Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Главный вход во Дворец был гораздо более величественным и красивым, нежели туалет, через который они проникли сюда в первый раз, но далеко не настолько величественным и красивым, чем был на день раньше. Теперь на высоких двойных дверях виднелись длинные черные полосы, переходившие в цепочки обожженных пятен, которые тянулись до низа, где среди осколков стекла поблескивали очаги разгорающегося огня. Немного сбоку можно было видеть людей, которые готовили новые метательные снаряды, разливая по бутылкам ламповое масло и затыкая их тряпками. Палтусы зависали в воздухе возле нижних окон, освещая своей Искрой доски заколоченных проемов и пытаясь заглянуть в щели. Витражные стекла, через которые еще вчера лился вечерний свет, тоже были перегорожены, и хотя доски выглядели уязвимыми для огня, они были достаточно толстыми, чтобы противостоять ему, хотя бы на данный момент.

– И как мы попадем внутрь? – спросил Гэм.

Пэдж улыбнулся:

– Способ всегда найдется. Глянь-ка, там, наверху, есть специальное место, чтобы смотреть наружу.

И действительно, в стене над дверным проемом имелось углубление, ниша с проделанной в ней амбразурой. Позади отверстия мелькала тень, словно падавший изнутри свет периодически заслоняла чья-то фигура.

– Вам достаточно просто показаться, – продолжал Пэдж.

Гэм ткнул его в ребра, заставив покачнуться. Тот восстановил равновесие, вынужденный проглотить ругательство, привычное для его темперамента.

– Чтобы какой-нибудь господинчик нас пристрелил, решив, что мы собрались кидать бутылки? – насмешливо спросил Гэм. – Вам бы это понравилось, не сомневаюсь! Нет уж, идите-ка лучше вы.

Пэдж улыбнулся, раздвигая щеки уголками рта до тех пор, пока все зубы не оказались на виду, и продолжая сверлить Гэма взглядом.

– Иди, объяви им, что пришел твой Господин, – добавила Дашини.

Пэдж повернулся к ней, увидел нож, и его улыбка потухла.

Он выпрямился во весь свой невеликий рост. Разгладил складки на своем бархатном сюртуке, утер пот с верхней губы и зашагал вперед с уверенностью человека, имеющего право быть принятым где бы то ни было. Он поднялся по ступеням, прошел вдоль колоннады, между кариатидами, и заколотил в дверь.

Тень в нише наверху перегородила свет полностью, однако дверь не открылась. Пэдж хмыкнул и постучал снова. Он уже собрался двинуться обратно, когда в дверце гораздо меньшего размера, замаскированной изображением уходящего в даль виноградника, приоткрылась щелка. В ней появился глаз, настороженный и рыскающий по сторонам. Он сразу увидел Пэджа, но не прекратил поисков, кидая взгляды во всех направлениях, чтобы увидеть, с кем он пришел. Никого не обнаружив, владелец глаза раскрыл дверь пошире, чтобы дать себе больший обзор. Пэдж двинулся к нему с повернутыми вверх ладонями и подобострастным видом, но человек за дверью – который был одного роста с Пэджем, но выглядел изможденным, словно изголодавшийся трущобный ребенок, и невероятно древним – навел на него пистолет.

– Ты привел ее?

– Кого? – переспросил Пэдж.

– Принцессу Клариссу, кого же еще?

Пэдж кивнул, но человек его уже не слушал. Он увидел мать Натана, стоявшую поодаль, и застыл, словно охотничий пес, воззрившись на нее и протянув к ней руку. Пэдж, который не привык, чтобы его игнорировали, положил ладонь на плечо старика и развернул его к себе.

Не удостоив его даже взглядом, тот выстрелил из пистолета ему в плечо. Звук выстрела и поднявшийся дымок привлекли к старику внимание всех, включая Пэджа, который лишь мгновением позже с некоторым изумлением обнаружил, что истекает кровью, а его великолепный сюртук безнадежно испорчен.

– Принцесса! – вскричал старик дрожащим голосом, жестами приглашая ее в дом. – Город на грани падения, и вы возвращаетесь, как всегда!

