Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Так был открыт вход в запертую комнату.

Когда занавеска полощется на ветру, если забыли закрыть окно, она производит разные звуки – хлопки, шуршание, посвистывание, иногда звук рвущейся материи. Этот звук пришел откуда-то изнутри, мучительно высокий и настойчивый. Он был предупредительный и неправильный, с перламутровой аурой, изменчивый, обладавший мистической потенцией, которая грозила снова подавить Сириуса. Несмотря на это, он не стал медлить, а ринулся в дыру в стене, появившуюся после обрушения, и протиснулся в запертое пространство.

Слова Клариссы были для Беллоуза как прохладный ветерок после долгой душной ночи. Эта ночь для него была одной из многих ночей испытательных снов с посещениями фантомов, пения хоров ворчливыми голосами, каждый поправлял его, указывая на его промахи как в прозе, так и в стихах. Впечатление было такое, будто это продолжалось вечно, все волновались и тряслись от страха. Но сейчас, когда она пришла к нему, взошло солнце, и надо же! – радостно подумал он про себя – он пробудился заново, вернулся наконец в себя.

Когда он посмотрел на свои руки, бледные, как редиска – красные на пузырях у него на ладонях, белые на сужающихся корешках его пальцев – его снова стала одолевать грусть, но от этого он избавился, сунув руки в карманы своего комбинезона. Если бы он посмотрел на себя в зеркало неподвижной воды в луже и увидел бы там свое до нелепости плоское лицо, то случилось бы что-нибудь подобное, а потому он смотрел только вперед и немного вверх. Это создавало эффект поднятого подбородка, а мальчики определенного типа считают это попыткой облагообразить себя.

Кларисса – он старался не думать о ней как о женской версии бывшего Господина – шла впереди него по невысокому холмику, поросшему травой и колокольчиками, а рядом с ней – говорящая собака. После перехода длиной в день, когда они миля за милей шли по низким холмам среди цветов и затопленных долин, они теперь что-то обсуждали.

Беллоуз бросился их догонять, прервал их разговор. Что может быть неотложного в речи собаки – низшего вида? «Мадам», – сказал он. Потом погромче: «Мадам!», когда первая попытка привлечь ее внимание не удалась. Он втиснулся между собакой и женщиной.

Она повернула к нему голову, а собака отдалилась, и потому Беллоуз продолжил:

– Какие мощи вам нужны? В моей прошлой ипостаси я имел доступ в библиотеку, а там хранились карты и обзоры территорий Его врагов. Если вы назовете мне предмет вашего интереса, то, может быть, я знаю о нем? Или где его найти? Или мне известен более близкий путь? Я буду очень рад помочь.

Он предполагал, что она ответит на это, но вместо ее голоса он услышал голос собаки, причем обращался пес не к нему, а к Клариссе, и говорил громким фальшивым шепотом, который не затрагивал его слюнявых губ, и в котором слышалась заговорщическая и знакомая нотка, очень раздражающая Беллоуза.

– Стоит ли вам доверять ему? Он принадлежит Господину, и я узнаю этот запах. У меня он ассоциируется с опасностью.

Беллоуз на это возразил:

– Я принадлежу Господину? А кому тогда принадлежишь ты, сотворенный в чане?

Анаксимандр посмотрел на Беллоуза, сглотнул, потом повернулся к Клариссе:

– Его ответ, хотя и не отвечает прямо на вопрос, сформулирован хорошо. Вот только я, связанный с вами служебным долгом, не раз доказывал вам свою преданность, а он – нет.

– У меня не было такой возможности! – сказал Беллоуз, снова влезая между женщиной и собакой, поскольку Анаксимандр притиснулся к ней поближе. Беллоуз намеревался продолжить свою речь – пообещать что-нибудь, что продемонстрировало бы его искреннее желание послужить женщине, – но Кларисса шикнула на них обоих.

– Вы оба создания Господина, – сказала она, и симпатия, которая только что была на ее лице, исчезла. – И навсегда такими останетесь. – Она повернулась к ним спиной, оставив их смотреть друг на друга.

