Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Соавторы: Билл Болдуин,Томаш Колодзейчак,Марта Уэллс,Марцин Гузек,Алекс Феби,Аркадий Саульский,Адам Пшехшта
сообщить о нарушении

Текущая страница: 149 (всего у книги 341 страниц)

LXIII

Господин не присылал за ним на протяжении первого часа игры, и Натан просидел этот час с «Одеоном» между коленями, убрав глину подальше от себя и глядя в окна в ожидании, пока повернется дверная ручка. Однако он не мог совсем не обращать внимания на театр. Мало-помалу его взгляд начал перемещаться к верхушке просцениума, скользить по волнам и изгибам красной бархатной материи, изображавшей занавес, от левого края сцены до правого, однако тщательно избегая попадания на деревянные дощечки авансцены и дальше, к тому, что могло там лежать, оставшись с прошлой ночи.

В какой-то момент он полностью отвлекся на тень птицы, которая пересекла окно, на мгновение заслонив свет. Поворачиваясь обратно, он не смог соблюсти должную осторожность, и его взгляд упал на глиняную фигурку – сперва он увидел лодыжку Присси, а за ней, постепенно поднимая взгляд, и остальное тело. Красно-коричневая глина подсохла и стала пятнистой, пыльно-бежевой; в отдельных местах она отслаивалась и трескалась, словно грязь в высохшей луже. Натану не хотелось смотреть – может быть, он боялся положения, в котором мог застать фигурку, – однако ее изменившийся вид и мертвая неподвижность притягивали взгляд. Голень и бедро оказались такими же, как и лодыжка: высохшими и неподвижными. Натан поднял фигурку, и она рассыпалась в пыль между его пальцами.

– «Ретроспективный Одеон», – раздался голос Господина у него над ухом, но откуда-то из-за спины. – Одна из моих любимых игрушек.

Натан подскочил и обернулся. Господин стоял позади него на коленях, с распущенным галстуком и широкой улыбкой на лице. Он протянул к Натану руку ладонью вверх. Его ладонь была иссечена сеткой тонких белых шрамов, расположенных слишком равномерно, чтобы можно было принять их за те линии, какими пользуются хироманты, – скорее, они были вытравлены поверх них, как надписи на палимпсесте.

Мальчик уставился на него.

– Так это ваше?

Господин кивнул.

– Впрочем, я бы сказал, что здесь все мое, не так ли? Но я понимаю, что ты имел в виду. Этой игрушкой, так же как и всеми остальными, я играл, когда был ребенком. Возможно, во мне говорит сентиментальность, но я так и не нашел в себе силы их выбросить. И вот теперь они снова пригодились, правда? В свое время я задал этой штуке множество вопросов, и она дала мне множество ответов.

Натан кивнул. Глиняный прах Присси по-прежнему был зажат у него в горсти, и Натан не знал, куда его девать теперь, когда рядом был Господин. Однако тот заметил, что мальчик сжимает слегка подрагивающие кулаки с просачивающимися между пальцами маленькими струйками пыли, и дважды свистнул. Тотчас откуда-то из угла, словно бы из ниоткуда, явилась механическая мышь наподобие тех, которым в спину вставляется заводной ключ, только у этой был настоящий мех и рубиново-красные глаза.

– Вы еще не знакомы? Это мистер Сауэрс. Где-то тут неподалеку должна быть его жена.

Поднявшись, Господин подошел к углу, откуда появился мистер Сауэрс, нагнулся и поднял еще одну мышь – почти такую же, но с изумрудными глазами, – которой каким-то образом угораздило перевернуться на спину. Ее колесики бешено вращались, и как только Господин снова поставил ее на пол, она тотчас шмыгнула туда, где ее ждал супруг.

– Ужасно романтичная пара! Жить не могут друг без друга, – заметил Господин.

Воссоединившись, они подкатились к Натану и принялись тыкаться носами ему в колено.

– Они хотят, чтобы ты бросил свой мусор на пол. Видишь ли, это их работа – прибирать здесь.

Натан колебался, но затем, побуждаемый Господином, разжал руки, и горстка глиняной пыли просыпалась на пол перед мышами. Они метнулись к ней и принялись шнырять взад и вперед, пока, благодаря какому-то механизму, который Натан не мог разглядеть, ковер перед ним вновь не стал чистым.

– Спасибо, – сказал он.

Взмахом руки Господин отпустил мышей, и те укатились прочь, снова спрятавшись где-то среди теней.

– Вот видишь, Натан, – сказал Господин, – у каждой проблемы есть решение.

Господин набрал пригоршню глины и принялся катать ее между ладонями, пока та не превратилась в гладкий шар.