Он не обращал внимания ни на кого, кроме нее, – ни на сияющего голубым призрачным светом Натана, ни на полыхающий черным пламенем нож в руке Дашини, ни на Присси, которая никак не решалась войти, как будто они с Гэмом могли просто вернуться к себе в канализацию и позабыть о беспощадном контроле, который эта ночь накладывала на все их действия, ни на самого Гэма, который взял Присси за руку и повел прочь от толпы (та, охваченная звериной яростью, почуяла, что на холме, где они стояли, есть возможные жертвы, и уже устремилась в их сторону), ни на собак, нюхавших воздух и крутивших головами, словно все вокруг могло иметь какое-то особенное значение.

Если приглашение старика и не распространялось на всех, это его не особенно волновало: для него было не важно, кто из их компании войдет во Дворец, если с ними будет мать Натана. Когда она переступила порог, он низко склонился перед ней; затем, видимо, решив, что унизился недостаточно, с кряхтением опустился на колени и распростерся по полу. Он поймал ленточку, волочившуюся за подолом ее перепачканного сажей и грязью платья, бережно поднял, словно это была драгоценнейшая из тканей – возможно, реликвия, оставшаяся от эпохи святых, – и поднес к губам.

– Вы вернулись… – Это было все, что он смог выговорить, да и то почти беззвучно.

Мать Натана переступила через старика, не обращая на него внимания. Ее интересовало другое.

У подножия лестницы стоял человек с родимым пятном в форме капли – тот, что посещал ее в их лачуге, а затем соблаговолил отпустить Натана и Присси, схваченных у него на балу. Он двинулся к Натановой матери – не по прямой, а спиральным маршрутом, в центральной точке которого находилась она, но на преодоление которого могло уйти очень много времени. Мать Натана следила за тем, как он приближается, и выражение ее лица было настолько сложным, что его было почти невозможно описать. Гневное? Зачарованное? Потрясенное? Она огляделась по сторонам, улыбнулась и, кажется, собралась что-то сказать, ее губы раскрылись, но потом наступила пауза.

Человек с родимым пятном сложил ладони вместе, словно собираясь слушать, что она ему скажет, но взамен получил нечто другое. Мать Натана плюнула на пол между ними.

– Ты знаешь, что будет дальше, – сказала она ему.

– Принцесса, я…

– Ты знаешь, что будет дальше, а значит, знаешь, что тебе делать.

Человек с родимым пятном вздохнул, кивнул и поглядел себе под ноги. Затем он щелкнул пальцами – старик вскочил с пола, закрыл дверь перед приближающимися мятежниками и поспешил в тот зал, где некогда был бал. Его каблуки отстукивали звонкое пиццикато в гулкой пустоте помещения.

Остальные стояли молча, и когда старик вернулся, последовали за ним.

Натан никогда не видел свою мать на такой высоте, но сам он никогда не чувствовал себя таким уставшим. Медальон в его груди лежал тяжелым грузом, заставляя поток его крови обтекать себя, протекать через себя; цепочка позвякивала от биения его сердца; его кожа была настолько тонкой, что сквозь нее он видел просвечивающие органы – его легкие имели синюю окраску, словно в них никогда не бывало достаточно кислорода.

И еще была боль. Боль в костях, в костном мозге, тупая, грызущая; боль в нервах, нарастающая и утихающая вместе с сокращением и расслаблением желудочков его сердца; боль в центре головы, внутри, за глазами. Вся эта боль заставляла его гнуться, в то время как его мать стояла, расправив плечи, пока женщина в ливрее, выдававшей в ней служанку дома, одевала ее в мантию из тяжелого темного бархата.

Человек с родимым пятном повел ее вперед. Натан пытался последовать за ними, но споткнулся и упал на одно колено. Его мать не обернулась, но Присси помогла ему подняться, обхватив рукой вокруг талии.

– Я даже и не знала, что твоя мамочка такая крупная шишка! Что же она делала все эти годы в трущобах, кормясь со своих посетителей? Могла бы ведь жить здесь, где все лизали бы ей задницу сутки напролет!

Натан почти не уловил вопроса: в ушах у него звенела кровь, перед глазами роились облака крошечных ярких мошек. Все, на что он был способен, – это дышать. Дашини что-то сказала и рассмеялась, Гэм тоже; но они были где-то вдалеке, почти недоступны, и Натан сосредоточил свое внимание на каждом следующем вдохе, каждом следующем шаге.

