Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

– Натан, ты хочешь быть орлом?

Его взгляд сосредоточился на камне перед ним.

Один из мельчайших пауков – маленький красный клещик, и одно из этих существ выписывало неровные круги на камне между его бедер. Он вилял во всей своей красноте между пятнами зеленого мха и желтого лишайника. Он поднимался по бледным кристаллическим шишкам, напоминавшие кристаллики соли на сером фоне. Натан протянул руку, не собираясь прикасаться к клещику кончиком своего пальца, скорее он хотел изменить его маршрут, предполагая, что тот обойдет новое препятствие.

Но клещик не стал его обходить.

Маленький красный клещик имеет перистые конечности, и в то мгновение, когда какой-то листик прикоснулся к коже Натана, он превратился в этого самого клещика, покинул свое тело, которое теперь оказалось на недостижимой высоте, и он внезапно понял себя, как нечто более гигантское и сложное, чем любое другое существо на свете, осознал устрашающие габариты собственного пребывания в этом царстве. Потом он принялся думать на манер, свойственный клещикам, – абсолютно без всяких эмоций и малейших сомнений. Было на пути препятствие, и он его преодолел. Был свет, и он от него отвернулся. Он захотел есть, и теперь искал еду.

Ни пауз, ни последствий, ни размышлений.

Своим ртом он заставил что-то шевельнутся, проглотил до желудка. Это был лишайник, но он наполнил его запахом сандалового дерева, и Натан вернулся в Натаново тело, клещик, крохотная черточка кровавой красноты, которую он мог свести в ничто в одно мгновение.

– Хочешь стать паутинным клещиком?

Теперь Госпожа превратилась в нечто прозрачное, состоящее наполовину из материи, наполовину из ветра.

Натан встал.

– Нет, – сказал он и заглянул Госпоже в лицо, возвращая ее в состояние человека женского пола, определяя границы ее тела собственными мыслями. – Я хочу, чтобы ты ответила на несколько вопросов.

Госпожа улыбнулась – ее звали Порция, и теперь это было известно Натану – и показала на другой холм, на котором стоял заброшенный павильон, под натянутым навесом разместились стол и стулья.

– Поговорим-ка за выпивкой. У меня есть анисовая настойка на льду для таких случаев.

– И какой же будет первый вопрос? – спросила она. На столе стоял кувшин из голубого с белым фарфора с потрескавшейся глазировкой, – она взяла его и наполнила стопки.

– Почему я не мертв?

Госпожа нахмурилась.

– Понимаешь, – сказала она, – ты мертв. Извини, нужно было сообщить тебе об этом раньше. Ты мертв, и твои останки принадлежат Господину Мордью, как и твоя Искра. Я вызвала тебя из нематериального царства, потому что, думается мне, в моих силах вернуть тебя к жизни.

Госпожа сделала глоток из своей стопки.

Натан открыл рот, собираясь заговорить, но она отрицательно покачала головой:

– Я не закончила. Я только смазывала мой свисток. – Она резко встала, отчего стекло на столе зазвенело, и Натан инстинктивно подался назад.

Она сунула два пальца в рот и свистнула, и с далекого поля к ней прибежала овчарка, проворная и жаждущая послужить, она перепрыгивала через стены сухой кладки, распугивала животных.

– Я не стану это делать, потому что знаю, ты понимаешь абстрактные вещи, но я могла бы с легкостью оторвать голову моей собаке. – Счастливая собака тяжело дышала, теперь она была рядом с хозяйкой, и хозяйка почесала ей шею. – Если бы я хотела, ведь это мой пес, я могла бы отделить ему голову, где находится мозг этого паренька, и я могла бы подержать его мозг в этой своей руке. – Она вытянула руку ладонью вверх и сделала вид, что на ее ладони лежит арбуз или маленькая тыква. – Если бы я допустила это, то отделенная голова умерла бы – я, кстати, могу это остановить с такой же легкостью. Я не стану это делать, потому что тебе не нужно видеть, как что-то происходит, чтобы понять, что оно может произойти. После того как он умрет, как умрет его тело, и даже после того, как и то и другое превратится в компост, я могу, щелкнув пальцами, вернуть всё назад, вернуть голову на его шею, а он и знать ни о чем не будет. Он даже не будет знать, что умирал. Я возьму его нематериальную концепцию и совокуплю ее с его материальным проявлением, и он будет как новенький. Вот тебе манипуляции холста – всё, что было, всё, что могло быть, всё, что будет, можно вызвать к жизни. Если только ты знаешь, как, и никто тебя не останавливает, конечно.