– У меня тоже есть проблема, Натан, и я надеюсь, что решением для нее окажешься ты. Возможно, Беллоуз уже рассказал тебе о ней?

Натан покачал головой. Он не поднимал взгляда, продолжая разглядывать опустевшую сцену. Место, где лежала Присси, было припорошено пылью. Лизнув палец, он провел им по пыльным дощечкам.

Господин снова присел рядом.

– Вот, возьми, – он протягивал глиняный шар. – Теперь, без медальона, это окажется гораздо проще. Во всяком случае, наверняка проще, чем прошлой ночью. Я думаю, ты уже понял: я повесил тебе на шею медальон, чтобы он сдерживал твой гнев до тех пор, пока ты не научишься его контролировать. И также я дал тебе книгу, чтобы она помогала тебе учиться. Это я велел ей привести тебя сюда, чтобы показать, как это все работает.

Господин улыбнулся, и Натан взял у него глину. На этот раз кончики его пальцев пощипывало и покалывало, он ощущал зернистость материала. Казалось, будто его пальцы обрели дополнительную чувствительность, а также увеличилась степень, с какой он мог контролировать их движения. То же относилось к остроте зрения; впрочем, глина теперь казалась ему более голубой, чем прежде. Все вокруг как-то поголубело, даже кровь, которую он выдавил из кончика своего пальца, – ранка, конечно, еще не успела зарасти, и оказалось достаточно сковырнуть корочку кончиком ногтя, чтобы ее освежить.

– Вот так. Чем больше крови ты замешаешь в глину, тем лучше окажутся полученные результаты.

– Я знаю.

Натан принялся снова лепить Присси, но на этот раз вместо грубого и приблизительного изображения женской фигуры под его пальцами возникло нечто иное, кто-то совершенно другой: та девушка в голубом, которую он видел на портрете.

Господин поцокал языком, отобрал у Натана глину и снова смял ее в комок. Когда он разжал кулак, на его ладони лежала фигурка Присси – настолько достоверная, будто Присси сидела перед ними во плоти, вплоть до формы носа и изгиба ее шеи. Господин отдал ее Натану, и тот поставил фигурку посередине сцены и сунул в рот порезанный палец.

– Тебе необязательно на этом останавливаться, – заметил Господин. – Однажды я поместил на эту сцену тринадцать изображений, не менее совершенных, чем твое, и заставил каждое произнести свои реплики. Не могу сказать, что получил от этого представления большое удовольствие, но это, по крайней мере, было поучительно.

Еще до того как он закончил говорить, Натан занялся второй фигуркой. Он начал с головы – копна растрепанных волос, широкий лоб и скулы, провал пустой глазницы и широкая, нахальная улыбка. Еще до того как он наполовину закончил с туловищем, было понятно, кто это такой: Гэм.

– Пожалуй, наше дело может подождать еще один день, – сказал Господин, поднимаясь с колен. – Хотя бы до тех пор, пока ты не удовлетворишь свое любопытство. Возможно, это даже заставит тебя работать с большей эффективностью.

Натан его не слушал: Искра требовала от него полной концентрации для выполнения задачи. Он не слышал, как Господин вышел из комнаты, не видел, в каком направлении он пошел – к Беллоузу или в сторону Натановой спальни, где под подушкой лежала книга.

Спустя немного времени Гэм был закончен и поставлен на сцену рядом с Присси. Натан потянулся за новой порцией глины, еще не зная, кого собирается лепить дальше, однако это знали его пальцы. Это знала Искра. Вскоре понял это и Натан, когда перед ним начало формироваться знакомое грушевидное тело, круглые щеки и сальные завитки волос, короткие руки и длинные изящные пальцы: Пэдж, одетый в шелк, красный от крови, которая вскоре должна была дать ему жизнь.

Натан поставил его на сцену и вытер руки.

Фигурки на сцене вздрогнули, словно от прикосновения, и их тени заколыхались в падавшем от Натана бледно-голубом свете. Теперь в них была жизнь, была энергия, окрашенная у каждого по-своему. Энергия Пэджа была плотной и нечистой, Присси – тонкой, но колеблющейся, Гэма – шероховатой и неожиданно робкой.

Натан прикусил губу. Почему он здесь? Что привело его в это место? Воля Господина?

Он окинул взглядом детскую, видя все словно впервые, словно не очень понимая, как вообще оказался в этом месте, почему попросту не разрушил все на своем пути. Убить Господина в отместку за убийство отца – разве не это он намеревался сделать? Что остановило его руку, когда он поднялся по Стеклянной дороге, понукая сидящего на козлах Поставщика, почти не скрываясь, а потом перед ним возник Господин? Медальон? Слова Пэджа? Их открывшееся предательство? Или это была какая-то уловка, какая-то сила, которую Господин имел над своими врагами, которая нейтрализовала его и заточила в этом месте словно в темнице?

