Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

– Ну и представление ты устроил.

Натан не поднимал глаз. Парта; ее зернистая текстура была слишком близко, чтобы сфокусировать на ней взгляд, но его голова отказывалась подниматься.

– Они были последними из своего вида, – сказал Господин. – Ты знал об этом?

Натан слышал, но даже не качнул головой. Отрицание было там, в его мыслях, он его чувствовал, но оно никак не могло передаться телу. Сопротивление было слишком велико; тело было чересчур тяжелым, чтобы это стало возможным.

– Я обладаю множеством умений, Натан, и значительной силой, но даже я не могу вернуть их обратно. Древние знания упоминают методы, с помощью которых, если у тебя есть кость или ее отпечаток в камне, есть и возможность, спустя годы работы, дойти до такого момента, когда воссозданное животное сможет дать потомство, родив подобного себе детеныша, но для этого нужна хотя бы кость!

Даже слезы не текли – настолько он загустел, настолько плотным стало все вокруг.

– Ничего не осталось, кроме пепла!.. С другой стороны, это были только животные, а, Натан? В общем-то, ничего особенного. Любопытные пустячки. Бесполезные твари. Диковинные остатки ушедшей эпохи. Видимо, так ты думал, когда оставил мой кров и сошел туда вниз?

Господин ошибался: Натан вообще не думал. Он мог только чувствовать – после того как увидел воссозданное на сцене предательство.

– В этом есть некая истина. Животные… Что они такое? Они не могут говорить – по крайней мере, без приложения значительных затрат и усилий. Они не думают – во всяком случае, не думают ни о чем значительном. Они не могут ничего создавать. Не так ли? С какой стати тебе противиться, если у тебя возникло желание их уничтожить? Почему тебя должно заботить, если их больше не станет? Разве не таков закон среди животных: слабые погибают от рук сильных, верно? Пожалуй… пожалуй…

Звук шагов (деревянные каблуки по деревянному полу), удаляющихся в глубину комнаты, где Господин держал свое оборудование, накрытое льняными простынями, чтобы уберечь от пыли. Звяканье стеклянных трубок, скрип несмазанного винта настольных тисков… Потом шаги возвратились.

– Ну и шумиха. Ну и переполох. Торговцы жаждут крови. Еще бы, такие ценные звери! И что с того? Если бы эти глупцы имели хоть какое-то представление, насколько просто делать золото, которого они так жаждут! Простейший процесс. У меня внизу, в Подполе, стоит дюжина машин – они выдают его фунтами! Но мы-то с тобой знаем об этом, не так ли? Мы знаем… Что нам до того, что эти люди оплакивают свои потерянные ценности? Мы превыше этого, верно? Ты и я.

Больше он не отходил. Он стоял так близко, что Натан мог чувствовать его тепло сквозь рубашку. Его дыхание шевелило пушок на Натановой шее – мягкие, влажные выдохи… Натан не поднимал головы, боясь прикоснуться к нему.

– Ты особенный, Натан. Даже еще больше, чем твой отец. Но, должно быть, ты и сам это чувствовал? Испытывал раздражение из-за узости его кругозора? Разве это не недостаток – неспособность действовать? Я не говорю «слабость» (он не был слабым, мы оба это знаем), но все же – не иметь сил избрать другой путь? Самопожертвование – вещь благородная (по крайней мере, так говорят), но если оно не нужно? Если твоя жертва отражается на тех, кто тебя окружает? В таком случае это нечто другое. Страдание, как и наслаждение, может быть соблазном; а если в страдании нет необходимости, разве мы не вправе сказать, что те, кто его избирает для себя, кто позволяет другим страдать рядом с собой, что они совершили ошибку? Или, возможно, что у них не хватило проницательности увидеть, что существуют и другие пути?

Он отступил на шаг, и теперь, когда давление его близости ослабло, Натан смог поднять голову. День был ясным и солнечным. Натан сделал глубокий вдох.

