Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Молотящие машины, скрежет шестерней, летящие искры, лужи Живой Грязи на полу – все тонуло в черноте, лишь края предметов были слабо освещены и подрагивали от сотрясавшего Подпол биения механизмов.

Дашини улыбнулась, блеснув зубами в свете искр:

– А ну-ка, прольем свет на происходящее!

Она повернулась, широко взмахнула руками – и в Подполе наступил день, где солнцем была она. Теперь все вокруг стало ясно видно, освещенное ее золотым сиянием: огромная, высеченная в скале пещера, в которой трудились механизмы Господина. Вся конструкция была пронизана трубами, которые качали Живую Грязь из чанов в уплотнители, где ее сжимали герметизированные поршни и откуда она ползла дальше густой пастой, вверх по трубам, пронизывавшим скальные стены и уходившим в глубь Особняка.

Раньше это зрелище заинтересовало бы Натана, ответило бы на вопросы, которые он безотчетно задавал себе в попытке понять мир. Теперь, стоя с падающими к его ногам червями, он хотел лишь убраться отсюда подальше.

– Туда! – Стряхнув только что народившегося червя, он показал в сторону лестницы, змеившейся между механизмами к двери в каменной стене.

– Бежим! Как только мы окажемся на свободе, я смогу перенести нас, куда мы захотим.

– К Цирку, – немедленно отозвался Натан.

– Только вот что, – проговорила Дашини, стоя с расставленными ногами, неподвижная, но напряженная, готовая ко всему. – Когда мы окажемся в городе, мы со всем этим покончим, да? Покажем Господину, кто здесь настоящий Господин! Согласен? Раздавим это яйцо!

Натану не нужно было напоминать обо всем, что он здесь видел, заставлять вновь переживать боль от того, что его вынудили сделать, призывать подумать о принесенных жертвах и совершенных предательствах, о его мертвом отце, о трущобных мальчишках, превращенных в противоестественных существ.

Тихо кивнув ей, он ответил:

– Согласен.

Множество разнообразных чудес доступно собачьему восприятию – гораздо больше, чем, скажем, те, которыми наслаждается человек. Поскольку чувства собаки и человека разнятся не только числом и интенсивностью, они и используются весьма по-разному. Подумайте о том, как человек стоит, выпрямившись: он думает, что такая позиция возносит его над землей, но ведь значительная часть происходящего случается вблизи соединения существа и мира, на уровне земли, а его чувства и без того достаточно скудны в сравнении с собачьими, особенно в отношении запахов. Такая недостаточность собственных возможностей служит причиной того, что человека зачастую отталкивают определенные ароматы, поскольку он не знает их происхождения и боится того, чего не знает. Поддаваясь своему страху и идя на всевозможные уловки, чтобы избежать того, что его вызывает – вплоть до вставания на задние ноги и расхаживания на них весь день, с опасностью повредить себе спину, – он отделяет себя от многих полезных, а возможно, также и прекрасных граней мира, ибо красота и польза далеко не всегда находятся в противоречии, и некоторые философы склонны даже увязывать одно с другим.

Подобная критика не может быть направлена на собак – по крайней мере, на весь их род: как правило, они с энтузиазмом исследуют источники всех запахов, как знакомых, так и незнакомых. Они утыкаются мордой в заинтересовавший их объект, втягивают в себя воздух – и один этот вдох привносит целую вселенную новых ощущений в их сенсорный аппарат, где эти ощущения сортируются, кодифицируются, осознаются и служат источником удовольствия. Люди в своем невежестве не признают этот факт, отказываются его понимать и предпочитают делать вид, будто их преданные спутники, рысцой бегущие рядом, есть нечто низшее и вульгарное.

А может быть, как раз наоборот?

