Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

– В чужой монастырь не ходят со своим уставом, – сказала Дашини, кинув взгляд на Присси. Она взяла шланг и отерла его рукавом, прежде чем напиться.

Присси либо не поняла смысл сказанного, либо ей было всё равно, она вырвала шланг из руки Дашини и пошла к задней части церкви, где стояла крестильная купель. Она наполнила купель водой и выпила оттуда.

– Монастырские так пьют? – спросила она.

Дашини пришлось признаться, что она этого не знает.

– Приверженцы! – крикнула она человекоголовым змеям. – Настало время отвести нас в место назначения.

Присси вытащила голову из купели, с кончиков ее волос капала вода.

– Давайте поскорей отсюда, у меня от этого места мурашки по коже.

Даже на рю Барбо, где можно было любоваться необычными зрелищами и в самый разгар гражданской войны, которые приносят новые и пугающие ощущения, человеческий вид Присси, Гэма и Дашини был исключительно чудовищным зрелищем. Ни одно существо, не имеющее конечностей, не смотрит с радостью на тех, у кого есть ноги и руки, если только обладатели конечностей не являются их едой, и увидеть этих здоровенных топтунов даже не в ахти каком количестве сильно пугало как верующих, так и безбожников.

Кто-то прятался от них, кто-то выкрикивал им проклятия, кто-то кидал в них то, что удалось ухватить ртом и кинуть. Кто-то пытался сбить с ног Гэма, который шел следом за Аринн и Сенешаль на бульвардиаторы, а еще кто-то кинул в него дохлую крысу.

Те, кто неплохо знал Гэма, согласятся, что он никогда не был покладистым, если кто-то пытался применить к нему силу, и последние события ничуть не смягчили его. Со времени смерти Двух Джо его одолевала тревога, а побег от ассасинов, смерть и волшебное возвращение Присси привело к созданию в нем такого комка эмоций, что он не мог их более сдерживать. Он набросился на человекоголового змея, запустившего в него дохлую крысу, и с силой ударил его в зубы. Поскольку человекоголового змея природа не одарила естественным равновесием, чтобы предотвратить движение после получения удара ногой, и поскольку он не имел представления о подобного рода действиях, так как ни у одного обитателя этого царства не было ног, он неожиданно для себя понял, что взлетел в воздух. Получив удовольствие от таких последствий своего пинка – а кто, будучи доволен такими результатами своих действий, не испытает нездорового удовольствия, пнув человекоголового змея и увидев, как он пролетает двадцать футов через улицу? – Гэм почувствовал, как груз тревог на его плечах чуть уменьшился, и он пошел, куда мог идти, в неистовстве повторяя то же самое движение ногой применительно к тому, кто смотрел на него с ненавистью, пока близ него не полил дождь из человекоголовых змей.

Чуть поодаль виднелось здание, которое тянулось вверх наподобие змеи, пока его маковка – имеющая, как голова гадюки, форму стрелы – не оказалась близ луны, которая теперь заняла свое полночное положение. Это здание прорезало свой путь вверх за городским ландшафтом и теперь возвышалось над смогом пожаров войны, облаченное в серебряную чешую, золоченое по краям, сверкая посаженным на кончик стрелы громадным бриллиантом, который отражал лунный свет на город и на пространства за его пределами.

– Башня Крена, – сказала Аринн и повела их в ту сторону на бульвардиаторе.

Безбожники стояли в десять рядов у Ворот Креновского Трона.

На них было оборудование, изготовленное из труб, которые расщеплялись таким образом, что один из трех концов уходил им в рот, другой в хранилище отравленных стрел, а третий обеспечивал точное движение по воздуху снарядов, которые убивали наповал любого сторонника Крена, осмелившегося явиться сюда для проведения обряда поклонения. И потому, когда Дашини и все остальные соскользнули с бульвардиаторов, их встретил град стрел.

Большинство этих стрел попадали на одежду, которую носили люди, и не причиняли вреда, но одна угодила Гэму в шею.

Гэма за его жизнь кусали и жалили многие гады – пауки, осы, муравьи, даже палтусы, наделенные этой способностью, – и он научился игнорировать эти мелкие неприятности, но, поскольку эта стрела была отравлена, ее попадание ему в шею немедленно привело к появлению обжигающей боли, которая распространилась в его челюсть, как при абсцессе или гниющем зубе. Такое неудобство, весьма близкое к мозгу, где находится сущность человека, игнорировать довольно трудно, и при всех еще не забытых травмах Гэма его наполнила и ярость. «Ах, вы так!» – прошипел он себе под нос и, мотивируемый болью от стрелы, – к которой добавился разрыв кожи, случившийся, когда он вытащил стрелу, кончик которой был устроен, как рыболовный крючок, – он бросился на безбожников.