Госпожа приказала собаке сесть. Пес сел, и она дала ему какое-то лакомство.

– А если бы это была чья-то собака? Что, если бы этот человек убил ее и не хочет, чтобы она возвращалась? Тогда дело сложнее. Если я убиваю собаку, то становлюсь частью ее существования, верно? Рождение, смерть – это определяющие моменты, они владеют тобой, как родители, потому что они ассоциируются с твоим рождением и являются частью тебя, тогда и твой ассасин, если у тебя таковой есть, тоже владеет тобой, потому что его присутствие в холсте и твое присутствие в холсте взаимосвязаны. Избежать этого невозможно.

Натан поставил свою стопку.

– Вы хотите сказать, что Господин владеет мной?

Госпожа кивнула.

– Именно это я и говорю. Если я владею собакой, убиваю ее, позволяю ей разложиться, то в этом случае вернуть ее к жизни относительно легко, ее концептуальное присутствие в нематериальном царстве заканчивается, когда больше не имеет смысла идентифицировать ее с каким-либо существующим материальным присутствием. Когда Господин убил тебя, он перенес твое материальное присутствие в холстовину, эффективно удалив при этом твое существование из материального царства, но привязав его к новому объекту. А это означает, что он не только владеет тобой, но ты при этом не можешь быть возвращен в материальное царство кем-нибудь другим, потому что ты и без того уже там. В медальоне.

Натан собрался было встать, но Госпожа положила руку на его плечо.

– Не паникуй. – Она снова села, взяла пучок сельдерея, помешала настойку в своей стопке, потом макнула его в соль и сказала, хрустя сельдереем во рту: – Я думаю, мы можем поправить дело. Поэтому-то ты и здесь. Нам только нужно достаточно Искры для изменения холста таким образом, чтобы он перестал тобой владеть, а тогда мы сможем выпустить из медальона твою материальную сущность. Прежде чем я скажу тебе, как я намереваюсь сделать это, я собираюсь показать, почему я иду на это.

Прежде чем Натан успел что-нибудь сказать, она положила пучок сельдерея, взяла одной рукой голову овчарки и, бормоча что-то себе под нос, перерезала собаке горло.

– Лезвие с внутренней стороны кольца – на тот случай, если я забуду нож, – сказала она так, будто только это было причиной появившегося на лице Натана хмурого выражения. Когда после ее слов выражение лица Натана не изменилось, она продолжила: – Не переживай за него. Он теперь отправляется в царство, которое я приготовила для него, там он будет жить вечно в точном соответствии со своими желаниями и страстями. Он уже там. На самом деле всегда там был, если хорошенько подумать. И всегда будет. Бесконечность – это любезность холста. И он был не собакой – он был одним из моих верных верховных жрецов, который жил за пределами своего чистилища в ожидании освобождения. Как бы то ни было! Давай не будем попусту тратить время, иначе нам придется налить еще. Возьми меня за руку! – Она протянула ему руку.

Может быть, дело было в том, что это царство принадлежало ей, и она единолично решала, что в нем происходит, а может, на то была его собственная воля, но он взял ее за руку, и они вдруг оказались на бетонной равнине, разделенной на сотни безликих, функционально гофрированных строений с металлическими крышами, имеющих форму десятифутовых кубов.

Небо над головой было серое, затянутое тучами, сельский пейзаж позади порченый и в основном безликий, но люди, которые находились среди этого безрадостного ландшафта, были невероятно разнообразны и красочны. Как будто существовала некая заповедь, запрещающая любым из двух людей быть похожими.

Госпожа была рядом с ним, тело собаки исчезло.

– Это одно из мест, на которых Ассамблея обучает своих Хейли-Бет специализациям, это в глубине того, что они называют реальностью. Эти сооружения – входы в подземные залы, где они изучают свои дисциплины. – То, как она произнесла «изучают» и «дисциплины», наводило на мысль, что сама она невысокого мнения об этих делах.