Собаки, в отличие от людей, – животные общественные; они не имеют привычки представлять самих себя перед собой же в виде каких-то высших существ, но предпочитают относиться к окружающим в духе, способствующем всеобщему благополучию. А если бы они все же вообразили себя таковыми – лучшими, чем те, с кем им довелось делить этот мир, – то смогли бы увидеть в поведении людей много такого, что заставило бы их еще ухудшить свое мнение о них. Однако они этого не делают, и разве это не является знаком возвышенности чувств – когда некто отказывается обращать внимание на низшие аспекты жизни? И разве неверно и обратное – что навязчивое стремление видеть во всем вульгарность есть удел существ вульгарных? Итак, подобные обвинения не могут быть направлены на собак, поскольку они предпочитают игнорировать недостатки поведения своих «владельцев», вместо этого стараясь всегда вытаскивать других из грязи.

Одолеваемый размышлениями подобного рода, говорящий пес по имени Анаксимандр сделал глубокий вдох и принялся исследовать ароматы, неизбежные в заднем помещении трущобной распивочной, где он разорвал на куски одного из посетителей, окропив стены и пол его кровью. Анаксимандр сделал это, защищая свою столь недавно завоеванную свободу, но тем самым он возложил на себя обязательство такого рода, которое свободный пес должен исполнить, если не хочет заслужить дурную репутацию.

В помещении оставались запахи пятидесяти мужчин и по меньшей мере стольких же женщин. Перед внутренним взором Анаксимандра ясно вырисовывалась вся их стая: одни – больные и смиренные, другие – здоровые и сердитые, кто-то помешался в уме, кто-то ждет ребенка, кто-то трудится не покладая рук, кто-то скоро умрет, одних соединяют отношения, другие одиноки – и все это говорили ему их запахи.

В комнате присутствовали ароматы цвета их волос: сахарный – рыжеволосого мужчины, уксусный – тощей блондинки, восковой – жгучего брюнета. Чувствовались и пряные оттенки запахов их кожи. Гниловатый, говоривший о плохой печени, резкий, напоминавший о физических упражнениях; запах натруженных мышц, который можно было более или менее назвать соленым. Анаксимандр мог сказать, где эти люди побывали, насколько регулярно они посещают распивочную, живут ли они поблизости или забрели сюда из дальних кварталов города. Большинство передвигалось по одним и тем же улицам, день за днем копошась в Живой Грязи; у некоторых были причины посещать Торговый конец – такие приносили с собой дым горящего в каминах угля. Очень немногие хранили запахи других мест, помимо Мордью. Каждый из этих людей взаимодействовал с помещением по-своему: одни прислонялись бедрами к краю стола, другие протирали ботинками лысые пятна на ковре; одни заглядывали за картину на стене, чтобы посмотреть, что там, другие прижимались носами к оконному стеклу.

Учитывая обширность информации, имеющейся в собачьем распоряжении, а также соседство этой информации с точностью наблюдений и связь этих вещей с познанием, как и сходство между таким познанием с утонченностью чувств, – чем можно объяснить мнение людей о собаках как о существах «вульгарных», помимо невежества со стороны людей?

Более того, можно было сказать, что, помимо присутствовавших, комнату наполняла труппа актеров, чья пьеса давно закончилась, а занавес опустился (имея в виду тех мужчин и женщин, что когда-либо побывали в этой распивочной, но давно ее покинули), и тем не менее Анаксимандр обладал настолько живой памятью, что все, что они собой представляли, и все, что они делали в своей пьесе, было словно выжжено в его мозгу. Жизни этих людей накладывались на жизни тех, кто находился здесь сейчас, сосуществуя в одном и том же месте; каждый производил собственные действия в собственном времени, создавая собственный запах, и чтобы ощутить все эти запахи, ему хватило одного вдоха.

Все эти вещи он уловил за одно мгновение, словно перед ним положили сотню листов кальки, каждый с собственным изображением, один поверх другого, так что он мог рыться в них, листать их, отмечая, какое изображение темнее, а какое светлее; и все это в целом отражало мотивы и поступки людей, как находящихся здесь, так и давно ушедших; все рассказывало о мире, как он есть, и о том, как лично он, Анаксимандр, должен в этом мире действовать.