Он ухватил ближайшего за погремушку и принялся действовать им, как хлыстом. По змеиному телу прошла волна, а когда она добралась до тяжелой луковицеобразной головы, позвоночник змеи сломался в районе шеи, и глаза закатились в глазницы. Такое ужасное зрелище в обычной ситуации заставило бы Гэма вернуться в свое прошлое доброе «я», но яд распространился уже до его ушей, он проникал в чувствительные сосуды, наличествующие там, и делал Гэма еще злее, а потому он принялся колотить мертвым змеиным телом, используя его, как дубинку, по другим человекоголовым, свеколя их носы и раскапустивая уши.

Хотя безбожников удивил такой поворот событий, не все жертвы Гэма были парализованы. Они в первую очередь сосредоточились на нем, и новый залп получился более удачным: число стрел, попавших в цель, увеличилось. Боль растекалась по щекам и тыльным сторонам рук, но он неистовствовал от одной стороны декорированной арки Ворот Креновского Трона – места, где Крен сначала сотворил космос, а потом плоскую землю, до другой, где Крен разложил свои проповеди на решетке, – а яд проникал в его вены.

Гэм укокошил очередного безбожника, и тут голова первого отвалилась, потом отвалилась и третья голова, и теперь у него в каждой руке было по голове, и он, к восторгу Аринн и Сенешаль, уничтожил всю охрану Башни Крена, как ангел-мститель.

Дашини и Присси наблюдали за его действиями, пребывая в некоем болезненном очаровании.

В соборе была еще и тыловая охрана из безбожников, но Гэм, крича от боли и ярости, быстро с ними расправился. Трон Крена – вторая Дверь – находился в самом центре башни. Внутри помещение было заполнено священным светом Крена, луч которого исходил из гигантского бриллианта над рядом наклонных и цветных зеркал.

Дашини отчасти уговорами, отчасти силой, увлекла за собой сквозь крапчатый свет к Двери Аринн и Сенешаль, а остановилась она в пространстве перед аркой.

– Что ж, – сказала она, – я обещала отправить вас к Госпоже. Время пришло.

Две человекоголовые змеи посмотрели на нее, потом друг на друга, потом снова на нее. Ни одна из них ничего не сказала, и Дашини продолжила:

– Вы принесли жертву, чтобы мы оказались здесь. Теперь моя очередь.

Обе они подались назад – между убивать и быть убитой есть некоторая разница, – но Дашини, собрав их вместе некоторое время назад, встала на их погремушки, так что далеко они не ушли.

Теперь в дверях образовалось скопище человекоголовых змей, настоящий клубок.

– Давай уже! – сказала Присси, и Гэм закатал рукава, словно собираясь учинить новую бойню.

– Я отправлю вас прямо на небеса! – сказала Дашини, покончив с ожиданием. – Вы сможете напрямую обратиться к моей матери, я вам обещаю, и она вернет Крена. – Дашини подняла нож, и две человекоголовые змеи сжались от страха, но Дашини убрала нож, потому что ей в голову пришла одна мысль. – Пока вы здесь, могу я передать с вами послание? Скажите ей, что Дашини с друзьями находятся на третьем уровне, и их нужно забрать. Вы это можете запомнить?

Две человекоголовые неуверенно кивнули.

– Спасибо, – сказала она, а потом убила обеих одним ударом, освободив достаточное количество энергии Искры, чтобы открыть дверь в следующее царство.

В помещении стоял холод, что было ясно по облачкам пара, выдыхаемым из его ноздрей, ясно по ознобу на его губах, на деснах, ясно по игольчатой боли в его лапах, когда они соприкасались с покрытыми ледком и липнущими к его шерсти каменными плитами, по которым он осторожно шел вперед.

