Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

На следующий день Беллоуз выдал Натану книгу с упражнениями – незаконченными чертежами, на которых следовало отметить пропущенные углы треугольников и длины их сторон, – и хотя ему требовалось полное внимание, чтобы выполнить задачу, его мысли постоянно устремлялись вперед, ко времени отхода ко сну. То же продолжалось на протяжении трапез и пока Натан принимал ванну, пока он наконец не оказался в постели. Рядом помаргивала свеча, раскрытая книга лежала на его коленях.

Он задул пламя, подтянул одеяло так, чтобы хлопковая ткань закрывала лицо до самого лба, и положил обе руки перед лицом, загораживая ими окружающий мир. Одно плечо блокировало ухо, а указательный палец той же руки затыкал второе ухо. Натан глубоко задышал. Эту технику он использовал бесчисленное количество раз в трущобах, когда отец кашлял в постели, а ему требовалось преодолеть навязчивые мысли о смерти. Также он прибегал к ней, когда мать работала, а ему нужно было заглушить звуки – все эти призывы и оскорбления, которые больше не ужасали и не смущали, но своей нерегулярностью препятствовали его попыткам их игнорировать.

Окно его спальни пропускало очень мало света, к тому же спальня располагалась так высоко, что из окна ничего не было видно; однако, если Натан открывал глаза и не глядел на лежавшую прямо перед его лицом руку, он видел окно в просвет между своим лицом и одеялом: переплет расчерчивал его на серые прямоугольники, едва видные в темноте. Натан принялся глядеть на один из них, пока у него не заслезились глаза; тогда он сморгнул влагу и уставился на соседний прямоугольник. В конце концов картинка начала расплываться, прямоугольники наползли один на другой и слились воедино.

Он сел на постели.

– Ты проснулся?

Натан зевнул.

– Натан?

Из-под подушки послышался тихий неодобрительный звук. Натан сунул руку под одеяло, и еще прежде, чем его пальцы дотянулись до книги, оттуда донеслось чириканье, какое издает птица, когда чему-то радуется.

– Ну что, пойдем?

– Куда?

– В детскую! Время настало.

– Время?

– Для ответов. Скоро ты сам все поймешь.

Натан потер глаза, изгоняя остатки сна, разгладил смятую пижаму, сунул книгу под мышку и крадучись подошел к двери. Сперва он лишь приоткрыл ее – в щелку виднелся коридор, где никого не было. Не слышалось ни грохота кастрюль, ни шарканья швабр, ни – самое главное – клацанья каблуков Беллоуза.

Прикусив губу, Натан вышел за дверь. Никого, лишь пустой коридор и неподвижные взгляды нарисованных глаз, глядящих друг на друга с противоположных стен. В одних чулках он быстро и беззвучно заскользил по темному паркету на полусогнутых ногах, словно небольшая разница в росте могла защитить его от постороннего взгляда, а может быть, заранее готовясь к тому, что потолок будет все ниже и ниже.

По ночам жаберники рыскали по коридорам с оружием, которое выдавал им Господин. Беллоуз сказал, что это необходимо для безопасности в том маловероятном случае, если в Особняк проникнут подосланные Госпожой убийцы, однако с тем же успехом это могло делаться и для наказания провинившихся мальчиков.

Коридор был пуст, до Натана не доносилось никаких звуков. Затем прямо перед ним, в дальнем конце, появился клин света: там открылась дверь. Натан опрометью ринулся к детской. Проскользив последние несколько футов, он врезался в деревянную стенную панель, тряхнув картину в раме. Он прижался спиной к стене, одной рукой вцепившись в портрет незнакомого человека в доверху застегнутом сюртуке и цилиндре, а другой придерживая картину на штанге.

– Хорошо, тогда утром. Но не позднее!

– Слушаюсь, мистер Беллоуз.

Натан узнал свистящее шипение жаберника, и у него засосало под ложечкой. Осторожно повернувшись, он просунул ключ в замочную скважину. Он поглядел через плечо: в конце коридора виднелись два силуэта – высокие, сутулые, плоскоголовые. Жаберников было двое! Если бы они остановились и повернулись в эту сторону, то увидели бы Натана, а увидев, окликнули бы его, и тогда ему пришлось бы подойти; и они бы мгновенно учуяли книгу – такую твердую под тонкой тканью его пижамы, чуть ли не в половину Натанова роста, как ему порой казалось, более плотную, чем его собственная плоть, – и тогда начались бы разговоры о том, что он здесь делает после того, как выключили свет. Они позвали бы Беллоуза.