А люди не имеют понятия ни о чем подобном лишь потому, что не хотят использовать собственное обоняние! Ну и кто здесь «вульгарный»?

– Ну? – обратилась к нему хозяйка распивочной. – И чем же ты предлагаешь выплатить свой долг?

Она была больна: в ее черепе разрасталась злокачественная опухоль, которая давила на железу, выделявшую соки со сладким мускусным ароматом. Близость можжевеловых ягод, на которых женщина настаивала свой джин, скрывала этот аромат – по крайней мере, скрывала для брезгливого человеческого носа; для собачьего этот запах был яснее ясного. Анаксимандр предпочел держать эту информацию при себе, поскольку в сплетении запахов этой комнаты было что-то, напоминавшее о Натане Тривзе: его матери, его отце и их знакомых, а вместе с ними о людях, живущих насилием (последних можно было узнать по засохшей крови под ногтями, порошок которой они оставляли на поверхности мебели, прикасаясь к ней, на бокалах, из которых пили).

Поэтому, когда хозяйка распивочной спросила Анаксимандра, что он может для нее сделать, он не стал сразу говорить о том, что может распознать ее болезнь, или предлагать какие-либо другие услуги. Он предпочел держать свои карты при себе, поскольку очень скоро ему стало понятно, что, по всей видимости, на кону стоит нечто другое – нечто, превышающее выплату незначительного долга.

Поэтому он просто спросил:

– А что вам нужно?

В комнате, оставшейся позади, его коллега Сириус и остальные собирались уходить – и Анаксимандр знал, что, какой бы службы от него ни потребовала хозяйка, имелась и другая, более важная служба, которую он мог сослужить новому хозяину Сириуса. Уходя, Сириус, вероятно, должен был ощущать все это, ведь его чувства были магически расширены до такой степени, о какой Анаксимандр мог только мечтать – способность к речи занимает огромное количество свободного пространства в собачьем мозгу, а у Сириуса подобного препятствия не было, – но все же Сириус не стал передавать ему, что они уходят, и это дало Анаксимандру толчок к дальнейшим действиям: ему хотелось поразить своего компаньона.

Это был новый мир для них обоих, и они оказались брошены в него после долгого и утомительного заточения в купеческом доме, что породило между ними как чувство близости, так и некоторую отстраненность: каждый представлял для другого все пространство знаемого мира и все его предательские ограничения из их прежней жизни. Теперь им представлялась возможность развить свои отношения, а для Анаксимандра – продемонстрировать, что в этом новом спектре возможностей они оба могут получить каждый свою роль как индивидуумы, а также как созависимые агенты. В конце концов, кто знал этих собак лучше, чем они знали друг друга? Кто мог предоставить им поддержку и понимание, столь нужное каждому из них? Но вместе с тем – кто еще мог быть настолько подавляюще знаком, кто мог настолько напоминать якорь, цепляющийся за шаблоны прошлого?

А много ли в мире других волшебных псов? Каковы бы ни были преимущества собачьего существования, в нем имеются и явные препятствия – в первую очередь это естественная недостаточность охвата собачьего ума по сравнению с человеческим, подобная превосходству собачьего ума в отношении кошачьего, или кошачьего по сравнению с мышиным, или мышиного в сравнении с муравьиным, и никакое развитое обоняние не способно это возместить. Пес не может, например, написать поэму, нарисовать фреску или спроектировать здание, поскольку все эти вещи находятся вне сферы его понимания. Не может он и чувствовать себя в полном согласии с миром, который смотрит на него как на существо низшего порядка.

Все эти вещи, мягко говоря, расстраивают и лишают присутствия духа. Поэтому псы должны держаться вместе и помогать друг другу, чем только могут.