А что представлял собой Адам? Он, как и Беллоуз, родился в Мордью, но он принадлежал Госпоже в гораздо большей степени. Он знал это так, как человек, прочитавший книгу, знает ее содержание, – в целом, но не в подробностях. Адам мог – как мог тот человек, что владел книгой, – открыть ее на нужной странице и напомнить себе суть описанных на ней событий, если бы принял решение заново пережить всё, что связано с его появлением на свет. Но книга его жизни была ужасна, страшна, некоторые раны еще не зажили и были настолько глубокими, что он только совсем недавно смог почувствовать мир, его окружавший. Суть боли такова – она привлекает к себе разум, поскольку ее цель предупредить больного, – а когда субъект боли чувствует, что может ее игнорировать, это усилие нужно прикладывать постоянно, если ты хочешь отделаться от нее.

В тот вечер, когда все собрались вокруг огня, открытый на коленях Беллоуза Адам не обратился к страницам памяти, на которых хранилась история его сотворения, как не обратился он к страницам до или после этих. Вместо этого он открыл чистую страницу и написал на ней новые слова, новые строки, нарисовал новые иллюстрации, и, делая это, рассказывал о своей нынешней жизни, которая независимо от того, что она собой представляла, не была прошлой для тех людей, даже если и не имевших ни малейшего интереса к тому, что там было написано, не были его раненым «я».

– Вот мы и пришли, – сказал он, – на Остров белых холмов. Он получил это название давным-давно, еще до того, как наводнение превратило его в то, по чему мы теперь идем – тысячи островов. Название никогда не отвечало действительности, поскольку белые холмы были только на южной стороне, да и те исчезли под воздействием моря, которое наступало наперекор желанию людей и в конечном счете затопило древние земли.

Анаксимандр, несмотря на весь его рационализм, не владел данными такого типа – законодательными и фактическими, а потому он не прерывал книжные сведения, хотя у него и имелись вопросы. Как и Беллоуз, который был ошарашен, услышав длительную речь Адама и узнав голос брата в этих словах; его это будоражило и одновременно наводило тоску. Кларисса – жаль, что Адам не знал этого, – предвосхитила даже тот период, который описал Адам, и знала больше, чем содержалось на его страницах, но предпочла не делиться этим фактом. Некоторое время она слушала молча, а потом убрела в темноту.

– Эти цветы, – продолжал он, рисуя черновую карту их собрания и обращая внимание на тех, кто сидел вокруг костра, – такие прекрасные в своем разнообразии, не являются естественными для этой среды. Вот этот голубой, у лапы Анаксимандра, погиб бы, если бы его не изменили. В море полно соли, а соль убивает большинство растений. Как живет это растение? В старину люди прививали к нему морские водоросли, наделенные сопротивляемостью морской воде, они использовали методику, которая утонула вместе с ними.

– Почему, – прервал его Анаксимандр, – если они знали, как сохранять жизнь в солевом растворе, они не использовали эту методику на себе, чтобы предотвратить собственное утопление?

Беллоуз одобрительно кивнул на этот вопрос, но ответа на страницах Адама, казалось, не было, сколько он ни листал книгу, и потому Анаксимандр добавил к растущему депозитарию вопросов еще один, на который он найдет ответ, если и когда у него будет время.

– Тайна углубляется, когда мы понимаем, что то же самое изменение действительно для вот этого растения, и для этого, и для этого. На самом деле для всех растений.

На своих страницах он набросал растения, на которые ссылался, каждое с примечаниями и ключами, по одному на странице, сделал карандашный набросок, какой сделал бы профессиональный натуралист, потом расцветил его акварелью, после чего перевернул страницу и заменил ее другой. Толщина книги постепенно увеличивалась и увеличивала расстояние между мыслями и воспоминаниями Адама, создавала буфер опыта, который он мог вспоминать без болей душевных.

– Под водой находятся древние дороги из черного камня и фундаменты древних городов, места еще более древних ритуальных обрядов. Кларисса, – она была на некотором расстоянии, и Беллоуз с Анаксимандром подняли головы, отрываясь от образов оказавшихся под водой артефактов утраченных времен, – идет петляющей тропой, которая когда-то была совершенно прямой.

Адам замолчал, и во время этой паузы любопытство Анаксимандра взяло верх над ним.

– Куда, – прошептал он слегка заговорщическим тоном, свидетельствующим о том, что он знал: его служебный долг не считает, что ему могут быть доверены поиски знания, и подобные его действия следует рассматривать, как маленькое предательство, – она, по-твоему, направляется, книга?