Но лишь в том случае, если бы повернулись.

Жаберники стояли на одном месте ужасно долго (черные, словно вырезанные из бумаги контуры их гротескных тел перегораживали свет из дверного проема), но в конце концов так и не обернулись, а удалились в глубину коридора.

Они ушли, предоставив Натану свободу открыть дверь и войти туда, куда направила его книга, чтобы найти ответы на свои вопросы; однако теперь Натан никак не мог собраться с духом, чтобы повернуть ручку.

– Ну? Чего ты ждешь? – спросила книга.

– Я не знаю.

– А, ну, если ты не знаешь…

Почему он чувствовал себя таким виноватым? Почему ему казалось, будто он делает что-то плохое? Натан попытался собраться с мыслями, но происходило это притупленно, приглушенно. Ответ не приходил. Наконец Натан все же повернул ручку, открыл дверь и вошел внутрь.

Ему ни разу не доводилось оказываться здесь в темноте, но комната, по-видимому, сама знала, что надо делать. Как только дверь за ним закрылась, здесь и там зажглись свечи, а над светильниками появились язычки газового пламени, сиявшие ярко-белым светом. Натан обежал ее кругом, задергивая шторы на всех восьми сторонах, даже на той узкой, где вместо окна была дверь в сад, чтобы скрыть стыд, который он до сих пор чувствовал, но которого не мог объяснить.

Закончив, он уселся на коврик посередине и положил книгу на пол перед собой.

– Как много красивых игрушек, – заметила она.

Натан кивнул и поднялся, чтобы достать свои самые любимые. Одну за другой он подносил их к развернутым страницам.

– Вот это, – объясняла книга, – называется «перпетуум-мобиле». Эти шарики можно заставить двигаться вечно, не прикладывая дополнительной силы, если знать как. А это Лук Балларда, сделанный из самого лучшего сушеного ясеня; его носил мальчик-воин по имени Баллард во время Третьей Иберийской войны. А это Ноев ковчег в миниатюре; в нем доисторические существа смогли спастись от потопа, вызванного прихотью холстовика.

Книга называла каждую вещь, которую приносил ей Натан, а на ее страницах появлялась миниатюрная история этой вещи и инструкции по ее использованию, так что игрушки, в которые Натан играл лишь наиболее очевидными способами, внезапно обрели новый смысл, новые возможности. Натан показал книге все, включая даже те предметы, которые прежде не вызывали у него никакого интереса, и книга рассказала ему, что это такое и что с этим можно делать.

Наконец Натан принес свой театр.

– Ага, – проговорила книга, – мы дошли до главного. Это, Натан, очень могущественная вещь. Она называется «Ретроспективный Одеон», одна из немногих, когда-либо существовавших. Этот театр был сделан в темные времена, еще до того, как Господин создал Мордью, когда все пребывало в хаосе и течении. Это вещь могущественная, но страшная, рожденная могущественным, но страшным временем; первобытная, соединенная с миром таким образом, какой доступен пониманию лишь немногих. Возможно, даже сам Господин не понимает, как это работает.

– И что он делает? – с любопытством спросил Натан.

Страницы книги внезапно опустели, словно ей не хотелось ничего писать, и какое-то время она молчала, однако затем страницы вновь затрепетали, и книга заговорила, как будто ничего не произошло:

– Это лучше увидеть. Там, в углу, есть глина. Принеси ее сюда.

Натан поспешил туда и принес книге квадратный кусок глины, завернутый в мокрый муслин и лежавший в неглубокой чашке с водой.

– Отщипни немного – пригоршню, не больше.

Натан зарылся пальцами в гладкую, холодную сырую массу, сжал кулак и вытащил его, чувствуя, как глина продавливается между пальцами.

– Превосходно! Теперь тебе нужно что-нибудь острое – наконечник этой стрелы подойдет. Проткни им свою кожу так, чтобы пошла кровь.

Натан остановился. Весь его энтузиазм внезапно пропал.