Хозяйка распивочной, повернувшись к Анаксимандру спиной, подошла к стоявшему у стены буфету; при каждом ее шаге внутри позвякивали бутылки. Она открыла дверцу, и та тоже задребезжала плохо пригнанным стеклом. В отличие от остальной комнаты на содержимом буфета – бутылках с разлитым в них джином различной степени выдержки – нельзя было увидеть ни единой пылинки; напиток в них был приготовлен только что, у него едва хватило времени, чтобы приобрести наименование «джин», не говоря уже о том, чтобы как следует выстояться.

– Хочешь капельку? – спросила она.

Собаки способны переносить алкоголь – но зачем им это? Человек (очевидно, из нежелания жить собственной жизнью) прибегает к любым возможностям заглушить получаемые от нее скудные ощущения при помощи любых средств, какие попадаются под руку (горячительных напитков, других людей, драк, размножения), лишь бы мир на какое-то время стал для него тусклым, размытым. Пес же – чья жизнь почитается столь малозначительной, что ее применяют для самых тривиальных целей (их разводят ради игорной забавы или выведения потомства, в качестве охранников или украшений дома), не может себе позволить притуплять свои чувства. Они могут ему понадобиться, чтобы обеспечить собственную безопасность; и даже в драке пес предпочтет ощутить боль, нежели совсем ничего. Ведь разве отсутствие чувств не похоже на умирание? И разве, таким образом, притупление чувств не ближе к смерти, нежели любое, даже самое неприятное ощущение? А так как смерть хуже, чем жизнь, то, следовательно, отупление хуже, чем высокая чувствительность, каковы бы ни были обстоятельства.

Однако разве хоть один человек живет подобным образом? Поэтому Анаксимандр с подозрением относился к пьедесталу, на который возвели себя люди и который казался ему попыткой скрыть что-то от мира и самих себя: человек не может гордиться собой и одновременно усердно вычеркивать себя из жизни при помощи бесконечного поглощения крепких напитков.

Ввиду всего сказанного, Анаксимандр не испытывал желания принимать «капельку», предложенную ему хозяйкой, но в то же время не хотел показаться неблагодарным, поскольку понимал, что люди больше всего ненавидят выглядеть незначительными в глазах окружающих. Поэтому он попросил хозяйку налить ему вина в миску, однако намеревался лишь сделать вид, будто пьет его, а в действительности проглотить самую малость.

Хозяйка принесла миску – массивную, глиняную, с потрескавшейся и местами осыпавшейся глазурью; и когда она наклонилась, чтобы поставить миску перед ним, Анаксимандра обдало облаком ее запаха, такого ядреного, что он перебивал даже едкую терпкость налитого напитка. В этом запахе пес отметил ее сходство-по-запаху (в человеческом языке нет подходящего слова для этого ощущения) с двумя мужчинами, копошившимися и шебуршавшими за закрытой дверью слева, за хозяйкиной спиной. Это были, вероятно, ее сыновья, а может быть, племянники; они перешептывались, очевидно, считая свои голоса неразличимыми для пса, но любой пес мог бы расслышать их так же отчетливо, как если бы они говорили ему прямо в ухо. Предметом их беседы был Анаксимандр, и они выражали мнение, что он принадлежал именно к такому разряду существ, какие могли бы «задать жару» человеку, которого они называли Пэджем. Хотя выражение «задать жару» было, несомненно, употреблено в переносном смысле, оно дало Анаксимандру некоторое представление о том, что хозяйка распивочной могла попросить у него в уплату долга.

Кряхтя и держась за поясницу, женщина выпрямилась и вернулась к буфету, где налила себе бокал прозрачной маслянистой жидкости, от которой пахло персиками. Выпятив накрашенные губы, она поднесла к ним бокал и сделала маленький глоток. В этот момент Анаксимандр сказал:

– Правильно ли я понимаю: вы хотите, чтобы я убил Пэджа?

Хозяйка поперхнулась, обдав комнату облаком мелких ароматных брызг, словно пыталась подражать его бывшей хозяйке, когда та, взяв с туалетного столика распылитель, опрыскивала свой будуар духами, дабы придать воздуху более удовлетворительные для нее качества.