Беллоуз поджал губы и забрал книгу у собаки.

– Как ты смеешь оспаривать ее действия? Ее знания превосходят твои, и так оно и должно быть. Твое дело исполнять ее желания, а не знать то, что знает она.

Адам провел черту на странице и проследил, куда ведет тропинка, на которую они вышли, он мог еще записать названия мест или высказать предположение относительно места, куда они направляются, но Анаксимандр снова прервал его.

– Собака может задавать вопросы, даже если не рассчитывает получить на них ответы, а разум, задающий вопросы, вовсе не равен разуму, вышедшему из подчинения. И в самом деле, тот, кто знает собственные силы – в моем случае это интеллект и широкий диапазон чувств, – но не интересуется, как их применить наилучшим образом, разве фактически не уклоняется от использования своего служебного долга в полной мере? Ты сам сегодня, Беллоуз, спрашивал у Клариссы…

Беллоуз закрыл Адама и крепко сжал.

– Какие бы ты ни приводил аргументы, не тебе задавать ему вопросы, – сказал он и пошел за своей курткой, чтобы сунуть брата в карман.

– И не тебе его закрывать, не спросив, хочет ли он этого.

Беллоуз, нужно отдать ему должное, мгновенно признал справедливость этого замечания, но когда он снова открыл Адама, его страницы оказались пустыми.

Вытянувшись и положив голову на землю, Анаксимандр ощутил какое-то беспокойство. Он поднялся на ноги, прошелся по кругу в одну сторону, потом в другую, снова лег, вытянулся, но, когда его шея и нижняя часть морды коснулись земли, это чувство вернулось.

Он посмотрел на Клариссу, которая тоже готовилась ко сну. Она собирала свои вещи – то, что она во сне обычно держала в руках – скрученный кусок ткани, сложенный лист бумаги, треснувшую стеклянную бусину, – но поскольку он не хотел ее тревожить, то проигнорировал и чувство, одолевавшее его.

Он чувствовал вероятное присутствие еще одного пса-волшебника где-то глубоко внизу. Это было очень слабое чувство, словно он узнал кого-то, но никак не мог вспомнить, откуда он его знает. Насколько ему было известно, в мире было только два пса-волшебника: он и его приятель Сириус, к тому же он мог и ошибаться, а потому положил голову на лапы – так это чувство ослабло, а потом и вовсе исчезло, позволило ему уснуть.

С извлечением кандидата из четвертого чана Господин опоздал. Он это знал, но опять же, кто знает величину допустимой ошибки в такой работе? Это нигде не было задокументировано, так что величина могла быть какой угодно. Возможно, существовал какой-то минимум для инициации процесса, но максимума его длительности не существовало. Это почти наверняка могло быть правдой. Всё будет в порядке.

На пятом чане были оккультные знаки, имевшие отношение к носу, ощущению запаха, ароматам и женщинам. Господин не дал себе труда посмотреть ни на один из них, потому что знал, где они находятся и какова их функция. Этот чан был наполнен не жидкостью, а газом и имел герметичную крышку. Он снял прищепку для белья с носа кандидата и надел на свой, чтобы исключить проникновение в легкие воздуха, находящегося в чане. Этот воздух благоухал запахом чьей-то самки в период гона, а потому он крепко сжал губы, когда снимал крышку, но даже в такой ситуации он лишь слегка приоткрыл ее, чтобы в зазор смог пролезть голый и скользкий ребенок. Потом он аккуратно вернул крышку на место, а когда обрел уверенность, снял с носа прищепку. Холст остался на месте, а потому он повсюду с помощью пульверизатора разбрызгал концентрат вербены, в конце брызнул немного себе на рукав и поднес его к лицу.

Сможет ли, подумал он, инвалидационный куб ослабить замок на Огниве? Неужели он совершил то самое, что хотел предотвратить? Неужели чрезмерная предосторожность привела его к тому, что он уничтожил плоды своих многолетних трудов?

Почти наверняка нет. Никакой инвалидационный куб не может работать так быстро, к тому же он всего лишь защищает от неавторизованного волшебства. Он изолирует медальон, предотвращает взаимодействия, но он не может отменить волшебство, которое сам же и изолирует. Верно?

Он заскрежетал зубами, поморщился, потом осуществил необходимую трансляцию и вернулся в свой кабинет.