Некоторые решения даются с трудом, другие ты принимаешь, потому что альтернативы немыслимы; но иногда решения приходят сами собой. Мир принимает такую форму, при которой лишь один путь выглядит верным, находится в согласии с окружающими вещами и с тобой. Натан избрал следовать одному пути. Он избрал идти вперед, чтобы увидеть, куда этот путь приведет, – не думая о том, как будет выглядеть это место, не вступая в противоречия с другими путями, но зная, что возвращаться назад не имеет смысла.

Когда он повернулся, Господин стоял перед ним без сюртука, протягивая руку.

Натан взял ее. Ладонь Господина была жесткой от зарубцевавшихся шрамов, и Натан ощутил Зуд в собственной ране от прикосновения к ним.

Этой ночью облака были особенно низкими и темными; они висели так близко к земле, что Натан пригибал голову под их массой, словно они могли опуститься еще ниже и раздавить его. Луны не было и в помине; местность освещал лишь тот свет, что просачивался снизу, из Торгового конца, окрашивая нижнюю границу облаков едва заметным оранжевым отблеском.

Господин положил ладонь Натану на плечо. Она покоилась там, словно охотничий сокол на шесте, тяжелая и полная угрозы; но вроде бы они были союзниками, по крайней мере на данный момент. Над другим его плечом появилась вторая рука Господина, указывающая куда-то в темноту:

– Вот откуда все это приходит, Натан. Видишь?

– Но там ведь ничего нет…

– О это не так, уверяю тебя!

Господин наклонился к нему и что-то прошептал. Натан не расслышал слов – или, может быть, расслышал, но они были незнакомы его уму и ускользнули прежде, чем он смог уловить их значение. Впрочем, что бы они ни значили, их действие было несомненным и немедленным: как будто тучи расступились и перед его глазами появилась зрительная линза. То, что находилось где-то вдали, внезапно стало настолько близким, насколько этого хотелось Натану. От него требовалось только сосредоточить на чем-нибудь свое внимание – и оно оказывалось прямо перед ним в мельчайших подробностях.

– А теперь видишь?

Теперь он видел. За пределами Морской стены простиралась гладь моря – непрестанно вздымающаяся, колышущаяся, не знающая покоя масса. Многие лиги спустя она встречалась с белыми меловыми утесами, за которыми, серые в ночи, но оттого не менее явственные, расстилались бесконечные поля травы, окаймленные дубравами, и дальше – пологий склон долины. Позади всего этого возвышалась большая пирамида, неровно сложенная и имевшая неопрятный вид. От нее сочился колеблющийся свет, лишь слегка окрашивавший окрестные земли, но сиявший золотом внутри.

– Маларкои!

Господин убрал руку. Натан моргнул – тучи вернулись на свое место, и тяжесть ночи навалилась на него сильнее прежнего.

– Мы с тобой обладаем силой, – продолжал Господин. – У Госпожи она тоже есть. Поскольку в тебе она ничем не сдерживается, поскольку ты никогда не учился ее контролировать, поскольку твой отец лишил тебя помощников и машин, полагающихся тебе по праву рождения, она пылает в твоем сердце, в небе над твоей головой, жжет сквозь твои ладони. Моя же сила вложена в город, который ты видишь вокруг: в механизмы Подпола, в Стеклянную дорогу, в жаберников, в Беллоуза – во все, что здесь есть, в каждого мужчину и каждую женщину. Главным образом эта сила направлена на защиту нас всех от действий Госпожи. На это тратится огромная часть моих ресурсов – каждый день и каждую ночь, в ущерб всем и всему, что есть в городе. В ущерб тебе, Натан.

Он обошел Натана и встал к нему лицом, и внезапно мальчик почувствовал в нем некую мягкость, теплоту, заботливое намерение, которого не ощущал прежде.

– Вот почему я не имел возможности сам заниматься твоим образованием. Я живу в большом напряжении, Натан. Впрочем, скоро ты увидишь сам.

