Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Вероятно, процесс, что он запустил, был слишком длителен и проблематичен, чтобы завершить его в срок. К тому же, возможно, большое число трансляций выбило его из колеи, но, когда Господин вернулся к кандидату и вытащил его из отбеливающего чана, тот оказался слишком бледен.

Сначала он был слишком темен, теперь стал слишком бледен. Погрузить его в емкость с подливкой? От этой мысли Господин рассмеялся против воли, а когда открыл глаза, чтобы их протереть, то увидел перед собой мальчика, голого и зловеще бесцветного.

Теперь к эху его смеха примешалось воспоминание. Это не было воспоминанием… это была история, которую ему рассказали, когда он был мальчиком. История о дамах… о старушках? О старушках во времена их молодости. О девочках? Нет, о птичках! Когда не было нейлоновых колготок, они раскрашивали ноги в цвет подливки. У них были карандаши для глаз, и они рисовали себе шов на колготках сзади. А потом ночью упали бомбы, и их всех разорвало на куски.

Это опечалило Господина.

Мальчик был похож на Беллоуза. Господин потянулся к нему, по его щеке сползала слеза, потом она перетекла на складки его шеи. Беллоуз!

Сзади звуки тревоги – взволнованный бой единственного колокола, – потом тишина. Себастьян поспешил узнать, что там происходит.

Звук доносился со стола в углу, на котором стоял графин, и это графин насильственно возвращал смысл в этот мир. Он поправил лацканы, разгладил манжеты и целенаправленно зашагал к столу, потому что на этом столе находилось Целительное Средство, а сигнал тревоги был его сигналом.

Для манипулятора холста сбой – дело очень серьезное, поэтому использование таких мер предосторожностей встречается довольно часто и оправдывает себя. Сегодня он получил идеальное подтверждение тому, что он не зря установил в комнатах трансляции одинаковые тревожные устройства вроде этого. Трансляции, холст-эманации, внутренние выделения, волшебные пары́, даже вражеские яды могли оказывать отрицательное влияние на мысли человека, и хотя простое устройство – это всё, что ему требовалось для коррекции себя самого, иногда было нелегко узнать, что ему придется прибегнуть к нему. Отсюда и бутылка, отсюда и стол, отсюда и тревога.

Он взял бокал, который всегда там стоял, налил себе щедрой рукой и почувствовал себя лучше в то мгновение, когда прозрачная голубизна коснулась его губ. Столкновения при трансляции не шли ни в какое сравнение с Целительным Средством, и он выпил его одним махом.

Выпивка оказалась немного крепче, чем могла бы быть – кока-вина с большим трудом поддаются стандартизации в изготовлении, и это было их главной составляющей, – но он этому только порадовался. Некоторое нервное возбуждение шло на пользу его работе, которая без этого могла бы стать скучной.

Он вернулся к кандидату – все мысли о подливке и колготках со швами исчезли, и Господин торопливо потащил кандидата вверх по лестнице следующего чана.

Оккультные знаки на этом чане были посвящены теме чувственности и были афористичны в своей выразительности и сложности: масштаб, функция, «я», открыто. Он облизнул зубы и широко растянул губы. Что это был за чан? Какой у него номер? Номер был написан сбоку! И это верный номер! Почему он сомневается в себе?

Он положил кандидата на дно, и как только крышка захлопнулась, стенки начали нагреваться, так что ему пришлось поспешить, чтобы отойти на достаточное расстояние.

Часы показывали три, и его это устраивало, потому что теперь вход в миниатюрное зеркальное царство был открыт.

Он знал все байки о том, что чан, за которым наблюдаешь, никогда не кипит, но ведь именно это ему и требовалось! Если бы он мог вести наблюдение за этим чаном вечно – если бы это гарантировало, что чан никогда не закипит – вот было бы здорово! Он шмыгнул носом, состроил гримасу, причмокнул. Это был бы идеальный случай – чтобы бурлил потихоньку, но не закипал. Пусть бы бурлил себе вечно – его бы это устроило.

Он вытащил из кармана брюк сложенную матерчатую сумку из тех, что можно использовать многократно для переноса вещей с одного места на другое – скажем, есть у тебя несколько предметов разных размеров и форм: пять свечей, три апельсина, кувшин и… не имеет значения. Иногда это удобно – в такую сумку можно положить все эти вещи и нести с… откуда угодно – с верхнего этажа на нижний или наоборот. Куда угодно…

Снова сработала тревога сбоя, теперь потише, и он вернулся к столу, на сей раз ударился о него, вывернул пробку из графина. Теперь на столе рядом с первым появился другой графин. С красной жидкостью. И еще один бокал.