Многократные переходы между царствами есть профессиональный риск манипулятора холста, и Господин привязался к этому риску, как привязывается к бутылке пьяница или к сигарете – курильщик. Но, как и в случае с пьяницей или курильщиком, этот риск оказывал на него некоторое воздействие, невзирая на всю его твердость, и теперь, когда он посмотрел на сейф, он никак не мог вспомнить комбинацию. Хитрый замок действует не так, как кодовые замки: ряд цифр справа и слева не откроет его. Тут требуется память и ловкость рук, но либо одно, либо другое – а возможно и то и другое – подвели сегодня Господина, у которого от множества трансляций ум зашел за разум. У него перед глазами проплывали мистические полости, а замок щелкнул и открылся только с пятой попытки.

Он открыл инвалидационный куб и увидел в нем медальон, совершенно не затронутый искажениями, как и должно было быть.

Вот только…

Себастьян подошел к своему столу, поставил в удобное место лампу. Она была устроена таким образом, что ряд пружин, соединений и петель обеспечивал возможность подсветки под любым углом, но вместо этого он крутил медальон в пальцах, поворачивал туда-сюда, чтобы разглядеть со всех сторон. Когда оказалось, что этого недостаточно, чтобы подтвердить или опровергнуть его подозрения, он взял увеличительное стекло из вазы, в которую ранее положил его вместо более обычных цветов или набора ароматизированных палочек. Он направил на стекло интегральный поток, чтобы в несколько раз усилить увеличение, после этого осмотрел медальон еще раз.

Время шло, он рассматривал медальон.

Люди возраста Господина, склонные к такому же, как у него, естественному и бесстыдному эгоизму, будут получать все проклятия и ругательства, которыми местное население готово его осыпать. И те бранные слова, что помнил Себастьян на всех известных ему языках, на которых он еще мог говорить, он неожиданно начал произносить вполголоса, сопровождая каждое слово ударом кулака по зеленой коже письменного стола.

На медальоне виднелось множество крохотных трещин.

Эти трещины были почти невидимы, но тем не менее они были здесь, бесконечные в своей миниатюрности. Для человека, незнакомого с волшебством, это вообще не было бы никакой проблемой. И что плохого может быть явлено через такие малые трещины? Может из них появиться маленькая мышь или крыса? Нет, конечно! Может в них просочиться немного воды и повредить содержимое медальона? Нет! Поверхностное натяжение жидкости не позволит действовать в таком масштабе. Простому человеку тут не о чем было беспокоиться – уж слишком незначительными были изъяны.

Но Себастьян знал о волшебстве всё. Он знал о сущностях столь малых, что они наличествовали только как концепция их самих без каких-либо физических размеров. Более того, он знал, что Натан есть одна из этих сущностей, обитающих – если это слово не слишком «жизнеутверждающее» – в нематериальном царстве концепций. Натан определенно принадлежал к той разновидности сущностей, которая могла проникать в обе стороны сквозь такие вот трещинки.

Еще больше беспокоил его тот факт, что подобные трещины не образуются сами по себе – их делают. А если так, то кто их делает?

Факт наличия трещин, факт движения медальона, факт главенствующего местоположения Огнива в его защитных мерах против надвигающегося Крестового Похода – эти факты и куча всяких других, взаимосвязанных с первыми, означали, что ни о каких случайных совпадениях здесь не может быть и речи.

И что же тогда делать?

Он вытянул губу, принялся оглядывать заполненные полки – на них лежали в беспорядке всевозможные инструменты, пергаменты, орнаменты и волшебные артефакты прошлых веков; время от времени он приостанавливал это занятие, чтобы протереть глаза и угомонить желудок глотком бренди.

«Зачем мне отказываться от недавних привычек?» – подумал он, когда ничто на этих полках не смогло предложить себя в качестве альтернативы. Изолятор – вот что ему поможет.

Нужно признать, что в отличие от куба это будет неудобством, к которому прибегли в спешке. Кроме того, это было сильно затратным по времени и хлопотным делом – возведение препятствия столь же мощного, сколь и малого. Но оно предотвратит то, что планировалось осуществить с помощью трещинок, сделанных на медальоне.