Господин повернулся лицом к Маларкои: невидимому, но плотному присутствию где-то вдали, навалившемуся тяжелым грузом на весь мир. Натан поглядел в том же направлении и сосредоточился, но ничего не увидел.

– Они приближаются, – проговорил Господин.

Что это звучало в его голосе – неужели страх? Скрытый, но недостаточно искусно?

Натан услышал их прежде, чем увидел.

– Что ты видишь?

– Ничего. Но я слышу шум крыльев.

– Да. Я позволю им приблизиться настолько, чтобы ты смог их разглядеть, хотя это может быть опасно. Они предназначены для того, чтобы разрушить мою работу. Они попытаются напасть на город и уничтожить его население… Теперь ты их видишь?

– Нет.

Хлопанье крыльев было словно ураган, словно грохот валов, разбивающихся о Морскую стену. Натану доводилось слышать его прежде, на фоне обычного шума штормов, налетающих на прибрежные камни, пока он лежал в своей лачуге, на фоне отцовского кашля, а еще скрипа и пыхтения, доносившихся от материнской постели. Ему никогда не приходило в голову отделять этот звук от других: это был всего лишь еще один бессмысленный шум среди прочих. Однако он нес в себе опасность.

– А теперь?

– Нет.

Впрочем… Что это было? Красный отсвет в облаках, словно от закатного солнца, – кровавый мазок, размытый и бледный, но все больше растущий и набирающий цвет.

– Я бы не стал подпускать их так близко, не организовав защиту, но ты должен понять, Натан! Они призваны уничтожить нас всех. И тебя тоже.

– Я их вижу!

Они нахлынули внезапно. Их стая колыхалась, вращалась, роилась, словно туча гигантских огненно-красных скворцов – пернатые и крылатые, с тонкими черными руками, с когтистыми, ищущими пальцами. Их глаза были мертвы, взгляды устремлены исключительно на Господина, так что, даже когда стая перемещалась в ту или другую сторону – согласованно, но как бы наугад, будто уклоняясь от ответного удара, – их внимание ни на секунду не отрывалось от него.

Грохот их крыльев был полон ненависти.

– Да их здесь тысячи! – вскричал Натан.

– Сотни тысяч. Гораздо больше, чем обычно добирается до Морской стены. Я обращаю свои усилия на благополучие Мордью, она же создает этих тварей – и других, гораздо худших, – чтобы досаждать нам.

Внутри Натана разгорался Зуд. Теперь он был совершенно явственным.

– Они близко, Натан! Слишком близко!

Стая опустилась ниже, к самым верхушкам морских валов; настолько низко, что время от времени какая-нибудь из птиц задевала гребень, и тогда над пучиной вздымался фонтан пара, птица теряла скорость, чернела и принималась молотить крыльями по воде.

Они были уже рядом с Морской стеной.

– Теперь, Натан, ты понимаешь, что от тебя требуется?

От их света море стало кроваво-красным; позади них вздымался густой туман, бурлящий и расходящийся волнами. Птицы набросились на древнюю кладку, пытаясь довершить то, что никогда не удавалось морю: пробить ограду при помощи огня.

– Понимаю.

Еще прежде, чем это слово сорвалось с его губ, Господин оказался за его плечом.

– Вот, возьми. – Он сунул в руку Натана кинжал, втиснул в рану на его ладони и согнул Натановы пальцы вокруг рукоятки. – Это оружие принадлежало твоему отцу. Он сам сделал его в молодости. В нем содержится заклинание «Опровержение льдом». Никто, кроме тебя, не может им воспользоваться.

Натан поглядел на нож в своей руке. Рукоять украшали руны и осколки сапфиров, раскрошенных и выложенных мозаичными узорами, но клинок был тусклым и выщербленным. Ум Натана ничего не ощутил при взгляде на оружие, но его рана страстно желала его, Зуд приветствовал его как старого знакомого, а Искра исполнилась такого ликования, что у Натана застучали зубы и скрутило живот, так что спустя короткое время он уже не мог вдохнуть.