Когда он жил в доме купца и купец брал свою семью в гости к другому купцу, слуги, чувствуя некую необычность этой пары волшебных собак, запирали Сириуса и Анаксимандра в погребе, где хранились клубнеплоды. Это темное помещение не обогревалось, чтобы клубнеплоды не начали прорастать или гнить, и две собаки жались в угол и общались там как по мистическому каналу, так и словами, каждая дозволенным ей методом. Когда Сириус нырнул в море и отправился на поиски Натана, было холодно и темно, как в том погребе, а еще и мокрее. Он когда-то выскочил из дома зимней ночью и принялся плясать в снегу, зарываться мордой в сугроб и перекатываться на спине, он проделывал всё это, пока его не схватили за холку. Ничто из тех дней – цельные и живые воспоминания о них он сохранил навсегда – не напоминало холод, который царил в этом помещении, и если тогдашние времена были до этих дней самыми холодными в его жизни, то нынешние холода перещеголяли те.

Этот холод был к тому же пронзительным, колким и хрустальным. Лед в его легких вторгался в другие органы, так он это ощущал, охлаждая его изнутри. И это было худшее из того, что он чувствовал, поскольку шерсть защищала его от холода главным образом снаружи, она защищала его от холодного нашествия, но его легким нужно было вбирать в себя морозный воздух как можно глубже, чтобы тот питал их.

Призраков не трясло так, как его, как не трясло и человека, которого они окружили – покойника, стоявшего на столе.

Помещение было не слишком большим и не слишком маленьким, оно имело размеры гостиной или маленького зала в доме купца, да и отделано было так же, как в купеческом доме – стены в обоях с изображением девочки в голубом на качелях в саду, этот рисунок бесконечно повторялся, потом внизу сменился цоколем успокаивающего бежевого цвета, уходящим в высокие плинтусы, но всё вокруг было охвачено морозом и холодом, и единственным предметом мебели в комнате был стол, стоявший поближе к центру.

Призраков было слишком много – всех и не сочтешь, они стояли по стойке смирно вдоль стен, как солдаты, готовящиеся к параду. Мертвец на столе стоял лицом к запертой двери. Он был размером со среднего жителя Мордью, может быть, чуточку меньше, но определенно ненамного. На нем, в отличие от призраков, было простое одеяние без всяких кружавчиков, или оборочек, или другой мишуры.

На лицах некоторых призраков было выражение тревоги и ужаса, на лицах других – нетерпение, внимание третьих было направлено на то, чего в комнате не было: они разговаривали с людьми, которые не находились здесь, манипулировали отсутствующими предметами. Мистический орган Сириуса, если бы он направил его на эти невидимые существа, мог бы, если Сириус на том сосредоточился, объяснить некоторые подробности, обследовав промежуточные и нематериальные царства, где отчасти обитали эти фантомы, но Сириус не стал это делать.

Труп перед ним был невероятно глубок, и эта глубина забирала всё внимание Сириуса. У любого предмета есть поверхность, и глаз внимательно обшаривает ее, поскольку для того глаз и существует. Как один из органов чувств, глаз имеет функцию познания наружных поверхностей мира, именно поэтому зрячие люди нередко люди поверхностные. Анаксимандр как-то раз привел это соображение, и Сириус не мог с ним не согласиться. Но любой предмет простирается и внутрь. Иными словами, он имеет внутренний объем, но еще он обладает микроскопическим простиранием внутрь через себя и в себя. Большинство вещей имеет лишь малое простирание: объекты в основном разрешаются в определенном масштабе, они демонстрируют свою уникальность на период обследования, прежде чем уступить место единообразным бытовым предметам, которые и являют собой материальное царство. Но этот труп, казалось, уходит в себя, как в бесконечную вечность, разделяясь на вещи меньшего размера и в то же время конкретные, паттерны, которые сформировали у Сириуса понимание еще до того, как мистический орган предъявил ему это в виде предмета, имеющего такую же сложность, что и всё вокруг.

Возникло очарование такой сложностью, желательное для мистического органа, но Сириус его отверг, и всё потому, что холод соперничал с его интересами, а еще он думал головой и знал, что нельзя допустить, чтобы тебя снова кто-то подмял под себя. Сириус мог сам себя подмять теми излишествами, которыми его обеспечивал мистический орган, а потому он обратил свое внимание на материальное царство.