– Откуда ты знаешь про Пэджа? – спросила хозяйка распивочной, когда вновь обрела самообладание.

Анаксимандр достаточно представлял себе повадки людей, чтобы понимать, что отвечать правдиво и подробно даже на самые простые вопросы не только не нужно, но и нежелательно и что для пса нет никакой пользы раскрывать все, что он знает, поэтому, вместо того чтобы познакомить ее с полным перечнем своих способностей, он сказал просто:

– Я не против совершить покушение на его жизнь, но не могу гарантировать успех. Это могущественный человек?

Хозяйка презрительно фыркнула, но в выделениях ее слюнных желез различалась струйка страха, ощущение неуверенности, противоречившее пренебрежительному взмаху ее руки. За дверью послышался звук ушей, прижимающихся к деревянной панели (тихое чмоканье ушных раковин), а затем мягкое биение пульса, передающееся дереву через кожу подслушивающих. Двое ее сыновей затаили дыхание.

Из всего этого Анаксимандр заключил: в Пэдже было нечто, внушающее этим людям страх, и они полагали, что, если расскажут ему все, что знают о Пэдже, он может уклониться от предлагаемого поручения.

Пока хозяйка подыскивала ответ, двигая языком деревянный зубной протез с одной стороны рта на другую, Анаксимандр размышлял о том, превосходят ли его способности, каковые определялись наведенными Господином эманациями и его собственными врожденными качествами, представления этих людей о его способностях или, напротив, превзойдены ими. Он занимался этим, поскольку это могло позволить ему оценить риски, связанные с подобным заданием, и степень приготовлений, необходимых для обеспечения успеха. Понимая, что эти люди были свидетелями того, как он выпустил кишки посетителю распивочной, и что это дало им минимально возможное основание для предположений о его мастерстве в поединке, он все же не был уверен, насколько далеко распространяется их воображение и где пролегают его границы.

Убранство общей комнаты распивочной говорило о серости и бесцветной унылости духа, однако в том, что касается жестокости и насилия, это еще ничего не значило, поскольку есть много людей, не обладающих большими способностями к пониманию эстетических удовольствий, однако весьма талантливых в отношении способов и средств ведения боя (фактически весьма вероятно, что человек, обнаруживший в себе недостаток первого, находит утешение во втором). Следовательно, он мог представляться им чем-то наподобие того, как завзятый игрок представляет себе затравленного медведя, и это было бы серьезной недооценкой его способностей; но что, если это было ближе к тому, как ребенок представляет себе дракона или великана, обладающего неизмеримыми силами?

Взвесив про себя все эти возможности, Анаксимандр пришел к заключению, что он может потягаться с этим Пэджем, кем бы тот ни был. Хозяйка распивочной, однако, пребывала в упрямом молчании, словно для нее этот вопрос оставался открытым и Анаксимандр не был недосягаем для сомнений, подобно любой собаке, пусть даже обладающей интеллектом.

Нетерпение, впрочем, тоже было ему не чуждо.

– Я в любом случае возьмусь за эту задачу, – проговорил он, видя, что хозяйка продолжает уклоняться от ответа. – Однако, если она окажется чересчур затруднительной, я вернусь сюда и предложу вместо нее какие-нибудь другие, более подходящие услуги.

Хозяйка принялась в сомнении поглаживать подбородок.

– Нет ли в вашем распоряжении каких-либо принадлежащих этому человеку предметов, на которых мог остаться его запах? – продолжал Анаксимандр. – Или, возможно, у вас имеется карта, на которой указано его местонахождение в настоящий момент или хотя бы места, где он часто бывает? Если вы не можете предоставить ни того ни другого, возможно, вы могли бы дать мне его детальное и точное описание?