– Они на Морской стене!

Когда птицы посыпались на Морскую стену, Натан смог оценить их размеры. Они были огромными, с лошадей, тридцати ладоней в холке; их крылья были словно полотнища торговых шатров и ярко пылали.

Первые удары могли не иметь большого значения (пустяки, случайности), но чем дальше, тем больше нарастала в нем боль, все сильнее стучали зубы, все невыносимее становилось ликование одновременно с тем, как все новые и новые птицы бились в одну и ту же точку. Они атаковали швы между камнями, выжигая и раскалывая раствор, позволяя воде заполнить щели и выпаривая ее, после чего кидались и жгли заново. Одни падали в воду и погибали, но те, кто мог, хватались за стену, вцеплялись в проделанные бреши, пронзительно вереща сквозь шум накатывающих валов.

– Натан!

Призыв был излишен: Зуд и Искра в нем желали выполнить свою работу. Его рана жаждала того же, и кто Натан был такой, чтобы им противостоять? Даже если бы он и не хотел этого, он был бы не в силах это остановить. Но он хотел. Теперь его существо стремилось к этому сильнее, чем к чему-либо. Алифоньеры желали, чтобы он сделал это. Поступил по справедливости.

Глубоко внутри себя он ощутил силу, чистую и прозрачную. Она шла изнутри наружу – целиком, не сдерживаясь, ничего не скрывая, не подавляя и не запрещая; просто текла. Натан поднял кинжал перед собой – и это было все, что от него требовалось. Гладкий, искристый, головокружительный поток ледяной магии прочертил невероятно прямую линию от кончика лезвия вниз, к врагу.

Возле Морской стены первая огненная птица, пронзенная льдом, рассыпалась на угли и снег, в равных пропорциях; за ней другая и еще одна, пока все, повстречавшиеся с «Опровержением», не ощутили на себе его силу. Огромный цветок из снега и углей всплыл в воздух. Те, что успели вцепиться в Морскую стену, застыли на месте, и волны застыли вокруг них, но вскоре сила льда оказалась достаточной, чтобы разбить вдребезги и их. Натан направил лед на приближающуюся стаю. Было невозможно ничего разглядеть, кроме огня и снега и сверкающей ауры его оружия. Подул ветер, снося снег на Мордью, на промозглые трущобы. Угли падали тоже – в Торговом конце занялось несколько пожаров.

Волна за волной огненные птицы накатывались на берег. Натан заморозил их всех.

Когда все было закончено, Господин положил ладонь ему на плечо. Ни одной огненной птицы не осталось; ни одна не вернулась к Госпоже.

– Хороший мальчик, – похвалил его Господин. – Но что же мы ей отправим взамен?

Натан поглядел на кинжал: рукоять была покрыта твердой коркой крови.

– Отправьте ей меня, – отозвался он.

Натан стоял неподвижно, дожидаясь, пока Беллоуз расправит его рукава.

– Поза, Натан, важна поза! Ваше правое плечо имеет склонность свисать вперед, что указывает на недостаток уверенности. Выпятите грудь, расправьте ее хорошенько! Каждый вдох должен вас наполнять, каждый выдох – опустошать до конца.

Натан вдохнул полной грудью. Беллоуз отдернул его рукав еще на дюйм, и наконец все было идеально. Беллоуз задрал свой нос и потянул им воздух – раздалось басовитое гудение, похожее на звук тубы.

– Сегодня замечательный день, мое дорогое дитя, – день, когда заканчивается ваше формальное обучение! Вы имеете полное право раздуваться от гордости, ибо Господин сам надзирал за вашими успехами и объявил, что удовлетворен результатом. Только подумать, что подобный человек вообще может обратить на вас внимание, не говоря уже о том, чтобы пристально наблюдать за вами и тем более – остаться вами довольным! Он, превосходящий всех нас в Своей проницательности, мудрости и тонкости восприятия! О чудесный день!