На странице возникло изображение кончика пальца с небольшим порезом, в котором набухала капля крови. Палец повернулся, и капля упала за край листа.

– Ну, чего ты ждешь?

– А это не больно?

Книга некоторое время молчала.

– Будет немножко больно, но ничего такого, к чему ты не был бы привычен. Поверь, оно того стоит.

Натан положил глину, взял стрелу, приложил острие к кончику своего левого указательного пальца и нажал. Оно оставило в коже вмятину, которая исчезла, когда он убрал стрелу.

– Только не надо мне говорить, что такой мальчик, как ты (прошедший через все, через что ты прошел), боится крови!

Натан тряхнул головой и ткнул сильнее. Наконечник стрелы был остро заточен, так что Натан почти не почувствовал боли, но кровь тем не менее показалась – сияющая в свете свечей капля, обретшая сферическую форму, прежде чем скатиться по его руке и запястью.

– Не трать попусту. Чем больше, тем лучше. Теперь возьми глину и замешай ее с кровью. Выглядит по-варварски, но «Одеон» создан при помощи древней магии, едва поддающейся контролю, и оттого еще более могущественной. Ему нужны жертвоприношения, нужна кровь, чтобы умилостивить силы, которые им управляют; тогда он выполнит твое требование.

– И что он сделает? – снова спросил Натан.

Глина залепляла ранку, словно пластырь. Натан соскреб ее ногтем большого пальца, и из ранки просочилась струйка свежей крови.

– Зависит от того, что ты вылепишь. «Ретроспективный Одеон» создан, чтобы показывать прошлое. Если ты вылепишь из глины какой-нибудь предмет, он покажет тебе прошлое этого предмета, нужно только уточнить время и положить предмет на сцену. Если ты вылепишь человека, театр покажет, кем этот человек был раньше. Вылепишь двоих – и услышишь, как они разговаривают друг с другом. Ты можешь вылепить целую труппу, хоть сотню человек, и посмотреть, что они все делали в прошлом. Чем больше крови ты потратишь, тем дольше будет действовать волшебство, и тем больше от него будет толка. Если ты пожертвуешь лишь пару капель, то, несомненно, что-то увидишь, но не до конца, и, возможно, не совсем то, что хотел. «Одеон» трудно контролировать. Некоторые называют его своенравным; но чем больше ты жертвуешь, тем охотнее призванные духи будут стремиться исполнить твою волю, удовлетворить тебя так же, как были удовлетворены они сами. После того как их жажда будет утолена, ты даже сможешь задавать им вопросы.

Натан кивнул, и его руки принялись за работу. Ему не требовались дальнейшие объяснения; он не стал слушать, когда книга углубилась в детали процесса, а затем пустилась в рассуждения относительно того, кем или чем был создан «Одеон». Его пальцы проворно мяли лежащий перед ним кусок глины, сперва придав ей приблизительную форму человеческого существа – руки, ноги, голова… Книга тут же начала рисовать портреты известных людей прошлого, но Натан, не обращая на них внимания, продолжал лепить. Теперь фигурка в его руках обрела явные очертания девушки. Чем больше он работал, тем более узнаваемыми они становились: стройные ноги, юбка до колен, сцепленные спереди руки, чепец, под которым не было видно волос…

– Быстро ты управился! Теперь положи ее на сцену.

Натан взял фигурку и повращал ее в руках. Кровь на его пальце стала липкой и коричневой от глины, и когда он разгладил лицо фигурки, на ее щеках остались два пятнышка, похожих на румяна.

– Поторопись. Духи терпеть не могут старой крови.

Натан положил фигурку на сцену.

– Назови ее и скажи, какое время тебя интересует.

– Присси. Вчера вечером.

Секунду или две ничего не происходило. Пламя свечей слегка трепетало, ветер дребезжал оконными переплетами. Натан повернулся – и в этот момент фигурка двинулась. Однако она не стала вставать или оглядываться по сторонам. Она продолжала лежать там же, где и лежала, только медленно подняла колени и обхватила их крошечными, наскоро вылепленными руками, свернувшись в клубок и уткнув в колени голову. В таком положении она и осталась. Натан ждал, но фигурка лежала неподвижно. Она ничего не произнесла; можно было слышать лишь тихие, сдавленные всхлипы.