Хозяйка молча показала на стену. Линия, продолжавшаяся от кончика ее пальца, проходила через воздух и упиралась в написанную маслом картину, от которой сильно пахло скипидаром. Помимо этого, на ней угадывался слабый запах человека.

– Он дал вам эту вещь лично? – уточнил Анаксимандр.

Хозяйка кивнула. Пес объединил оставшийся на раме запах с изображением на холсте: оно показывало пухлого, круглолицего человека с копной маслянистых кудряшек, обрамляющих физиономию.

– И вы желаете его смерти? – продолжал Анаксимандр, чтобы исключить любую возможность недопонимания.

Хозяйка снова кивнула, продолжая молчать, словно боялась, что ее могут подслушать, или попросту не была способна облечь подобную идею в звуки.

Оставаться здесь дальше не имело смысла, поэтому Анаксимандр направился прямиком к выходу. Это доставило женщине и ее сыновьям явное облегчение – весьма заметное для собаки, поскольку умственное расслабление ведет к расслаблению мышц, в том числе мышцы сфинктера, что в свою очередь способствует выводу из прямой кишки бактериального газа в небольших, но легко распознаваемых количествах. Следует отметить, что кишечная флора придает такому газу аромат, уникальный для каждого человека, и Анаксимандр не преминул запечатлеть эти запахи в своей памяти.

Оказавшись снаружи, он не обнаружил заметных следов запаха нужного ему толстяка; здесь преобладали ароматы хозяйки и ее сыновей. Любой пес, оказавшись в каком-либо месте, может ощутить присутствие либо отсутствие любого побывавшего здесь существа или вещи, а также направление, в котором они удалились, до такой степени, какую люди не способны представить, не прибегая к метафорам и сравнениям. Поскольку человек – существо, живущее главным образом в визуальной сфере, то и метафоры из этой сферы для него наиболее уместны; поэтому представьте перед собой сплетение тысяч сходящихся к вам отовсюду нитей, каждая из которых имеет свой цвет и свою толщину, и каждая до бесконечности продолжается в пространстве. Сосредотачивая внимание на одной нити, вы заставляете ее стать толще, ее цвет – ярче, и также эти изменения затрагивают расстояние, на которое вы можете проследить эту нить, змеящуюся от вас. Нити пересекаются между собой, но не заслоняют видимые объекты окружающего мира и взаимодействуют с другими его сторонами – звуками, текстурами, температурами, – а также всеми возможными способами переплетены с вашим прошлым опытом. Если бы вы обладали подобным видением и могли снабдить каждую из этих нитей собственным именем, для вас было бы гораздо проще определить, где находятся в любой конкретный момент ваши знакомые.

Поскольку же Анаксимандр был волшебной собакой, созданной Господином Мордью и снабженной дополнительными чувствами (например, способностью ощущать близость магии), то, выйдя на улицу, он сразу же получил устойчивое впечатление относительно того, куда ему необходимо двигаться, для того чтобы исполнить свой долг перед хозяйкой распивочной. Это не было тем туманным ощущением, какое случается у кого-нибудь, когда тот гадает, чем ему заняться дальше, – нет, это было чувство того, кто видит желаемую вещь и способен двигаться по направлению к ней. Анаксимандр ясно различал путь, которым шли хозяйкины сыновья, отправляясь вместе в Торговый конец, к находящемуся на большом отдалении источнику магии, и этот путь был усеян насилием.

Анаксимандр двигался быстро, держа нос в дюйме от земли, избегая, по возможности, мертвожизни и Живой Грязи, не подходя к кострам и держась подальше от трущобных жителей, за исключением тех случаев, когда находил в их запахе некоторое сходство с теми, что интересовали его на данный момент (тогда он поворачивал к ним голову и на ходу втягивал в себя воздух).