Она развернула царство таким образом, что люди, которых они видели прежде, исчезла за строениями.

Теперь на их месте оказалось сооружение размером с гору, воздух вокруг которой рябил от жары, черный клин в десятки миль в поперечнике, из которого проистекали слои подернутого рябью света, напоминающего лужу с машинным маслом, подкрашивающим землю, преображающим тучи.

– Это источник их энергии – реактор состояний холста. В материальном царстве, а мы здесь видим всего лишь его контрольный дубликат, это устройство имеет проводное соединение – использующее технологию, которую мне не удалось воспроизвести и даже понять, – с холстом, который каким-то образом подпитывается оттуда, и, таким образом, производят всё, что им требуется, хотя математика озадачивает. Короче говоря, они не любят, когда люди манипулируют холстом.

Теперь они оба поднялись в воздух, и земля внизу закружилась, превращаясь в размытое пятно, так быстро, что движение не ощущалось. Натан чувствовал это своим внутренним ухом, головокружение вышло за все допустимые рамки, и он уже думал, что его вырвет, когда движение резко прекратилось.

– А это, – сказала Госпожа – по ее голосу было слышно, что никакой тошноты у нее и в помине не было, – то, что собирается тут устроить Ассамблея.

Они стояли среди сотен женщин под громадным брезентовым навесом. У всех на одеждах где-нибудь да были вышиты кресты, но в остальном они походили на людей из прошлого: у каждой свой неповторимый облик. Кто-то из них занимался разгрузкой вещей, кто-то их сортировкой, третьи направляли людей туда, где работало еще больше людей. Никто из них не видел ни Натана, ни Госпожу, а когда кто-то из них уже должен был вроде неминуемо наткнуться на них, то в результате просто проходил насквозь.

– Женский Авангард Восьмого Атеистического Крестового Похода. До Маларкои отсюда миль сто будет. Мордью сразу за горизонтом. Мы манипулировали их холстом, а теперь они пришли положить этому конец. – Она повернула Натана так, чтобы он стоял лицом к ней. – Я не могу допустить, чтобы это случилось, Натан. Это будет означать конец всего, что я построила. Война с Мордью? Ничто в сравнении с этим. То было просто отвлечение внимания, чтобы Господин не лез в другие дела. По правде говоря, он нам нужен. Хотя бы только для того, чтобы разделить их силы.

– И зачем вам нужен я?

Госпожа улыбнулась, и они снова оказались за столом с фарфоровым графином перед ними, кубики льда в их стопках еще не успели растаять и вообще ничто не изменилось.

– Я надеюсь, ты остановишь их, Натан. Я не могу это сделать, потому что я занята в промежуточных царствах, куда Ассамблея не приходит. Господин не может это сделать, потому что он глуп. Твой отец этого не сделает. Твоя мать – кто знает, чем она занята. Остаешься только ты, Натан.

– Каким образом?

– Тебе это не понравится.

В этом царстве нет ни земли, ни неба, ни расстояния – это пространство без всяких ландшафтов, без всякой географии, почти без всякого света.

И здесь находились второрожденные дети в семье, их ряды тянулись во всех направлениях.

Они были аккуратно размещены, распределены в колонны, ряды, штабеля – все завернуты в материю и подвешены в воздухе, ничего душещипательного, совершенно чистые, здоровые, голые, спящие младенцы.

Здесь были в основном человеческие дети, но были также и дети животных, насекомых, гибриды человека и животных, драконов, фениксов. И все новорожденные.

Некоторые разновидности магнитов в материальном царстве отталкивают друг друга, и если из них сделать шарикоподшипники, потом положить как попало на горизонтально расположенный поднос, а потом этот поднос встряхнуть, то подшипники выстраиваются на некотором расстоянии друг от друга в определенном правильном порядке – образуют рисунок-решетку. Такими были и эти дети, и это царство отделяло одного от другого на установленное расстояние в решетке в трех направлениях, уходивших, казалось, в бесконечность.

Натан и Порция находились в середине царства, и всё расходилось от них идеально ровными линиями подвешенных младенцев вверх, вниз, вправо, влево, всё совершенно единообразно.