Натан повернулся к книге:

– Я не понимаю… У меня получилось?

– В следующий раз попробуй использовать больше крови.

Дверь задребезжала.

Натан резко обернулся и уставился на нее, сжав губу между зубами. Ручка двери повернулась – но дверь была закрыта на замок. Ее снова затрясли. На странице книги появилось изображение Натана, припавшего к полу и заглядывающего в щель под дверью. Он последовал совету – и там, в падавшем из коридора свете, смог уловить крошечный кусочек происходящего снаружи: кончики пальцев жаберника, распластавшиеся по полу, а за ними опускающиеся на пол колени.

Вскочив, Натан кинулся к свечам и принялся задувать их одну за другой. Однако, когда он добрался до последней, первая вспыхнула вновь, а за ней вторая, третья, пока все они снова не оказались горящими. Он попытался потушить газовые светильники, но на них не было вентилей – очевидно, обитателям комнаты не полагалось их контролировать.

Дверная ручка загромыхала вновь, еще энергичнее, чем прежде. Натан оставил ключ в скважине, и он трясся и дребезжал при каждом толчке. Если ключ выпадет, жаберник, с его длинными и тонкими пальцами, возможно, сумеет подтащить его к себе через щель под дверью и открыть дверь ключом.

Стараясь действовать как можно тише, Натан скользнул к двери и прижал ключ кончиком пальца. Дребезжание прекратилось, но теперь с другой стороны послышались шмыгающие звуки: жаберник вынюхивал его запах.

Бочком Натан отодвинулся как можно дальше от двери, вытянув руку на всю длину, так, чтобы только не отпустить ключ. Через несколько секунд его тело начало болеть: мышцы рук и ног протестовали против столь неестественной позы, дрожали и тряслись. Если ему придется оставаться в таком положении еще какое-то время, он выдаст себя, сам загремев ключом! Однако жаберник уже удалялся: из коридора слышалось шлепанье его ладоней и ступней.

Натан наконец позволил себе вздохнуть, подбежал к книге и принялся убирать театр на место.

– Дитя мое, Господин доволен вашими успехами. Хоть вы ничем и не заслужили Его внимания даже на кратчайший момент, могу вас заверить, что Он уделял его вам во многих случаях. Поистине, я не мог бы назвать больше никого, о ком бы Он так заботился. Всех других мальчиков, появлявшихся здесь – за исключением лишь тех, полезность которых сводилась к самым очевидным и ограниченным качествам, – Он оставлял полностью на мое попечение. Однако сегодня… О какая радость, какое блаженство!

Натан поерзал на стуле, стиснул руки под столом, и ответил едва заметным кивком. Беллоуз сегодня вел себя странно, как если бы не был до конца уверен в собственных чувствах по этому поводу; словно у него были сомнения, которые он пытался заглушить преувеличенной риторикой. Может быть, жаберники доложили ему о том, что Натан пользовался детской после наступления темноты? Возможно, это прелюдия к наказанию?

Беллоуз подошел к столу, оперся на него ладонями и заговорил, глядя прямо перед собой:

– Сегодня Он призвал меня к Себе. «Беллоуз, – сказал Он, – ты проделал хорошую работу с этим мальчиком, Тривзом, вернув эту заблудшую, своенравную душу на путь здравого смысла и добродетели. С помощью книги мальчик изучил буквы, а также смог узнать кое-что о мире – мире, который до сих пор был для него всего лишь смутной догадкой, едва различимой тенью, отбрасываемой на и без того темное и тусклое полотно. Мой верный служитель, ты рассказал ему о городе, что лежит за морем, и о Госпоже, которая им правит: об этом презренном, недисциплинированном существе, не оставляющем попыток принести гибель Мордью и населяющим его людям». Все это Он сказал мне не далее как сегодня утром, охарактеризовав вас как достойного Своего внимания, а вместе с вами, опосредованно, и меня. Понимаете ли вы, Натан, какая честь была вам оказана?

Натан кивнул. Он по-прежнему слышал грохот дверной ручки, продолжал видеть Присси, лежащую без движения с поднятыми коленями. Медальон на его груди был теплым, но Натан не притрагивался к нему, только чувствовал его сквозь рубашку.