Стол был из широких тяжелых дубовых досок, но со скошенными кромками и изящно изогнутыми ножками, которые заканчивались округлой лапой с когтями. В купеческом доме был похожий стол, и Сириуса часто загоняли под него. Как и тот прежний стол, этот, казалось, был сделан для какой-то специальной цели, а вовсе не для того, чтобы на нем стоял замороженный труп. Лакировка и в самом деле помутнела и потемнела внутри кольца, которое образовалось вокруг ног трупа. К тому же он был расположен не лучшим образом: стоял не в центре, очень близко к двум краям. Более того, у покойника не было никакой опоры – рыцарские доспехи, которые украшали лестницу в доме его прежней хозяйки, не падали благодаря подпорке, представлявшей собой металлический стержень, достаточно высокий и достаточно прочный, чтобы придать отдельным предметам, из которых состоят рыцарские доспехи, форму, создающую иллюзию, будто в них облачен живой человек, стоящий сам по себе. В этом теле ничего подобного не просматривалось – впечатление создавалось такое, будто в смерти холод выполняет эту работу, заимствуя из физических процессов то, что удерживает человека в вертикальном положении.

На нем не было обуви, и его ноги посинели и покрылись пятнами, синева вен была еще заметнее, они почти почернели от остановившейся в них крови. Стопы стали плоскими, щиколотки распухли близ лодыжки и исчезали в брючинах. Ноги живого человека выглядят иначе: вены петляют по поверхности, пульсируют, туго натянутые связки заявляют о себе, и всё тело смещается, изменяя анатомию костей в ответ на требование удерживать равновесие всего тела наверху. Это тело было совершенно неподвижно, но не как мраморная статуя, которая со всей очевидностью вытесана из камня.

Если этот труп не был трупом – хотя он, несомненно, таковым и был, – то он мог быть только репрезентацией человеческого тела, высеченного из льда, а потом облаченного в человеческие одежды, но это был труп, потому что Сириус улавливал запах неспешного разложения, хотя и замедленного холодом.

Собака не придает особого значения тем частям человеческого тела, что закрыты одеждой, поскольку у собаки нет понимания того, зачем вообще существует одежда, а потому теперь он перевел взгляд на кисти рук мертвеца, на пальцы, на которых не было колец или рисунков. Но вмятины в тех местах, где прежде были кольца, остались – на всех пальцах, даже на большом. На тыльных сторонах кистей виднелись татуировки – они были разными на двух руках и представляли собой концовки рисунков, скрытых рукавами. Собака вроде Сириуса, не обученная абстрактным репрезентациям идей в виде слов и образов в виде знаков, доверилась бы расшифровке смысла знаков на этих руках и запястьях, сделанной говорящей собакой вроде Анаксимандра, но в отсутствие того они ничего не говорили Сириусу, кроме того, что были нанесены на шрамы на коже трупа, а иногда рядом с ними. На самом деле они, возможно, были конгруэнтны шрамам, словно татуировки чернили их, шрам с татуировкой являли собой единое целое, которое собака могла воспринимать как таковое, даже не ведая об их смысле.

Ногти трупа были аккуратно подстрижены, а волосы – черны и явно подровнены.

И, наконец, лицо представляло собой нечто такое, на чем Сириусу никак не удавалось сосредоточить свое внимание – оно было слишком волшебным, чтобы смотреть прямо на него, а потому он смотрел чуть в сторону, наклонив голову, подавляя чувствительность своего мистического органа, который грозил затопить его избытком ощущений, предчувствий и нематериальных смыслов.

По краям близ ушей виднелась голая белая кость, с которой было соскоблено всё мясо, как на тех костях, что ему давали в доме купца в награду за хорошее поведение. Но сзади оставались волосы, посеревшие от изморози, как и кожа на остальных частях трупа. По шву он мог определить, что кожа лица была другой плоти, чем остальное тело. Самые кромки, видимые Сириусу, были полны теплой кровью, это он знал и без своего мистического органа: в капиллярах была кровь, она оставалась неподвижной, но и не свертывалась, словно могла одновременно течь и оставаться на месте, и всё это благодаря выдающемуся волшебству, которое Сириус распознавал, стоило ему столкнуться с таковым, и которое сверкало невероятным сиянием.

Сириус не был мыслящей собакой, как было уже сказано, но для бездумного создания он имел всё возможное изобилие того разума, каким может овладеть существо такого типа, и его мир всегда был заполнен зеркалами: его хозяйка часто их протирала, расставляла перед ними всякие штуки, а под настроение разглядывала в нем себя. В этой комнате на одной из стен висело зеркало. Некоторые разновидности продуктов волшебства подобны свету – например, концентраты красного и голубого, – но другие нет, и они не отражаются в зеркалах. Этот факт не пришел в голову Сириуса, но его природный ум наставил его заглянуть в зеркало почти так, как если бы это сделало оно само; у него развилась склонность действовать как следует – с помощью процесса усиления посредством позитивных реакций, которыми мир наделил мыслящих, судя по их виду, существ, к каковым и относился Сириус. Приглушив восприимчивость мистического органа и не глядя в лицо трупа, что позволяло ему держать в узде волшебные ощущения, он сумел увидеть его лицо в зеркале, хотя это и причинило ему слабую боль, возраставшую по мере того, как он продолжал смотреть.