Пол в бальной зале пружинил, отбрасывал ногу Натана, когда та опускалась на него: сильнее, когда они вышли на середину, слабее, по мере того как они приближались к противоположной стене. Здесь имелось возвышение с музыкальными инструментами на подставках, ожидавшими своих музыкантов. Вот здесь Натану хотелось бы присесть, собраться с силами, повернуться лицом к той силе, что стирала его из этого мира, – но они не остановились, и у него не хватило сил попросить об этом.

Они перешли в другое помещение. Это был апельсиновый сад, хотя откуда Натан знал, что это так, он и сам не мог бы сказать. Его мать, впрочем, была здесь как дома. Наконец-то она казалась полностью на своем месте, в нужной температуре, защищенная от разрушительного действия климата, обеспеченная правильным уходом; и Натан вдруг увидел ее девочкой (настолько же реальной, насколько реальна была та мать, которую он знал сейчас, хотя бы в данный момент), когда она пробежала, смеясь, сквозь деревья, провела рукой по запотевшему стеклу и принялась рассматривать свою мокрую ладонь. Она лизнула ладонь.

Присси шла под руку с Гэмом; и хотя Натан старательно передвигал ноги, они казались бумажными – какие-то шаблоны ног, вырезанные из ткани, которые волочились за ним следом, неспособные взаимодействовать с землей и поддерживать его. Мир перед его глазами был невесомым и выцветшим, словно Натан глядел назад во время или насквозь в самую суть вещей. Словно он видел мир вещей, давно ушедших или иных, чем те, какими они были сейчас, – вещей, которые ему больше не принадлежали.

Они прошли по каменной галерее вокруг фонтана и через широкую арку вышли в сад, освещенный лампами и жаровнями, где среди деревьев и кустов находился пруд, похожий на тот, что был в башне у Господина. В этом пруду девочка, теперь более реальная, чем его мать, принялась ловить тритонов за хвосты, пропускать между пальцами лягушачью икру и хватать за ноги личинок стрекоз, поднимая их к глазам. Когда они проходили мимо, какая-то рыба выпрыгнула из воды с раскрытым ртом, чтобы молча поговорить с ней. Вода плескалась между скульптурами, стекала по горкам альпинариев, ниспадала белыми каскадами и пузырилась вокруг ступней его матери – ее девчоночьих ступней. Подол ее бархатной мантии намок и почернел.

Его собственные ступни были уже совсем прозрачными, похожими на контурные наброски, которые рисовала книга, прежде чем их раскрасить.

– Натан, с тобой все в порядке? – спросила Дашини.

Он не отозвался: не мог заставить воздух вибрировать в голосовых связках. Дашини повторила вопрос, и на этот раз слова вообще не достигли его слуха; однако Натан ощутил, как его поддерживают, помогая остаться на ногах.

Человек с родимым пятном остановился перед украшенными орнаментом воротами, дрожавшими и струившимися от магии, которая должна была переправить их вниз, к порту. Подбежал привратник и принялся перебирать связку с ключами, поочередно вставляя их в замок. Он торопился, со звоном роняя ключи, и мать Натана скрестила руки (одновременно и женщина, и девочка), и на ее лицо легла легчайшая тень раздражения, как если бы, по ее мнению, они были достойны лучшего обслуживания.

Человек с родимым пятном шагнул к ней, прикусив нижнюю губу и моргая, сцепив пальцы, выкручивая руки перед грудью. Однако прежде, чем он успел заговорить – извиниться, предложить тотчас сыграть свадьбу, бросить свою жизнь к ее ногам или выразить еще какое-либо мучившее его чувство, – мать Натана взглядом заставила его замолчать.

В этом молчании они принялись ждать, а служитель все более лихорадочно гремел ключами.

Понемногу в саду собралось несколько групп людей – худые и гибкие мужчины и женщины, неврастенические дети, с величественной осанкой и пепельно-бледными лицами, суровые и напуганные, в чересчур тесной элегантной одежде. За каждой из этих групп следовала толпа слуг с мешками и тюками, с завернутыми в ткань objets d’art[114]114
  В переводе с фр.: «драгоценными безделушками». (Прим. пер.)


[Закрыть], с перевязанными бечевкой коробками, с несомыми за края зеркалами. Пэдж тоже был здесь – он показывал свиток всем, кто к нему приближался, как бы защищаясь с его помощью. Он держался за раненое плечо.