Очевидно, что Господин в прошлом пред… – когда занимался всеми этими подготовительными работами – …полагал, что сбой, который, вероятно, приведет в действие тревожный сигнал, будет чем-то вроде красной жидкости – с ртутным оттенком – и сам устранит проблему. Но Целительное Средство стояло рядом. Был ли он из тех манипуляторов холста, которые могут случайно произвести подобное действие, старый, прежний Себастьян? Нынешний Себастьян так не думал. И, ощущая покалывание на кончике языка, свойственное Целительному Средству, он решил, что тревога сбоя указывала именно на это, несмотря на тихий звук с его раздражающей безликостью.

Он наполнил стакан, потом опустошил, отер губы и открыл тканевую сумку.

До этого она была сложена, а значит, пуста, но она оказалась наполненной до краев входным зрачком в миниатюрное царство, которое в точности отражало, только в миниатюре – для этого и существуют миниатюрные царства, это они и означают – ту часть мира, где располагался лагерь Женского Авангарда Восьмого Атеистического Крестового Похода.

Он игнорировал их маскировку озером, произносил соответствующее заклинание, и, пожалуйста, все они являлись ему – эти невзрачные, маленькие, усохшие, ужасные, кровожадные ведьмы, которые рыщут повсюду в поисках мощи для своих плиточных каморок – для своих пыточных камер, так следует ему говорить, потому что именно эта подробность и заботила его. У каждой из них был крест на груди – на одежде, которую они носили на груди, – и их паршивенькие прически раздувал ветер. Если только они не надевали своих шлемов с гребнями. Тогда раздувались сами гребни.

Он всунул голову поглубже, чтобы, если они видят его, увидели бы, как он появляется из-за туч.

Ладно уж, глупости это – ведь вся проблема в трансляции. Ее последствия стали еще хуже, мягко говоря, – его голова была совершенно разных размеров в этих двух царствах, это подействовало и на его кровяное давление, что еще больше ухудшило ситуацию, и точно в тот миг, когда его посетила эта мысль, в царстве, которое не лежало в сумке, зазвучал сигнал тревоги. Опять!

Он сделал глубокий вдох через его теперь подозрительно бесчувственное ротовое отверстие, и, когда он набрал столько воздуха, сколько смог вместить, он выдул из себя громадные ягоды малины, которые дождем посыпались на дурацкие шлемы и прически авангардисток, тяжелый, теплый, липковатый дождь, напитавший их идиотские мощи.

– Я возьму мой медальон, – прокричал он. – Я собираюсь открыть Огниво. Я собираюсь сжечь вас так, чтобы и пепла не осталось! Ну! Жду с нетерпением!

Он даже не успел как следует рассмеяться – упал на спину, целиком и внезапно лишившись сознания.

Когда он пришел в себя, тревожный сигнал еще звучал, а у себя во рту он чувствовал привкус крови. Под ним собирались отойти ко сну авангардистки, что-то развязывали, что-то снимали, не ведая о лице, которое наблюдало за ними. Смотрело вниз? Некоторые из них красили свои кресты на гигантском арбалете, и Господин чувствовал по тому, как схватило его желудок, что его вот-вот вырвет на них.

Может ли рвота выпасть наружу?

Он не стал ждать, чтобы узнать об этом из собственного опыта, он перекатился на бок, откинул в сторону сумку и позволил содержимому своего желудка выблеваться на половицы.

Тревожный сигнал не смолкал, пока всё это длилось, и потому в самый разгар процесса выблевывания – который он ненавидел больше всего, – его опухший мозг завибрировал в своих мозговых оболочках.

– Хватит! – сказал он вслух, невзирая на тот факт, что тревожный сигнал не выключается таким образом.

Перекатитесь на живот, подтяните под себя колени, упираясь лбом в пол, потом, упершись ладонями в доски, оттолкнитесь. Отдохните в таком положении столько, сколько потребуется, а потом встаньте и надейтесь на лучшее. В течение тысячелетия танцоры этого сольного балета отдавали предпочтения такой хореографии, и Господин был не более и не менее элегантен в этом танце, чем любой из тех, кто оказывался распростертым на полу после злоупотреблений тем или иным продуктом.

В отличие от них у него был красный графин, а потому всего минуту или две спустя худшие последствия были ликвидированы. Хотя вкус у жидкости был как у велосипедной покрышки, действие этот напиток произвел незамедлительный – очистил его внутренности до состояния идеальной безукоризненности. Никогда не сомневайся в Господине из прошлого – таким будет его новый девиз. Хотя Целительное Средство всё еще оставалось в ожидании – когда его перельют в бокал…

Он подошел к чану, прикоснулся – тот был прохладным. А должен быть теплым. Он посмотрел в ту сторону, откуда пришел, потом – на часы. Сколько он лежал без сознания?