Может быть, этот «Одеон» тоже уловка?

Но это не было уловкой. Теперь Натан это чувствовал; он мог видеть все как есть – Искра выжигала любой обман. Фигурки на сцене должны будут сказать правду, такова их функция; повелевавшая ими сила исходила от него самого, из его крови, а также от сил, существовавших прежде магии Господина, к которым до сих пор можно было обратиться посредством кровавого жертвоприношения.

Когда он снова обратил внимание на комнату, то тут же ощутил ложь Господина: было что-то такое, что тот недоговаривал, какая-то цель, для которой Натан ему понадобился, – теперь Натан это чувствовал. Но также он чувствовал, что в других вещах Господин говорил правду. Господин не убивал отца Натана и не был виноват ни в чем из того, что произошло с его семьей. За всем этим стояло что-то другое, и Натана переполняло вполне оправданное желание понять что.

Действительно ли Гэм и Присси его предали? Какова была их роль? Если они действительно были его друзьями, может быть, существует какое-то объяснение? Есть ли у него возможность выбраться отсюда, найти путь обратно, вернуться к друзьям? Разве он не был хоть немного счастлив там, в подземных переходах? А Пэдж… Он всего лишь человек. Его будет легко убить или просто избегать – что угодно.

Но почему они стоят там и плачут? И почему Гэм смотрит на Пэджа с таким расстроенным выражением на лице?

Он должен был найти ответы; и пока бурая кровь на пальцах подсыхала от жара Искры, он принял решение. Взяв стрелу, он рассек наконечником свою ладонь, врезаясь так глубоко, что образовались рваные края, и когда он свел их вместе, сжав руку в кулак, кровь закапала, полилась струйкой на сцену – и лилась до тех пор, пока каждая из фигурок не заблестела от влаги, пока жидкость не начала собираться возле их ног в отсвечивающие голубизной лужицы.

– Тот раз, когда у них впервые зашла речь обо мне, – прошептал он; и прежде, чем отзвук его голоса затих между стенами восьмиугольной комнаты, фигурки задвигались.

Пэдж подошел к двери и принялся ковырять ногтями в зубах. Гэм сидел с прямой спиной так, словно под ним был стул, а Присси лежала на кушетке, свесив одну ногу и болтая ею под юбками.

– Мне попался очень аппетитный кусочек информации, Гэм, поэтому я и позвал тебя сегодня к себе.

Гэм выпрямился еще больше, словно школьник, вызванный к директору и пытающийся избежать порки с помощью вежливости, покорности и хорошей осанки.

– Да, мистер Пэдж.

– «Да, мистер Пэдж…» И ты был так добр, что привел сюда одну из знакомых тебе молодых дам.

– Это Присси, мистер Пэдж.

– В самом деле? Очень жаль. Надеюсь, у нас не будет с ней проблем[109]109
  В переводе с англ. prissy означает «чопорный, жеманный»; в данном случае подошло бы «ломака». (Прим. пер.)


[Закрыть].

– Ее просто так зовут.

– Мне незачем знать, как ее зовут! Для девушек определенного сорта, учитывая их наиболее вероятный род занятий, имя – все равно что чепец на свинье: от него ни пользы, ни удовольствия. За девушку, у которой есть имя, приходится отвечать, а это может принести кучу неудобств.

– Эй, что он там такое обо мне говорит?

– Я говорю, мисс, что чем меньше мне о вас известно, тем лучше.

Глиняная Присси задрала нос и поцокала языком, но ничего не ответила.

– Ну, ладно… Так зачем вы нас позвали? – спросил Гэм.

– Я позвал вас, потому что, как ты мог бы уже и сам сообразить, у меня есть для тебя хорошенькое дельце.

– Без проблем! У меня в банде все парни проворные. Только скажите, что вам надо, и мы все сделаем. Одна нога здесь, другая там, чисто и аккуратно, без следов.

– Наблюдение, Гэм, говорит мне о другом, как должно было сказать и тебе. Погляди-ка в зеркало и подумай, насколько люди могут доверять твоей банде.

Гэм рефлекторно поднес руку к пустой глазнице, потом медленно убрал ее – вероятно, поняв, что выдал свою слабость.

– Вот-вот, – продолжал Пэдж. – В любом случае мое предложение, скорее, из разряда долгосрочных. Можно сказать, что-то вроде медленно кипящего супа, который можно оставить на огне, чтобы он там булькал, и который сможет послужить знаком твоей искренности.