– Вот именно, – продолжал Беллоуз хриплым, срывающимся голосом. – Вы не чувствуете себя достойным Его одобрения, зная, что по сравнению с Его величием вы не более чем червь, ползающий по поверхности земли! И вы совершенно правы: вы действительно ничто – пока. Но возможно, скоро станете чем-то большим. Ибо теперь вы готовы, и у Господина есть для вас работа. Он поручил мне предупредить вас, что сегодня вечером Он посетит вас, и после того, как вы поедите, возьмет вас с собой, чтобы вы выполнили эту работу. Что вы на это скажете?

Беллоуз воззрился на Натана, словно ожидая его реакции. Тот склонил голову, не зная, как ответить так, чтобы это удовлетворило Беллоуза, не уверенный в собственных чувствах. Может быть, жаберники, минуя Беллоуза, пошли прямиком к Господину? Может быть, Господин собирался наказать его вдали от посторонних глаз?

Беллоуз подошел и встал позади него. Натан вздрогнул, почувствовав его холодную ладонь на своей шее, и поежился, когда она принялась разглаживать его волосы, вечно торчавшие, сколько бы он их ни причесывал.

– Я вижу, благоговейный страх не дает вам вымолвить ни слова? Груз ответственности заставил вас оцепенеть? Позвольте же мне развеять ваши сомнения, ибо точно так же Господин пришел ко мне, немного погодя после отъезда моего брата, и предложил мне выполнить Его работу. И хотя я трепетал так же, как и вы сейчас, дрожа с головы до ног в свете, изливаемом на меня Его вниманием, тем не менее я сделал все то, что от меня требовалось. И вот я стою перед вами сейчас, являя собой последствие принятого тогда решения и моего дальнейшего желания исполнять волю Господина. Что бы вы сейчас ни предприняли, это может привести лишь к благу, Натан, хоть вы этого можете и не видеть.

Беллоуз убрал руку. Натан поднял голову и поглядел на него. Он потирал кончик указательного пальца, теребя отстающий лоскуток кожи возле ранки, проводя большим пальцем взад и вперед по линии пореза.

– Очевидно, ваше молчание говорит о согласии.

Беллоуз наклонился над ним, и Натан увидел его маленький рот в просвете воротничка: розовые губы мокро блестят, кончик языка покоится на нижнем ряде зубов, струйка слюны соединяет одну губу с другой. Беллоуз протянул руки по обе стороны его шеи, взялся за цепочку, на которой висел медальон его матери, и снял его через голову мальчика. Стоило медальону покинуть грудь мальчика, как он почти моментально ощутил дрожь в животе, покалывание в порезанном пальце и внезапное жжение за глазными яблоками.

– Господин полагает, что это напоминание о вашем отце, подобно напоминанию о любой авторитетной фигуре (вне зависимости от того, насколько она достойна уважения), оказывает отупляющее влияние на ваш рост в период вашего вступления в пору зрелости. Подобные символы следует откладывать в сторону хотя бы на небольшие периоды, чтобы ребенок мог найти в себе собственные ресурсы и силу действовать в этом мире. Для вас, Натан, этот медальон символизирует нечто отжившее, оставшееся в прошлом, без чего вы должны научиться обходиться, чтобы преждевременно не завянуть, не достигнув своего полного потенциала.

Беллоуз опустил цепочку на ладонь, так что она собралась там горкой, поверх которой улегся сам медальон.

– Не беспокойтесь. Когда ваше взрослое «я» достаточно укрепится и вы докажете, что способны двигаться собственным путем, медальон будет вам возвращен.

Натан ощутил, как по его нервам пробежал поток огня, подобно возвращению давно забытого друга. Теперь, когда он смотрел на Беллоуза, его глаза были внимательны и широко раскрыты, так что он подмечал все детали в облике этого странного человека, вплоть до потертостей на локтях его сюртука и вечерней несвежести воротничка и манжет. Все мысли о совершенных прошлой ночью проступках покинули его.

– Замечательно, – сказал Беллоуз. – Теперь возвращайтесь в детскую и отдыхайте в ожидании, пока Господин не пришлет за вами.

Шел дождь, но Натана переполняло желание, похожее на нетерпение, страстное, но не имеющее цели. Когда он повернулся к Беллоузу спиной, ему хотелось одновременно бушевать и смеяться, но он даже не представлял себе, по какому поводу.