Какая-нибудь собака, используя не слова, а чувства, может задать вопрос этой карте: «А где тот пес, который вчера полил этим необыкновенно зловонным выделением то дерево?» И если тот пес присутствует и может быть обнюхан, то собаке, задавшей вопрос, будет ясно, где в той миниатюрной репрезентации тот пес мог находиться. Это позволит ей отправиться в нужное место в материальном мире для выполнения своих собачьих дел.

Конечно, это всего лишь метафора о переживании чувства, которым обделен человек, но тем не менее.

Пока он плыл по морю – которое было таким буйным и непостоянным, что даже инстинктивную картографию делало, по меньшей мере на поверхности, бессмысленной, – ему это не требовалось, но эта карта теперь показывала, где находятся те или иные предметы и как они выглядят, она звучала и пахла правильно. Она соединяла это с воспоминаниями о конкретном времени, когда он находился в данном месте, и Сириус знал, что место, на которое указывал призрак, было тайным логовом, в котором время от времени скрывались Натан и его друзья и в котором Сириус встречал этих призраков прежде.

Тогда он пытался кусать их от злости и разочарования, и в поведении этого призрака Сириус не видел ничего такого, что могло бы убедить его в том, что сейчас не оправдан тот же порядок действий. Однако воспоминание о том прежнем посещении и всё еще, как казалось Сириусу, его действующие служебные обязательства перед Натаном означали, что в это место – которое Натан посещал и где мог появиться снова, – как казалось псу, стоит пойти, и призрак, видимо, именно туда и ведет его. Он погасил в себе желание разрушить материальное присутствие призрака, третируя его образ, а вместо этого бегом бросился догонять его, но призрак всё время выдерживал точное расстояние между ними и не позволял ему ни приблизиться, ни отстать, с какой бы скоростью Сириус ни гнался за ним.