– В этом вы можете не сомневаться, мистер Пэдж…

– Пустые слова, Гэм! Такие же пустые, как эта дырка у тебя в черепушке. Я никому не позволяю одурачить себя дважды. Это дельце послужит мне гарантией того, что ты определился, на чьей ты стороне. Ты меня понял?

– Нет, мистер Пэдж. Но это не проблема: я все равно сделаю все, как вы скажете!

Пэдж помимо воли рассмеялся:

– Что-то я стал слишком мягок… В тебе, дитя, есть определенное очарование – должно быть, оно-то и делает меня таким добрым. Как бы там ни было, обстряпай это дельце – и ты заслужишь мое прощение и сполна расплатишься за все. Я полагаю, ты знаешь некоего Натана Тривза?

– Натти? Такой малыш-задохлик? Папашу едят черви, мамаша зарабатывает на жизнь? Знаем, как же.

– Возможно, не до конца. У меня есть бумаги, которые… Официальные бумаги, заметь… Которые подтверждают его право на владение состоянием.

– Малыш Натти Тривз? Вы уверены? Он живет в дыре между двумя гнилыми досками и Морской стеной, к которой они прислонены. Его папаша ни на что не годен, а мамаша трудится не покладая ног с тех пор, как люди ее помнят.

– И тем не менее бумаги не оставляют никаких сомнений. Ему нужно только показаться и подтвердить свою личность у муниципальных властей в Торговом конце, и его тотчас поместят под защиту всяких там опекунов, попечителей и – самое главное для нас – бухгалтеров.

– Да ну, не верю!

– Разве тебя кто-то просит верить?

Пэдж пересек сцену, занося руку. Гэм съежился, отпрянул назад.

– Прошу прощения, мистер Пэдж!

Тот выпрямился и как ни в чем не бывало поправил узел своего галстука.

– Все, что от тебя требуется, Гэм, – это обеспечить, чтобы малыш Тривз оказался у нас в кармане. Ты меня понял?

– Вы хотите, чтобы я пошел туда вместе с ним и, когда дойдет до раздачи, стырил бабло и притащил к вам?

– Нет, Гэм! Вот поэтому я тот, кого ты видишь перед собой, человек с влиянием, всеми уважаемый, в то время как ты – всего лишь комок трущобной грязи. Как только Тривз объявит о себе официальным лицам, они тут же крепко прижмут его к своей теплой заботливой груди и утащат прочь. После чего «бабло», как ты изволил выразиться, будет для нас потеряно. Нет, мы должны найти к нему подход, чтобы выкачать из него эти капиталы и сделать их своими.

Присси поднялась с места:

– Я сделаю это!

Пэдж улыбнулся ей и кивнул:

– Молодец, девочка! Очень хорошо!

– Что сделаешь? – спросил ее Гэм.

– Сколько?

– Сотня, – отозвался Пэдж.

– Серебром?

– Золотом.

Присси присвистнула:

– За сотню золотом я заставлю его еще и полюбить меня!

– Не думаю, что в этом будет необходимость.

Натан так крепко стиснул кулак, что поток крови полностью иссяк, а с ним и топливо, поддерживавшее жизнь в глине. Присси застыла на месте, положив одну ладонь на бедро, а другой рукой поигрывая своими локонами. Волосы у нее были длиннее, чем те, которыми Натан снабдил фигурку, но тем не менее они были вполне узнаваемыми. Пожалуй, восхитительными. И, несомненно, предательскими.

Но мысли Натана уже устремились от фигурки, на которую был направлен его взгляд, к реальной девушке с таким мягким телом, обвивающей руками его шею, обхватившей ногами его талию, дышащей ему в ухо, цепляющейся за него, словно за единственное безопасное пристанище во всем мире…

Натан поднялся на ноги. Порез на его ладони уже подсох и был липким, застывшая кровь – словно красное стекло, осколками которого был полон его кулак.

Дверь наружу оказалась открытой. За ней была луна, высокая и молчаливая, изгнавшая своим светом звезды. Восьмиугольный садик блестел всеми поверхностями: у всего была освещена одна сторона, словно что-то поделило пополам каждый объект, оказавшийся на пути. Не замедляя шага, Натан подошел к стене, огораживавшей пространство травы, и вспрыгнул на нее, так что теперь Мордью лежал под ним – та его часть, что не была заслонена башней. Стеклянная дорога, шпили посреди парка, Торговый конец, и прямо впереди – Плезанс. «Легкие города»…

«Нат! Можно мы сходим посмотрим на зверюшек? Ну пожалуйста!»