Металлическая ограда предназначена для предотвращения прохода людей и в этом смысле превосходно справляется с задачей; но она вовсе не рассчитана на собак, ввиду чего Анаксимандр сумел осуществить быстрое и беспрепятственное перемещение из трущоб на охраняемую территорию Торгового конца. Когда трущобы остались позади, притупляющее влияние мертвожизни с ее беспрерывным обретением и утратой существования, магия Живой Грязи, из которой эта мертвожизнь возникает, и порождаемое ими монотонное однообразие мира (нечто подобное можно испытывать ночью или же на морском берегу, когда рядом присутствует что-то настолько огромное, что притупляет всякую определенность, за исключением лишь самых выразительных объектов и явлений) бесследно исчезли на входе в Торговый конец. Не было больше мертвожизни, не было Живой Грязи; даже здешние жители прятались за своими стенами, в своих домах, возле своих каминов. Замутненность чувств, присутствие которой Анаксимандр даже не полностью осознавал, рассеялась, позволив ему с гораздо большей точностью ощущать то, что он хотел знать.

Он поднял голову: перед ним больше не было препятствий. Теперь запах толстяка стал очевидным, соединившись с нитями, за которыми следовал пес, принадлежавшими сыновьям хозяйки, а теперь к ним добавились еще и нити Тривза и его товарищей, чьи запахи, казалось, поднимались от самой земли, проникали сквозь почву, смешиваясь со зловониями испражнений и гнили.

Собаки, как правило, не умеют читать (Анаксимандр был исключением), не имеют они также представления о коммерческой активности, в которую люди вкладывают столько усилий; так как в собачьей среде не ведется торговля, не используются деньги и никогда не слыхали о ростовщичестве, поэтому собакам недоступно естественное понимание таких мест, как магазины, банки и ломбарды, или же заведений, предоставляющих своим клиентам определенные товары или услуги (например, прачечных или портняжных мастерских). Ввиду всего сказанного Анаксимандр не обращал большого внимания на вывески, хотя и заметил мимоходом, что его жертва имела какие-то взаимодействия с подобными местами.

От одного из таких заведений прямо-таки разило толстяком (впрочем, слово «разило» имеет уничижительный смысл, а собаки не судят о запахах так, как это делают люди), а также смертью, гниющим мясом и разложением, кровью и насилием; чувствовались здесь и более слабые ароматы, такие как страх, гнев и зависть. В отсутствие вездесущего воздействия Живой Грязи подобные вещи ощущались гораздо отчетливее, равно как и степень взаимодействия запаха толстяка со всеми этими другими запахами, она оказалась настолько велика, что Анаксимандр был готов предположить: толстяк имел то или иное отношение к возникновению всех этих факторов, настолько он оказался неразделим с запаховым образом этого места.

Остановившись в некотором отдалении, Анаксимандр прислушался – на этой дистанции слух мог принести ему бо́льшую пользу, чем прежде, когда было сложно отделить осмысленное от бессмыслицы, ибо звуки, в отличие от запахов, преходящи и не остаются надолго. Собаки способны с легкостью различить звуки, исходящие от органических и неорганических источников. Лязг приборов, стук тарелок, поток текущего по трубе газа и его возгорание в конечной точке – все это Анаксимандр без труда отделял от разговоров, отрыжки, смеха и (в одном случае) плача. Этот последний звук исходил из деревянного строения: его крыша виднелась над стеной, за которой располагалось гниющее мясо.

Анаксимандр обошел эту стену по периметру, не заходя внутрь, ибо опасался, что его заметят, но слушая и обоняя с величайшим вниманием.

Во всем, даже в слезах, присутствует аромат, характерный для конкретного человека, пусть даже сильно разбавленный и подсоленный; и ему было ясно, что плачущим человеком был толстяк. И поскольку по запаху можно также определить настроение, Анаксимандр тотчас понял, что толстяк напуган и испытывает сожаление о содеянном (это должно было иметь непосредственное воздействие на его гнев, который мог вспыхнуть мгновенно и яростно).

Задняя дверь была заперта на висячий замок, поэтому Анаксимандр вскарабкался на стену и спрыгнул во двор.