Изолятор такого рода потребует возвращения в первичный Особняк – они начинали с материального царства, затем освоили холст, пробивались назад через любые вторичные и промежуточные царства вверх к нематериальному, – но когда заклинание вступит в силу, то в каждом царстве будет двусторонний непроходимый блок. Ничто не сможет входить или выходить, не прибегнув к неподъемным по расходам усилий. Если медальон снова будет на нем, пока он делает свою работу, то у него будет защита от атаки любого протодемона.

Его работа!

Он посмотрел на золотые атмосферные дорожные часы на верху одной из кип, но многочисленные трансляции заморочили ему мозги, и он не мог высчитать время чанной.

Он снова выругался, повторив его любимое с детства словечко, которое совсем недавно использовал относительно трещин, и направился в чанную.

Кандидат слишком долго вдыхал запахи течки, не учитывать этого Себастьян не мог. От этого кожа кандидата сделалась коричневой, словно его оставили в заварном чайнике, бросив туда несколько ложек чая «лапсанг сушонг». Разве что запах был бы поприятнее…

Господин натянул свои резиновые перчатки до локтей, вернул прищепку на нос, выложил кандидата на ближайший стол, посмотрел, что можно сохранить. Нейтрализующей мойкой он, возможно, уберет часть повреждений.

Импровизируя, он наполнил шестой чан не солевым раствором, который предпочитал на данном этапе, но легким пероксидом, разбавленным дистиллированной водой и вряд ли способным вызвать сколь-нибудь сильные ожоги или ухудшения фунционирования уже и без того пострадавших органов обоняния.

Однако «вряд ли» было недостаточно, а потому он расплавил две красных церковных свечи, дождался, когда воск остынет, и залил его в ноздри кандидату.

Он выровнял заглушки, когда они затвердели, и вскоре на столе лежал большеносый мальчик с красными ноздрями, цвет кожи у него был избыточно коричневый, и его ждал длительный период нахождения в отбеливающем чане.

А Огниво пока так и не попало в изолятор.

Кабинеты Господина в Особняке в материальном царстве любому стороннему наблюдателю могли показаться точными копиями кабинетов во вторичном вестибюльном царстве Господина, они и в самом деле были идентичны первым, и никакая проверка, никакие детальные сравнения не могли доказать противного. Два царства вплоть до самих очертаний зданий были идентичны. За исключением того, что в целях некоторых заклинаний необходимо было находиться в реальном материальном царстве, а не во вторичном вестибюльном, поскольку это вторичное имело физические пределы в разных направлениях и, следовательно, не имело в своем распоряжении всей поверхности холста. У этого Особняка к тому же был собственный Господин, и теперь настоящий Господин пошел предписанным путем, чтобы прибыть точно в то время и заменить собой Господина материального царства, который транслировал себя в Особняк третичного царства, чтобы сделать там то, что данный Господин планировал сделать здесь, там, где не мог причинить вреда.

Потому что вторичное царство, как ни посмотри, было реальным, если использовать терминологию Ассамблеи – хотя они стали бы это отрицать, – Господин не хотел, чтобы его копия вмешивалась там во что бы то ни было, а потому он придумал для копии третичное царство, пусть действует там, только чтобы не было никаких неудобных сбоев в синхронности царств. Этот Господин материального царства был необходим, хотя, если бы его не существовало, было бы проще и менее обременительно для воображения. Существование точной твоей копии, онтологически говоря, порождает сомнения в твоей собственной реальности, но по некоторым причинам, связанным с абсолютной непредсказуемостью движения частиц в малой шкале, другой Господин должен был присутствовать там, чтобы поддерживать порядок в работе того Особняка.

Но эта необходимость была всего лишь практическим фактом, и Себастьян сразу же по реализации второго Господина превратил его, концептуально говоря, в марионетку, изолировав от нематериального компонента – посредством процесса, известного под названием «привязка души», – и тайно вынудил его подражать реальному Господину во всех его мыслях, движениях, действиях. Поскольку Особняк материального царства был изолирован от материального царства в наружном направлении, влияние которого вторичное царство испытывало на себе, марионетка никак не могла влиять на события в материальном царстве как таковом.

Это значительно облегчало жизнь, хотя даже Господину пришлось написать это на доске мелом, чтобы понимать полностью.

Достаточно сказать, что на материальное царство по-прежнему можно было оказывать влияние – нашествие или взрыв могли повредить, даже уничтожить его, – но любую проблему можно было легко скорректировать из вторичного царства, что возвращало это место в идеальное состояние без особых трудностей.