Лицо напоминало лицо Натана – это первое, что он почувствовал, – только постаревшего. Собаку трудно обмануть сходством внешности, поскольку у собаки так много проверочных чувств, действующих одновременно, но он видел сходство и издал тихий тоскливый визг.

Второе состояло в том, что лицо не соответствовало костям. В каких-то местах кожа проседала, в каких-то странным образом выпячивалась, и чем дольше продолжалась его боль, чем больше он вглядывался, тем яснее ему становилось, что Натанность внешности является функцией костной структуры под кожей, а еще, может быть, нескольких сохранившихся мускулов и связок, всё это деформировало кожу лица, придавая ему сходство с лицом Натана. Вернее, с его постаревшей версией.

Третье и последнее стояло в том, что лицо было живым, тогда как всё остальное было мертво. В глазницах не было ни глаз, ни век, но веки, несмотря на пустоту под ними, моргали и распахивались, щурились и схлопывались. В этом присутствовала эмоция, но Сириус не мог ее связать его с чувствами какой-либо личности, ни даже с движением ноздрей, которые неровно нависали над всем, что было ниже, ни с оттянутыми губами, которые беззвучно произносили слова, прочесть которые не могла ни одна собака, кроме Анаксимандра.

Призраки, видя, что Сириус остается там, куда они его привели, и что он обратил внимание именно на то, что они имели в виду, все, как один, упали на колени и руки, принюхались и выстроились в круг, обнажили клыки, образуя как бы стаю волков в человеческом обличье. Живому человеку они показались бы смешными, одетые, но в то же время дикие участники спектакля, которые притворяются кем-то, кем они не являются, но для собаки стая его ровни является мощным определителем настроения, и он вовсе не находил их смешными. Если бы он был способен высмеивать кого-то, а на это способны очень немногие собаки, то этим свойство было бы зарезервировано для прямоходящих людей, а не для этой ползущей стаи, в которой все толкались, рычали, щелкали зубами, поскольку человек глуп, когда повреждает спину, стоя прямо на ногах.

В движении стаи есть сообщение, свои особенности, своя ровность, своя резкость, свои эмоции, и это сообщение говорит каждому из них о коллективном намерении. Эти собаки, эти люди были готовы к драке – совместный танец, исполняемый ими, сообщал о враге среди них, а то, как они подошли к Сириусу, устрашая его, понуждая развернуться, вызывало у Сириуса желание узнать, на кого они всё же собираются напасть, и самому отвести их туда, где состоится схватка. У них не было запаха, у этих призраков людей и собак, они двигались беззвучно, но он знал, чего они хотят, потому что был собакой, из которой страх изгоняли во множестве поколений, и он сделал то, что был должен сделать – прыгнул на мертвеца и сбросил его со стола.

Упав на пол, он от удара разлетелся на куски льда, оставив после себя далекий от идеала скелет. Его голова отвалилась от позвоночника и укатилась куда-то, а живая волшебная плоть лица вывернулась наизнанку, частично размазалась о доски пола, частично застряла среди волокон пыльного, нечистого ковра, лежавшего под столом.

Череп смотрел в другую сторону, и Сириус был свободен делать то, что подсказывали ему инстинкты, и он подбежал туда, где лежало лицо, и хотя оно сморщилось на том месте, в котором упало, он съел его так, словно оно было порцией требухи, приготовленной ему на обед.

Он тогда еще знал, что в этот момент он пожирал живое лицо холстовика, Бога, которое тайно хранилось таким вот образом еще до основания Мордью. Мертвое тело было телом старшего брата Натана, хранившимся в этой комнате, где волшебство и холод спасали его от разложения. Этот невезучий сиблинг никогда не надевал мантию Бога, хотя в этом состояла цель заклинаний этих призраков, когда они были людьми, но Сириус, проглотив эту плоть, сам сделался Богом, которого позднее святотатственно назвали Богособакой.