Медь была очень прохладной. Она не была холодной, но и теплой не была. Чтобы высидеть яйцо, нужна определенная температура, и мальчик в этом чане не очень отличается от яйца. Температура в чане определенно была далека от температуры высиживания.

Он стал подниматься по приставной лестнице и, когда дошел до половины, старался не заглядывать через край. Крышка была стеклянная, и когда он в конечном счете все-таки добрался до верха, ему пришлось посмотреть внутрь, иначе какой смысл был вообще подниматься сюда?

Было бы неверно сказать, что кандидат мертв, – у мертвецов нет их природной Искры, а этому еще нужно дождаться, когда его Искра вернется к нему, – но он был настолько близок к смерти, насколько позволяли обстоятельства. Безошибочное свидетельство того, что для манипулятора холстом была жизнь, не только отсутствовало, исчезла даже сама вероятность жизни. Кандидат лежал там, свернувшись калачиком, только голова была откинута назад так, что лицо оказалось прижатым к внутренней поверхности чана, отчего искрился прямой клинок его длинного носа.

Господин спустился по лестнице и поспешил в кабинет, где находилась колба с исходной душой кандидата. «Душа» – неправильное слово, так же как неправильно было бы называть мертвым его тело, но если вы впитали это слово с молоком матери, то оно возобладает над более сложным рядом концепций, которые передают данный факт более достоверно. В колбе находился вибрирующий тон холст-состояния мальчика, содержащийся в водной памяти второго мальчика – почти наверняка в памяти Соломона Пила, – в его неискренних слезах, одна капля которых, если ей позволить коснуться кожи кандидата, к тому же во время произведения соответствующего заклинания, вернет мальчика в холст-когерентное/Искроспособное состояние.

Она сияла сверхъестественным зеленым светом, но причина этого состояла в том, что зеленым было стекло; тем не менее болезненные и странные тени наполнили комнату, когда Себастьян притушил лампы, чтобы зажечь свечи, нужные при заклинании. Он сделал необходимые жесты, перед тем как поднять крышку чана, а когда вытащил пробку, неслышная музыка мальчиковой души заставила задрожать свечное пламя, отчего тело мальчика, казалось, сжималось и извивалось на дне медной чаши. Когда Господин обрел уверенность, что всё получилось, он задул свечу и вернул крышку на чан.

Внутри мальчик будет пробуждаться к своей прошлой жизни, только теперь его тело стало прототелом Беллоуза, и он будет, если проживет достаточно долго, пребывать в недоумении – откуда у него такие странным образом согнутые конечности, такое глубокое дыхание и волшебные ощущения, которые он теперь осознает. Правда, всё это будет только, если он проснется, но из того же кабинета, в котором Господин брал колбу, теперь он взял клочок бумаги, в который было завернуто что-то размером с горошину. Это был порошок, который при контакте с воздухом рассеивается в нем и впитывает в себя любые элементы Искры, и теперь Господин поднялся по приставной лестнице и высыпал порошок в чан. Раздался треск, какой слышен при взрывах шутихи, встречающей сопротивление, порошок нейтрализовал холст-состояние мальчика, но без полного его удаления из холста, и теперь, надеялся Себастьян, мальчик будет в достаточной степени «живым», чтобы принять колбу со слезами Беллоуза, когда придет время.

Он спустился, наплевав на удушение, которое будет чувствовать мальчик в начале пробуждения, на мягкие удары головой по меди, и поспешил к своему столу. На нем лежали его записки для книги «Пирокластический призрак», в которой уже было пятьсот страниц, и закладки почти в таком же количестве, и пометки, и чернильные вставки. Он разгладил края и передвинул книгу на середину стола. Под заглавием были различные подзаголовки, вычеркнутые: «Инструктивные мемуары», «Как я унаследовал холстовый тонтин, включая заклинания», «Против Ассамблеи», «Против Бога и человека», «Как использовать врага в качестве оружия». Некоторые подзаголовки были так тщательно вычеркнуты, что прочесть их было невозможно. Под всем этим он написал свое имя.

Приблизительно через две трети страниц книги лежал кусок голубого фетра, и Господин раскрыл книгу на этом месте. На обеих страницах был нарисован медальон, который был прокомментирован как на английском языке, так и оккультными знаками Крестового Похода.