Большими скачками он понесся к строению. На бегу, не задерживаясь ни на секунду, он определил по запаху, что внутри находится нечто, имеющее весьма близкое отношение к Тривзу, или, если быть точным, к его родителям, или, еще точнее, к его матери (запах был похож на Тривза, но преобразован согласно требованиям пола; он нес в себе признаки определенного типа метаболизма, характерного для мальчика, но так, словно принадлежал взрослой женщине). В помещении находился какой-то принадлежащий ей объект, и с ним что-то делали – волны запаха доносились то сильнее, то слабее, соответственно его перемещениям.

Под давлением тяжелых Анаксимандровых лап дверь распахнулась вовнутрь, скребя гвоздями по доскам пола и оставляя царапины на лакировке. Внутри был Пэдж, в точности такой, каким он был изображен на хозяйкином портрете. Перед ним лежал свиток; Пэдж разглядывал письмена в ювелирскую лупу, то и дело вытирая нос, чтобы капля не упала на сухой пергамент.

Пэдж повернулся на шум, оторвавшись от своего занятия.

– Какого… – начал он, но Анаксимандр прервал его:

– Мне было поручено, во исполнение взятого на себя обязательства, лишить вас жизни. Чтобы облегчить эту задачу, прошу вас повыше поднять подбородок: так мне будет удобнее вырвать вам горло.

Анаксимандр не рассчитывал, что такое начало беседы приведет к желаемому результату; он сказал это только для того, чтобы выиграть время, пока его собеседник будет составлять и оглашать неизбежный ответ, чтобы как следует исследовать комнату во всех деталях, которые были весьма замысловатыми.

Здесь присутствовали следы магии, смерти, половых соитий, ненависти, любви, печали, приходов и уходов десятков людей, денег и долгов, разочарований пожилого возраста и неуместного энтузиазма молодости, бедности и богатства, предательств и заговоров, неумеренно употребляемых горячительных напитков, редких видов грибов, специй, засахаренных фруктов – и на фоне этого, затмевая и окутывая все впечатления, витал прогорклый, тошнотворный запах сливочного масла, которое оставили на жаре, затем охладили, снова разогрели и снова охладили и так раз за разом, пока оно не испортилось окончательно. Этот запах исходил от самого Пэджа, заливавшего им маленькую комнатку в таких количествах, что у Анаксимандра сдавило горло.

Наиболее насущным вопросом, однако, был свиток – и причина, по которой от него пахло матерью Тривза.

Пока толстяк открывал рот, собираясь заговорить, Анаксимандр сделал шаг вперед. Зрение обычной собаки, не подвергавшееся изменениям, не обладает такой остротой, как, скажем, зрение ястреба (последнее настолько отточено, что позволяет видеть биение мышиного сердца в артерии на шее зверька, прячущегося посреди поля зрелой пшеницы в сотне ярдов ниже самого ястреба, реющего в небе), но собачьи глаза, волшебным образом усовершенствованные, изменены в сфере контрастов таким образом, чтобы иметь возможность читать на большом расстоянии. Это бывает полезно в самых различных ситуациях, прежде всего давая собаке возможность разбирать письменные инструкции, оставленные ее хозяином, а также для понимания и диктовки простых заклинаний, таких, как те, что предназначаются для охраны от грабителей, и таких, к которым можно прибегать in extremis[111]111
  В переводе с лат.: «в чрезвычайной ситуации». (Прим. пер.)


[Закрыть], в случае, если физических способов защиты окажется недостаточно, дабы обеспечить выполнение псом его обязанностей. По этой причине Анаксимандр был способен с одного взгляда прочесть неразборчивые и малопонятные письмена, нанесенные на пергамент одним сплошным массивом, даже несмотря на то, что они выглядели весьма архаично и не согласовывались с общепринятыми нормами (так, например, многие буквы, которые можно было бы ожидать увидеть, были заменены вариантами, давно вышедшими из употребления, или такими, которые никогда не имели распространенного хождения).