Огромный нос Беллоуза обнюхал костюм Натана, ища на нем следы пыли, проверяя безупречность покроя и расстояние, на которое выступал воротник его рубашки.

– А Беллоуз? Имеет ли он право гордиться своей работой? Думаю, имеет. – Служитель взял Натана за плечи и крепко сжал. – Поскольку я поистине испытываю гордость! И возможно, также некоторую грусть… Вам предстоит отправиться в мир, чтобы выполнить задачу, для которой готовил вас Господин, так же, как готовил моего брата. И если вы потерпите неудачу, вы последуете по его стопам, и я не смогу осуждать вас за это. Но если вы добьетесь успеха, не приведет ли это к падению моего уважения к брату, о котором я в настоящее время придерживаюсь настолько высокого мнения? Я не знаю.

На столике перед ними стоял поднос, на котором располагалась миниатюрная цветочная композиция. Она состояла из трех типов цветов: пучок фиалок, одна лилия и одна роза. Беллоуз взял ее.

– Может быть, вы думаете, что это какой-нибудь объект силы, что эти цветы пропитаны волшебством? Возможно, вы воображаете, что они могут иметь какие-нибудь защитные свойства? Что они приведут вас к великой победе, невзирая на все опасности? Возможно, так и будет, но в таком случае это случится при помощи гораздо более древней магии, чем та, что известна мне. Господин велел мне подготовить для вас эту композицию, она называется бутоньеркой, поскольку древние прикрепляли их к своей одежде, отправляясь в битву. Каждому отряду соответствовало свое сочетание цветов, и каждый воин был готов умереть за него, если это окажется необходимым. Точное назначение бутоньерок неизвестно, разве что Господин предпочел скрыть от меня эту информацию, но в них, должно быть, есть сила определенного рода, если Он желает снабдить вас одной из них. Возможно, благодаря силам влияния и повторения свершенные в присутствии этих цветов подвиги налагают свою эманацию на мировой холст, так что само их существование ассоциируется с великими деяниями и присутствие одного подразумевает присутствие другого – настолько фундаментальной является их взаимосвязь.

Беллоуз вытащил из своего рукава предусмотрительно воткнутую туда булавку и с ее помощью прикрепил стебли растений к лацкану Натановой куртки, потом отступил на шаг назад. Позади него висело зеркало, в котором Натан увидел свое отражение.

– Взгляните на себя, Натан, и вы поймете, каким мы вас видим.

Теперь он держался прямо (его голова была на уровне плеч Беллоуза), расправив все тело. Он выпятил грудь и не увидел ни намека на того сутулого, несчастного щенка, которым некогда был. Одна мысль о том, что этот мальчик мог плакать в повозке Поставщика, казалась невероятной: он был силен, чисто вымыт, его волосы были коротко острижены, открывая уши. Его руки больше не елозили, обтирая штанины брюк, но были стиснуты в кулаки, прижатые возле боков.

Натан сглотнул, но зеркальный двойник – ребенок, казавшийся взрослым, – не повторил его движения. Он встретил взгляд Натана уверенным, решительным взглядом, полным сознания собственного авторитета, стиснул зубы – и мышцы вокруг челюстей этого зеркального мальчика напряглись, придав его лицу выражение, соответствующее стоявшим перед ним задачам.

Учуяв последнюю своевольную пылинку (или микроскопический волосок), Беллоуз двумя пальцами снял ее с куртки Натана.

– Ну ладно, пойдемте. Сейчас мы спустимся в Подпол, а оттуда пройдем прямо в порт.

– Он не будет меня провожать?

– Он занят Своей работой. Вам не требуется дополнительных инструкций. Он высказал вам Свои пожелания, и этого для вас должно быть достаточно. Если вы остались не убежденным в непогрешимости Его суждений, их повторное воспроизведение едва ли сможет убедить вас теперь. Следуйте за мной.