Царство это было погружено в тишину, но в воздухе стоял детский запах, бесконечно приятный и снотворный, молочный, успокаивающая миазма, заполняющая все стороны разума и наводящая на мысли о покое и воздухе. Дети не шевелились, они не испускали жидкостей, они, казалось, и не дышали, но были живы.

Госпожа улыбнулась, сглотнула слюну, потом начала было говорить, но остановилась, не произнеся ни слова.

Ближайший к ним ребенок – человеческое дитя на расстоянии вытянутой руки от них – был пухленьким и морщинистым, его выгнутый лобик был укрыт светло-коричневой марлей. Глаза закрыты, рот приоткрыт, видны беззубые десны, матовые и розовые, как беспримесная ксантановая камедь. Пальчики были чуть поджаты в слабые кулачки и лежали на животе по сторонам недавно зажившего пупочного остатка.

Госпожа собралась было попробовать еще раз, но Натан прервал ее сухогубое молчание.

– Почему… – начал он, но его голос так громко отозвался в его ушах, что он замолчал, чтобы не разбудить их всех. Его ладонь автоматически легла на рот.

Порция встала между ним и бесконечным царством бездвижных детей.

– Электричество, – сказала она, – можно считать, что оно состоит из огромного числа искр. – Она помолчала в ожидании реакции Натана, но эти слова для него почти не имели смысла. – Тогда огонь. Костер – это что-то вроде собрания огненных язычков свечей, они жмутся друг к другу, чтобы стать одним большим… – Она прикусила губу. – Одной большой волной…

Она замолчала, и Натан, кажется, в первый раз увидел эмоции на ее лице. Она чувствовала себя виноватой. Он не знал, почему он так решил – может, дело было в остаточном влиянии нематериального царства, – но он видел это. Она составила план, запустила процесс и получила результат, а когда пришло время нажать спусковой крючок, она не знала, сможет ли.

– Когда совершаешь жертвоприношение, – сказала она, – приносимый в жертву выпускает остаток жизненных сил. Их можно использовать для деформации холста. Искра – это Божья воля, и большинству заклинаний Искра почти и не нужна. А тому, о чем мы с тобой говорим, Натан, нужно много энергии. – Она сделала движение рукой в сторону младенцев. – Много энергии, – повторила она.

Натан кивнул. Он этим кивком не подтверждал, что понял. Или что, поняв, присоединяется к ее логике, или что, поняв ее логику, он одобряет то, что говорит ему Госпожа, а он молча признает необходимость проведения плана в жизнь. Его кивок ничего этого не означал. Его кивок был простой реакцией на речь, на тот факт, что она связная. В голове у него возникли вопросы, много вопросов, но его потрясение не позволило бы ни одному из них сорваться с его языка.

– Они юридически никак не оформлены, если ты об этом задумался. Я забрала их сразу после рождения с полного согласия родителей и привезла сюда, на склад. Secundus est pretium caeli[128]128
  Второе – цена рая. (лат.)


[Закрыть], вот в чем суть сделки. Я даю им рай, а цена за это – их второрожденные. Я их забираю, прежде чем они успевают слить их Искру назад в холст. Вот что такое смертная жизнь – постепенное возвращение Искры в холст.

Она посмотрела на Натана не столько для того, чтобы увидеть, понял ли он, но, как ему показалось, скорее, чтобы уразуметь, считает ли он такой план разумным. Готов ли пойти на это.

Натан никак не прореагировал.

Не увидев желаемого, Порция продолжила:

– Я нашла рай для каждого из них, не волнуйся на этот счет. Они отправятся прямой дорожкой в их идеальное царство – иногда это царство их родителей. Их собственные индивидуализированные царства. Или посредством прямой трансляции они попадают в царства их близких.

Натан разглядывал всех младенцев, которых можно было увидеть. Их было не так уж и много – свет в помещении был такой слабый, что он видел не далее, чем на двадцать футов в любом из направлений – и тем не менее всё это казалось чем-то кошмарным, вызывало ужас.

– Там, где я не могла определить, какой должна быть наилучшая возможная жизнь для них, – продолжила она, – я работала через холст, по одной нити за раз, а потом выносила свое суждение. Признаю, что это субъективный подход – я это понимаю – но, когда я выпущу их Искру, для них всё будет прекрасно, независимо ни от чего. Рай небесный.