И вот он объявился, несведущая марионетка Господина, она шла по коридору трансляции к зеркалу, которое должно было перенести его в третичное царство, которое он принимал за материально-реальное, но реальный Господин знал, что это третичное фальшество. Реальный Господин в этом царстве сделал зеркало не отражающим, чтобы у него не возникало сомнений в том, что сходство ничуть не искажено, и, подходя к трансляционной рамке, он с удовлетворением видел свое собственное довольное лицо в лице своей копии.

Находясь в рамке, ни один из них не чувствовал другого, один шел в одну сторону, другой – в другую, подражая друг другу, как отражение в зеркале подражает движениям обычного человека, одевающегося перед зеркалом в гардеробе.

Таким образом Господин переправился в кабинет Особняка в материальном царстве, которое было идентично его вторичному царству, и начал работать над созданием изолятора для медальона. Сначала он намотал ленточку на палец, чтобы не забыть после трансляции сделать кабинеты вторичного царства точными копиями кабинетов в Особняке материального царства или в ближайшее время выявить все элементы, выпадающие из синхронизации.

Это, как ни печально, навело его на мысль о Беллоузе. Беллоуза там не было, что значительно упрощало задачи Господина, но он от такого упрощения отказался бы в одну секунду, хотя бы ради того, чтобы вернуть друга. Он бы заизолировался, сделал запасы, проверил точность копирования, десятикратно вернул бы потери, будь у него такая возможность. Теперь у него был всего один жаберник, вызывавший беспокойство – даже Повар и Комендант исчезли, – и не было никакой нужды брать в расчет их жизни. Он просто попозже воссоздаст копии материальных концепций и прикрепит их к нематериальным.

Во время этих его размышлений появились мистер и миссис Сауэрс – супружеская пара механических мышей, которые выполняли здесь мелкие работы по уборке – пришли, чтобы посмотреть, всё ли с ним в порядке. Это было очень на них похоже в последнее время, подумал Господин, совершать такие ошибки. Он сконструировал их, чтобы они выискивали проблемы, и они на протяжении долгого времени считали, что речь идет о пыли в углу или о дохлом жуке. Теперь их занимал более широкий круг проблем, и дошло уже до того, что если он делал слишком громкий вздох, то они подкатывали к нему и ударялись о его ботинки.

Эволюция в таких вещах раздражала. Ему придется очистить их мозги и начать сначала, но для этого не было времени. Чтобы продемонстрировать, что он в порядке, Себастьян вернулся к своей работе. Он взял с высокой полки железный ларец, усыпанный хризопразами, и открыл его.

Внутри лежала святыня в виде власяницы затворника святого Зосимы. Принявшие обет затворники изолированы, святые затворники овеяны холстом, овеянные холстом святыни могут использоваться в качестве материала для волшебства, поэтому он взял по одной нити из основы холста и из самого холста, использованных при шитье власяницы, потом он закрыл и заново запечатал ларец.

Мистер и миссис Сауэрс, казалось, удовлетворились этим, они вернулись в свою дыру в плинтусе, а Господин с нитями в руках уселся в своем кабинете за стол. Здесь он сплел их вместе – работа кропотливая, требующая уверенных рук. Сделав это, он разрезал косичку пополам и сплел две части. Потом он порезал себе большой палец, смочил в крови кончики новой косы и сжег всё это в пламени свечи на одном из письменных столов.

Потом он вдохнул дымок и задержал его в своих легких.

Натану Тривзу за многое придется ответить. Как и Дашини. Эта парочка представляла реальную угрозу, а теперь еще ушел Беллоуз, умер от рук Пэджа, кто бы мог подумать.

И всё же была в этом какая-то логика – ведь Пэдж в конечном счете был шпионом Маларкои. У него были резоны вернуть Пэджа – по крайней мере его копию, ведь не Натаниэль же он – и наказать за его преступления. Но какой в этом смысл?

Когда Себастьян был вынужден выдохнуть – дыхание можно задерживать только на определенное время, – вышел из него не выдох, но некая разновидность мягкой амбры, или очень крепкой эктоплазмы, которую он понес на маленький балкон, чтобы взять стеклянный колпак, предназначенный для таких случаев.