Вскоре люди были повсюду. Все держались на почтительном расстоянии от Натановой матери, молча, терпеливо, с затаенной злобой ожидая, пока им откроют дверь, и тем временем разглядывая друг друга. Привратник пребывал в полнейшем смятении. Ключи в его руках стучали словно кастаньеты, и хотя весь остальной мир был блеклым, мучения служителя Натан чувствовал превосходно, в то время как все остальные, судя по их лицам, желали ему смерти.

Это должно было быть проще простого, ведь Натан к этому времени уже сделал гораздо большее! Разве он не разрушил город? Разве он не прикоснулся к телу Бога? Не взял себе Его глаз? Однако, когда он наполнил своей Искрой замок, такую крошечную вещь, мир превратился для него в чистую боль. Зуд был болью. Чесать было страданием. Движение Искры по его нервам было мучительно – и боль была настолько чистой и яркой, словно это солнце взошло в центре его души. Боль брала начало в медальоне, в «Запрещающем персте», и разливалась оттуда повсюду. Казалось, она полностью вытеснила сердце. Натан положил ладонь себе на грудь, хотя напряжение мышц тоже доставляло боль, и понял, что его пальцы совершенно ничего не чувствуют, как если бы медальон притупил все ощущения снаружи лишь для того, чтобы заменить их невыносимым страданием внутри.

Дашини встала перед ним на колени, взяла его лицо в свои руки, поглядела в его невидящие глаза, в их расширенные, черные, полные муки зрачки.

– Ты зашел слишком далеко!

Кровь в жилах Натана застыла; ее тяжелая неподвижность обжигала. Она сгустилась, свернулась, закупорила сердце – а без движения крови он не мог жить. Внутри него царило безмолвие. Теперь оно казалось смертью: словно смерть вошла в него, раздирая его на части, растягивая и разрывая каждую клеточку, разъединяя его изнутри.

А затем рядом оказалась его мать. Она была девочкой и одновременно женщиной; и она подняла свою руку – такую изящную, с такими обкусанными ногтями, столь безупречную, со столь въевшейся Грязью, невинную и могучую, и положила ему на грудь.

– Твоя жизнь принадлежит мне, – произнесла она.

И сердце Натана грохнуло, и кровь ринулась по венам, словно порыв ветра. Его душа вернулась, вновь найдя опору в почти покинутом ею теле, и Натан сделал глубокий хриплый вдох.

Мать повернулась к нему спиной и прошествовала к воротам.

Их корабль двигался прочь от Морских ворот; ветер едва надувал его красные паруса. Следом плыла флотилия купеческих кораблей с другими вельможами. Для того чтобы пересечь гавань, больших усилий не требовалось, но когда они оказались в открытом море, им пришлось поторопиться отплыть от пробоины в Морской стене, которая затягивала в себя все и вся.

Размеры дымного облака, выраставшего над городом от полыхавших во всех кварталах пожаров, отсюда казались устрашающими. Сириус сидел рядом с Натаном, Анаксимандр – рядом с его матерью.

– Все будет в порядке, Гэм, – сказала Присси, подойдя к Гэму.

Тот поднял голову, поглядел на нее, но ничего не ответил.

Повернувшись к Натану, Присси посмотрела ему в глаза, старательно избегая взгляда Дашини. Натан с трудом мог ответить на ее взгляд, но в выражении ее лица было что-то, что он уже видел.

– Прежде чем отправиться спать, приготовь постель для Натана, – распорядилась Дашини. – Он умрет, если не отдохнет как следует, что бы там ни думала его мать.

Она говорила таким тоном, каким купчиха могла бы обращаться к служанке или посетитель «Храма» – к одной из афанасийских девиц. Присси поняла это и была готова протестовать, но потом ее взгляд снова упал на Гэма, и она смиренно склонила голову.

– Ты знаешь, что делать? – спросил ее Гэм, и Присси кивнула.

Она положила ладонь на плечо своего друга, коротко сжала и отправилась вниз, туда, где располагался камбуз и каюты команды.

Судно плыло вслед за ветром на восток. На западе над Особняком колыхалась дымная завеса.

– Поправится ли он – вот вопрос? – проговорила Дашини.

Мать Натана встала перед ней, так что та не могла больше смотреть вдаль; ее пес подошел и встал рядом. Выражение ее лица говорило о темных мыслях, о ненависти, о том, какого невысокого она мнения о девочке, стоящей напротив.

– А если не поправится? – спросила она у Дашини. – Не на это ли ты надеешься? Что будет тогда?