У одного из младенцев было змеиное тело. У другого – коровья голова.

– Я хорошо подготовилась, потратила не один век, субъективно говоря, чтобы не совершить ни одной ошибки. Их тысяча миллионов. Крохотные огоньки, которые соединятся в один огромный костер. Я думаю, что с таким костром я смогу вытащить тебя и взломать медальон изнутри, что в противном случае было бы невозможно.

У младенца рядом с тем, что со змеиным телом, было сморщенное, изборожденное морщинами бульдожье лицо. В трущобах была девочка с собачьим лицом, подумал Натан, но скорее у той было не лицо, а морда – удлиненная, начиненная неровными зубами. Здесь он видел что-то иное – носа почти не было, а его отсутствие, казалось, втягивало остальные части внутрь для заполнения пустоты. У младенца была красная кожа, почти багряная, почти пятнистая, почти голубая, и вся кожа была покрыта плотным слоем белой слизи. Пуповина у него еще оставалась необрезанной, ее кончик был подпален.

– Ты хоть отдаешь себе отчет, сколько энергии Искры требуется, что добыть из холста паттерн, на который другой манипулятор уже предъявил претензии? Ты понимаешь, сколько энергии Искры потребуется, чтобы вскрыть медальон изнутри?

Натан не отдавал себе отчета, но он знал, что это некая кратная величина того количества Искры, что содержится во второрожденных, того количества Искры, которое может быть добыто.

– Вам нужно, чтобы я сказал «да», – проговорил Натан. – Вам нужно мое благословение?

Она, казалось, не ответила ему.

– Изготовить кого-то из его нематериальной концепции и перенести в новое царство не составляет труда. Нематериальное царство находится там же, где родятся промежуточные царства. Я могу перенести тебя в одно из них, что касается перемещения из одного в другое, то я это уже делала, показала тебе мир. Это легко – я делаю это прямо сейчас. Но вырвать тебя из рук Господина? Оторвать от холста, восстановить по новой, реализовать тебя в материальном царстве? Твой отец считал, что это по плечу только Богу. – Ее щека дернулась, и она моргнула. Потом еще раз щека, еще раз глаз, и она потерла щеки обеими руками. – Ты меня понимаешь, Натан?

Он понимал. Он понимал, что, если он согласится, то она сможет вернуть его в мир, наплевав на Господина, наплевав на всё.

– А что, если я не хочу?

Она расслабилась, услышав его вопрос, словно его нежелание принесло ей облегчение, словно такой его ответ решал всё.

– У меня нет возможности заставить тебя, – сказала она. – Объем потребной энергии увеличился бы многократно, если бы ты отказался. Столько Искры нет во всех людях всех царств. – Она отвернулась, и Натан не знал, заглядывает ли она сейчас в души всех и каждого из этих детей.

У него в голове были другие мысли, он вернулся в трущобы, когда впустил в тело отца серебряную рыбку, чтобы вылечить его от легочного червя. Он наплодил их, этих червей, собственной Искрой, заклятием вызвал их из Живой Грязи. Вот что он видел в нематериальном царстве. Заражение отца легочным червем было физическим выражением его ненависти к слабости отца, скрываемой под отцовской отчаянной и жалкой покорностью.

Натан попытался тогда исправить всё, но ему не хватило ни умения, ни энергии. Он проиграл сражение, и его отец умер.

У него не было силы, чтобы вернуть отца к жизни. Он не знал, как вернуть его.

Но теперь он понял.

Порция показала ему.

– Начинайте, – сказал Натан.

Не медля ни мгновения, не спрашивая его, уверен ли он, она хлопнула в ладоши, и все младенцы, как один, проснулись, заплакали, залопотали, заголосили, как могут только новорожденные – с устрашающей и ужасающей требовательностью.

– Они должны бодрствовать, – сказала она.

Натан закрыл глаза и уши, защищаясь от этого гама.

– Начинайте уже! – вскрикнул он.

Госпожа Маларкои вздохнула, но прежде чем он успел передумать, она снова хлопнула в ладоши.

Все младенцы до последнего смолкли, и только по всему царству прошло эхо их голосов.