На улице шел дождь, и Себастьян спрятал бесформенный комок от воды. На небе были участки, свободные от туч, этакий темно-голубой переход от дня к вечеру – некое переходное время между темнотой и сумерками, не тревожимое сейчас смертью птиц, – вполне подходящий момент для посадок. Всё это время он одной рукой придерживал пузырь у себя под пиджаком, а другой копал в мягкой земле маленькую ямку размером под колпак диаметром с чайную чашку. Этим колпаком он и укрыл эктоплазмическую амбру – когда-нибудь ему придется придумать для нее название, по крайней мере это избавит его от необходимости придумывать новые для каждого конкретного случая, – сначала присыпав ее землей.

Зеленый паук, один из разновидности, которую Себастьян вывел для садовых работ, инспектировал посадочную полосу. Он нашел работу Господина вполне удовлетворительной, но выровнял здесь и там поверхность своими деликатными передними конечностями.

Себастьян вернул на место крышку и отправился за своим экземпляром «Ускорители и замедлители, том III – Спреи и туманы».

Пока он искал книгу на полке в библиотеке – она лежала где-то на втором уровне рядом с дымовой трубой, – его одолевала тревога. Этот новый Беллоуз. Первый кандидат. Он чувствовал, что кандидат уже уничтожен. Не начать ли ему снова?

Реактивный хронолог находился в царстве чанов, и потому Себастьян сделал на пальцах приближенный расчет времени, которое уйдет на это, времени, которое он потеряет, его большой палец метил цифры, перелетая с одной клавиши на другую. Он бросил это занятие, не получив суммы – временны́е затраты на то, чтобы начать всё заново, были неприемлемы. Он и без того рисковал получить длительный посттрансляционный синдром, и единственный способ иметь в достатке времени до прибытия Ассамблеи состоит в удвоении этого риска. Оно того не стоит.

Ему придется надеяться на лучшее.

«У+З, том III» оказался не на той полке, стоял повернутый корешком внутрь, поэтому он так долго его искал. Найдя книгу, он отправился прямо в лабораторию, позволяя сияющим страницам раскрыться там, где корешок был треснут. Он не раз интересовался этим заклинанием, но оно страдало излишествами, которые никак не укладывались в его голове, по крайней мере не укладывались таким образом, чтобы сохраниться между использованиями. Вскоре книга лежала перед ним рядом с комбинацией колбы Эрленмейера/комбинации бюретки титрации с набором газовых сопел для форсунок, и эти слова – все они искусно подкрашены, как древняя иллюминированная рукопись с архаичной орфографией – сразу же узнавались. Господин, как он и подозревал, мог бы внести незначительные изменения в собственные воспоминания и, таким образом, вообще избавить себя от необходимости хранить библиотеку, но этот путь был опасен. Спросить Клариссу. Спросить Кларисс. Спросить кого угодно из них за очевидным исключением Натана.

Нет, подумал он, проводя по строке заклинания указательным пальцем, лучше уж перетерпеть небольшое неудобство, но избежать крупной катастрофы.

В далеком-далеком прошлом существовало устройство, которое считывало звуки, записанные на диске, делало оно это с помощью иглы, а магниты преобразовывали эти вибрации таким образом, что на выходе получалась музыка. Палец Себастьяна действовал точно, как игла, под воздействием холста он передавал вибрации в его голосовые связки и запускал в его нематериальной копии цепную реакцию, которая в реальном мире превращала его палец в избыточность концепций вокруг таких понятий, как «скорость» и «растительность», и когда его палец зазеленел, он стремглав обогнул стол, заставив стеклянные трубочки на стеллаже позвякивать в тон его торопливости, и бросился к стеклянному кувшину, где был литр дистиллированной воды. Он окунул в воду палец, и жидкость превратилась в некое подобие мятного ликера, густого и глянцевитого. Он перелил жидкость в пульверизатор и понес назад в сад.

Была уже глубокая ночь, звезды с безлунного неба почти не давали света, но в этом не было нужды – эктоплазменная амбра уже пустила ростки, и получившееся растение было ярким, как живот светлячка. В некоторых старинных книгах это называлось биолюминесцентность. Но после двух струек из пульверизатора оно стало не только биолюминесцентной, но и зеленоватой. Оно увеличивалось в размерах, отросток превратился в нечто похожее на кустик хлопчатника, и Господин, сорвав коробочки, вернулся в свою лабораторию.