Но и у Дашини было немало ненависти и презрения тоже. Отвернувшись от его матери, она поглядела на Натана. Сейчас, когда она стояла перед ним, напряженная, жесткая, как рукоять кнута, Дашини казалась ему еще выше прежнего – такой высокой, что загораживала все небо.

– Он должен поспать, – сказала Дашини. – Гэм, отнеси его, пожалуйста, вниз… Гэм?

Но Гэм не ответил. Вместо него отозвался другой голос:

– Возможно, для его отдыха найдется время позднее. Мадам… Мадмуазель…

Натан узнал этот голос сразу же. Как он мог его не узнать, если слушал лекции, прочитанные этим голосом, на протяжении всего времени своего пребывания в Особняке? Этот голос был ему знаком, как никакой другой. Сириус зарычал. На палубе корабля стоял Беллоуз.

Возле него были жаберники, по меньшей мере двадцать; за их спинами, выскальзывая из воды и шлепая по палубе, словно вытащенные на берег рыбы, лезли новые. Натан схватил Сириуса за ошейник, и хотя у него не было сил, чтобы сдержать зверя, тот повиновался одному его намерению.

– Мастер Натан! Господин вернулся, и вам тоже следует повернуть назад. Ваше возвращение в отчий дом будет подобно возвращению заблудшего ребенка – и надеюсь, не без раскаяния. Несомненно, вас ждет наказание, но Господин не жесток: какова бы ни была ваша участь, все будет сделано в духе восстановления вашего доброго имени, у меня нет в этом сомнений.

Беллоуз не казался разгневанным, но жаберники с трудом скрывали свое отвращение, читавшееся по тому, как они изгибали свои длинные пальцы, как зияли щели на их шеях.

Дашини, держа обнаженный нож, встала между Натаном и его врагами.

– С твоим Господином покончено! – прошипела она.

Беллоуз вздрогнул – не столько от ее слов, хотя они явно уязвили его, сколько от вида самой Дашини, чье существование привело к этой ужасной ситуации.

– Женский ребенок, твоя ярость неуместна. Какую бы боль ты ни желала мне причинить, она несравнима с той, что я уже испытываю по твоей милости, – несравнима настолько, что я ее вообще не замечаю и не буду замечать, как бы ты ни пыталась меня спровоцировать!

Беллоуз махнул рукой жаберникам, и те двинулись вперед, словно нарастающий прилив, медленно и неуклонно. Сириус зарычал, Анаксимандр тоже; оба пса поглядели на тех, с кем их связывал обет службы, испрашивая разрешения атаковать, однако ни тот ни другой его не получили.

Но вот Дашини разрешение не требовалось. Она шагнула вперед; и в этот момент из камбуза донесся вскрик – Присси! За ней показался Пэдж, одна его рука была залита красным и безвольно висела, но другой, держа в ней нож, он обхватил Присси за шею, готовый вонзить его девушке в горло.

– Мистер Пэдж, – проговорил Беллоуз, делая знак жаберникам остановиться, – ваше присутствие здесь также отнюдь не приветствуется.

– Я так и понял. Однако же я здесь!

Из кармана Пэджа торчал свиток, посредством которого он доказал свое право на проезд как наследник солидного состояния; однако свиток Пэджа больше не интересовал.

– О помогите… Боже… На помощь! – вскрикнула Присси.

Натан сделал движение, но боль была слишком велика. Беллоуз взглянул на него лишь мельком; Пэдж не взглянул вовсе.

– Что вы делаете с этим женским ребенком? Сейчас не время для ваших обыденных занятий!

– Я и не собираюсь заниматься своими «обыденными занятиями». Мне просто нужно обеспечить себе безопасный проезд до тех пор, пока я не смогу сойти на берег. С этой целью я и беру девчонку в заложники, зная, что она в фаворе у нашего нового Господина.

Судно кренилось и вздрагивало под ударами волн, и даже если Пэдж полагал, что держится на ногах достаточно крепко, чтобы не перерезать Присси глотку по несчастливой случайности, такая возможность не была исключена. Присси приложила руку ко лбу, словно собиралась еще больше усложнить ситуацию, грохнувшись в обморок.

Беллоуз шагнул вперед:

– Вы ошибаетесь, если считаете, что Господство над Мордью перешло к преемнику. Истинный Господин вернулся, и мы все будем свидетелями его правосудия.