Натан шагнул со стены. Между его ногами и землей не было ничего, кроме неподвижного воздуха и образов того, что находилось далеко внизу: улиц, домов, бродячих собак, повозок с товарами для купеческих прилавков.

Он падал, но недолго.

«Пожалуйста, Натан! Они едят морковку прямо у тебя из рук!»

Его губы не произнесли никакого заклинания, он не призывал никаких чар, не творил волшебства. Он просто пошел вперед – и воздух, вместо того чтобы дать ему упасть, поддержал его, словно это было самым естественным делом. Его шаги были шагами гиганта, один за другим они пожирали пространство между ним и его целью.

Натан ярко пылал, затмевая собой сияние луны, освещая все кругом, так что сдвоенные шпили, дворцы и частные владения Плезанса при его приближении вспыхивали, как если бы он мог направлять солнечные лучи в любое место по своему желанию. Когда его ноги наконец прикоснулись к земле, трава под ними обуглилась, а дерн потрескался и побелел. Он зашагал, оставляя за собой голые, дочерна выжженные пятна, запечатлевшие его путь через лужайки до входа в Зоологический парк.

LXIV

Они почувствовали его приближение: еще до того, как их залил его свет, они забились по дальним углам своего вольера, словно побитые псы, – припав на все четыре колена, прячась один за другим, так что впереди остался один старый самец. Надо отдать ему должное, этому отцу алифоньеров: невзирая на свой страх, он вышел вперед, навстречу Натану. Его бивни, толщиной в человеческое туловище, изогнутые, как сабли, были кремового цвета, с грязными концами от копания в земле в поисках съедобных корней.

Алифоньер повернулся к подходящему Натану, не позволяя полыханию всего вокруг отвлечь его от выполнения долга. Он покрепче расставил ноги, и хотя от света его кожа побледнела, а глаза затерялись в складках кожи, он не побежал.

Если бы Натан был в здравом уме, он бы это увидел. Возможно, это вызвало бы его сочувствие. Но он не видел ничего.

«Своди меня посмотреть алифоньеров», – сказала она, положив руку ему на локоть.

Всё – обман. Всё – хитрость.

Его отец, умирающий, гниющий заживо из-за отсутствия лекарств.

Его мать, принимающая всех без разбора, чтобы заработать денег им на хлеб.

Человек с родимым пятном.

Пэдж.

Все они одинаковы.

Свет пылал теперь так ярко, что алифоньер перед ним превратился в альбиноса – бело-голубой, лишенный всех красок; края его тела расплывались, сливаясь с краями тех, кто был сзади.

Присси.

Натан взялся руками за концы бивней, и алифоньер заскулил. Воздух наполнился резким запахом паленого волоса; животные позади хрипло дышали и издавали странные сиплые, свистящие звуки – казалось, будто они плачут.

Приложив не больше усилий, чем если бы счищал кожуру с яблока или извлекал горошины из стручка, Натан разорвал алифоньера пополам, прямо по центральной линии – сперва раскололся череп, а затем все остальное; одна часть скелета осталась с левой стороны, вместе с левыми ребрами и левыми ногами, другая – с правой.

Животное не успело вскрикнуть – оно было уже мертво. Вскоре не осталось даже костей, сожженных дотла.

Следующей была жена алифоньера. Впрочем, Натан пылал настолько жарко, что ему даже не потребовалось ее касаться: она сгорела прямо перед ним, а следом и прятавшиеся за ней дети. Каждый внес свой вклад в груду пепла, оставшуюся на том месте, где они стояли.

«Они едят морковку прямо у тебя из рук».

Все вранье!

Потом откуда-то послышался звук. Натан обернулся и увидел позади себя еще одного. Самого маленького. Детеныш стоял перед ним – не с вызовом, как его отец, не пораженный ужасом, как его мать, но неспособный понять, что вообще происходит. Малыш поднял свой нос, изогнув его вопросительным знаком, настолько очевидным, что было невозможно не понять его смысл. Он часто-часто моргал, ослепленный светом Натана; вероятно, не видя пепла, оставшегося от других. Натан ощутил желание протянуть к нему руку, привлечь к себе, спасти, ведь его требовалось спасти, такого малыша, самого маленького, но когда он сделал движение, намереваясь взять детеныша в руки, тот испуганно попятился: видимо, осознал, что перед ним не друг.

Натан отступил назад, сделав два или три шага, пока не оказался среди обугленных останков и белого пепла. Его ноги зарылись в пепел, словно в сугроб.

Когда он снова поднял взгляд, малыш-алифоньер тоже стал пеплом. Весь Зоологический парк полнился воплями перепуганных животных.