Натан пошел за Беллоузом, стараясь не отставать больше чем на несколько шагов, но и не подходить слишком близко, чтобы не натолкнуться на него. Коридоры сегодня были необъяснимо узкими, а встречавшиеся им служители – более щуплыми, тощими, старыми, нежели прежде. Украшения и мебель помещений казались какими-то банальными, словно вся их массивность и строгость заранее отступали на второй план перед важностью его миссии. Господин избрал его для этой задачи – а какие задачи стояли перед всем тем, что его окружало? Несомненно, менее значительные.

Он шагал мимо, и если какая-нибудь ваза дребезжала от его шагов или звякали пробки в графинах, почему это должно было его заботить? Если даже они упадут и разобьются, кого за это накажут? Если он сорвет со стены картину и швырнет на пол, так что ее рама расколется, а стекло разлетится вдребезги, что с того? Натан вдохнул и даже не думал о том, чтобы выдохнуть, пока его грудь не оказалась наполненной доверху. Он сам отдернул свои рукава, чтобы они оказались одинаковой длины.

Дверь, ведущая в Подпол, была незаметной, но Натан был удивлен, что не видел ее прежде. Вероятно, она была замаскирована, поскольку Беллоуз, казалось, с трудом отыскал замочную скважину: он три или четыре раза тыкал снятым со связки ключом в деревянную стену, пока не попал в отверстие, после чего принялся вращать им вправо и влево. Когда дверь наконец открылась, Беллоуз вздохнул, а затем, словно преодолевая собственные сомнения, решительно шагнул внутрь.

За дверью оказались женщины, и их было много. Встречая взгляд Натана, они опускали глаза, бормоча извинения и перешептываясь. Кажется, в их тоне слышался благоговейный трепет. Или это было удивление? Или гнев? Натан не мог понять; и, осознав, что это его беспокоит, он ощутил раздражение на самого себя. Чем эти женщины отличаются от всех тех объектов наверху? Они значат даже меньше: они живут своей жизнью и выполняют свое предназначение в таком месте, куда ему вообще нет надобности заглядывать, если у него не возникнет такого желания!

В Подполе было темнее, чем наверху. Может быть, они бормотали просто потому, что их беспокоил его свет?

Беллоуз пошел вперед.

– Нам сюда.

Они спустились на один пролет лестницы, и обычные звуки, издаваемые людьми и их работой в человеческом мире, понемногу затихли. Им на смену пришли гул и грохот машин – звуки настолько низкие, что сотрясался воздух даже у Натана в легких и вибрировал спинной мозг.

Чем глубже они спускались, тем громче становился шум. Все новые запертые двери, новые тайные переходы. Огромная связка ключей на поясе у Беллоуза гремела не переставая: служитель вытаскивал один ключ за другим. Их окружали сплошные металл и камень (все более сырой, ржавый, склизкий по мере их углубления вниз и нарастания шума).

Еще одна дверь – и они оказались снаружи.

Перед ними было море. Хотя Натан с самого рождения постоянно ощущал его близость – настолько, что привык считать, будто воздух всегда должен быть соленым и полным брызг и вибрировать от грохота разбивающихся волн, – он никогда не видел перед собой береговой линии, никогда не осознавал до конца, что у моря есть граница – то место, где оно встречается с сушей.

Беллоуз жестом указал ему на ворота в Морской стене, окружавшей гавань. Господин позволял купцам пользоваться ими для своих надобностей, и сейчас через них в гавань входил корабль под эскортом белых буксиров портовой стражи.

– Это судно называется «Муйрху»[110]110
  В переводе с ирл.: «Морская гончая». (Прим. пер.)


[Закрыть]. Его капитан доставит вас к берегам Маларкои и вернет обратно к нам, когда ваша работа будет выполнена.

Какое-то мгновение Беллоуз стоял неподвижно и пристально вглядывался в Натана, словно видел в нем что-то, имевшее величайшее значение.

– Удачи, – проговорил он очень тихо.

И прежде чем звук растворился в воздухе, Беллоуз вернулся внутрь и затворил за собой дверь.