Прижав лезвие ножа к дыхательному горлу Присси, Пэдж шатнулся вперед, к тому месту, где лежал распростертый на палубе Натан. Сириус уже не знал, на кого ему рычать.

– Я вернусь с вами, Беллоуз, – вымолвил Натан. – Обещаю… Только не дайте ему причинить кому-либо вред. Никто из них ни в чем не виноват.

Его голос шелестел словно ветер, едва слышный, но Беллоуз понял слова Натана по их запаху.

Дашини бросилась вперед, но мать Натана удержала ее, схватив за запястье.

– Будем считать, что мы договорились, Натан, – отозвался Беллоуз. – Вы вернетесь со мной, и тогда мы вместе сможем починить то, что вы сломали.

Повернувшись к Пэджу, он двинулся к нему в сопровождении жаберников.

– Господин доверяет мне свои самые могущественные заклинания. Мне достаточно произнести слово, которому он меня научил, и мои враги будут уничтожены. – Беллоуз вытащил из кармана трубку, очень простую, наподобие подзорной. – Господин утверждает, что стоит мне лишь направить ее на объект моего гнева и сказать это слово, как те, кому я желаю смерти, окажутся мертвы.

Беллоуз продолжал подступать к Пэджу, но было видно, что он колеблется, словно не решаясь уничтожать его, словно такое действие не согласовывалось с его щепетильностью.

– Я должен быть сильным, так сказал Господин. Все когда-то случается в первый раз.

Беллоуз направил трубку вперед и прежде, чем Пэдж успел воткнуть нож в горло Присси, произнес необходимое заклинание. Из трубки вырвался луч красного света и с потрескиванием прошел сквозь воздух, неся магическую смерть Пэджу, но не Присси.

Однако Пэдж не был убит! Смеясь, он сделал шаг вперед, и красный луч отразился от него. Гнев Пэджа был гораздо больше, чем гнев Беллоуза, а круг его врагов – гораздо шире, и красный свет разгорался все ярче, пока не осветил Беллоуза и его жаберников, заливая их с ног до головы, заполняя их изнутри, так что они засияли сами – и сияли так ярко, что в конце концов загорелись. Их кожа вздулась пузырями, лопнула и стала сворачиваться, мгновенно превращаясь в ничто.

На тех местах, где они стояли, обнаружились мальчики – тощие, хилые, малорослые создания. Они лежали, свернувшись на боку, как будто спали. И Беллоуз вместе с ними.

Пэдж наклонился над лежащим на палубе Беллоузом – он не мог сдержать желания поглумиться.

– Ты не единственный, у кого имеются волшебные игрушки! – Он вытащил из внутреннего кармана сюртука свое зеркальце, то самое, в которое постоянно смотрелся, невротически поправляя волосы. – Гляди, идиот! Защита высочайшего уровня! Лучшее, на что была способна Госпожа. Оно может отразить что угодно!

Пэдж опустился на колени, чтобы показать его Беллоузу. Зеркальце выглядело абсолютно таким же, как любое другое, используемое для того, чтобы причесаться или проверить, как сидит костюм на спине, однако теперь оно светилось мерцающей силой.

– Неужели ты думал, что я хожу без всякой защиты? Глупец! Умри же, напыщенный болван!

Пока его внимание было полностью поглощено Беллоузом, Гэм, подгоняемый настойчивыми и раздраженными жестами Присси, выбрался из своего укрытия позади бочонка, куда та прежде направила его дожидаться именно такой возможности. «Ложная Девица» была ее фирменным трюком, и она всегда играла свою роль безупречно, имела ли дело с Натаном, с галантерейщиком или кем-либо еще, так что Пэдж даже не успел смекнуть, что к чему.

Без лишних слов Гэм воткнул Пэджу в спину стилет, который получил в наследство от Джерки Джо. Тусклый, ничем не примечательный клинок скользнул между ребрами Пэджа в том месте, где они прикреплялись к позвоночнику. Ударить сзади – наилучший способ добраться до сердца противника; и сердце Пэджа, пронзенное насквозь, тотчас перестало биться.

– От ножа магические зеркала не особо помогают, а, мистер Пэдж? – сказал Гэм.

Трудно сказать, был ли Пэдж еще жив, чтобы услышать эти слова. Прежде чем вернуть нож на место, за голенище ботинка, Гэм обтер лезвие о бархатные штаны Пэджа, бугрившиеся над ягодицами, – просто чтобы от него была хоть какая-нибудь польза.