«Пирокластический призрак» представлял собой, как об этом свидетельствовали вычеркнутые названия подзаголовков, автобиографию и учебник, и, глядя на диаграмму, Себастьян раздумывал, какой из этих двух видов он предает, отказываясь вводить в диаграмму недавние кульбиты медальона. А ведь это, безусловно, был факт его жизни, и хотя никакой мемуарист не включает в воспоминания всё, что с ним происходит, этот случай был не из тех, что можно пропустить без зазрения совести. Технические проблемы с процессами или слабость, чтобы противостоять тому и другому, следует считать важными для любой инструкции по повторению его подвигов. Почему он не хотел взять свое перо и нацарапать на пергаменте необходимые замечания?

Он вытащил медальон из кармана, оттопыривавшегося так, будто там лежал шар для снукера. Нет, это больше походило на коралл в стекле, используемый, как пресс-папье. Нет, это легче пресс-папье. Медальон был подобен очень прочной, небьющейся стеклянной безделушке. Он поводил ею перед диаграммой.

Нет. Это был провал. Это выглядело как провал и было провалом. Он знал об этом и по этой причине не хотел менять свою книгу. Когда он только закончил ее, медальон был триумфом, но теперь он стал покрытой трещинами и дающей утечки обузой, порожденной непродуманным, топорным, дурацким решением. То же самое и с кандидатом – он был дефективной, непригодной, поврежденной в ходе трансляции пародией на ребенка. Любой Беллоуз, созданный из этого мальчика, будет порченым, любая устойчивость, созданная с помощью этого Огнива, будет обречена на провал.

Сам Господин был провалом. Книга была провалом. Весь его план будет провален. Все усилия уйдут впустую.

Он направился за Целительным Средством и автоматически налил себе бокал, потом другой, а потом беспрецедентный третий – и ни один не разбавлял водой.

С того мгновения, как донышко третьего стакана ударилось об стол, все события происходили, как в тумане, и позднее Господин не мог с уверенностью собрать воедино всё, что случилось.

Поскольку во вторичном царстве, где находилась чанная, не было ни дня, ни ночи, и поскольку графин на столе был настроен на бесконечное пополнение, Господин толком не знал, сколько времени прошло в данной локальной области или сколько целительного средства и добавок он поглотил. Но он точно знал – и это совпадало с тишиной, неподвижными образами, которые появлялись один за другим вместо его воспоминаний, – что кандидат прошел по всем чанам, а рукопись во многих местах была отредактирована. В любом случае это было очевидным, поскольку мальчик находился в чане номер восемнадцать – его оккультные знаки светились, – а страницы рукописи были разбросаны по всем наличествующим предметам мебели, некоторые лежали стопками, другие – по одной.

Ему как-то раз сказали, что слова приходят к писателям каким-то способом, который автор не может объяснить, и теперь он мог подтвердить эту мысль, потому что, взяв первую попавшуюся ему страницу, он обнаружил на ней длинный список брюзгливых персонажей, риторически очень убедительный манифест – он узнал его по собственному почерку и по собственным мыслям, вот только выражены они были таким образом, что приобретали местами драматизированный, а местами изворотливый и извиняющийся тон. Кроме того, идеи были настолько знакомы ему, что он понятия не имел, зачем им требуется повторение, в особенности в такой высокопарной, а потом депрессивной манере, в какой написана эта страница.

То же самое можно было сказать и о следующей странице, и еще раз – о следующей, и он, бросив взгляд на чан номер восемнадцать, вернулся к своему столу и обнаружил, что диаграмма, которая ввела его в подавленное состояние, теперь имела кучу логических параллелей, обозначенных к тому же карандашами разных цветов.

Себастьян вздохнул, повернулся спиной к «Пирокластическому призраку» и побрел по скрипучим доскам к приставной лестнице. Делал он это медленно, а когда взялся руками за среднюю ступеньку, то не стал сразу же подниматься, чтобы узнать, на каком этапе его оставленное без присмотра изделие оставило его. Повсюду валялись исписанные страницы рукописи – зрелище не самое приятное для автора, но Господин был не настолько жестокосердечен, чтобы при виде мальчика, пребывавшего в подобном состоянии, не признать, что это явно хуже. И процесс настолько близок к концу, что Беллоуз-подобие кандидата уже должно было ярко проявляться.

Он простоял так довольно долго, сосредотачиваясь на собственном дыхании, укрепляя собственное самообладание, и хотя отчасти его состояние объяснялось тем, что его голова и желудок подняли восстание после столь беспардонного к ним отношения, причина состояла еще и в том, что, как ему казалось, он не выдержит созерцание того непотребства, в которое он превратил нового Беллоуза. Его воспоминания о прежнем парне были ясными, и цельными, и незамутненными, и он хотел их сохранить именно в таком виде.

Его вымотала его собственная тактика откладывания неприятных дел на потом, и он собирался уже принудить себя к какому-либо действию, как вспомнил кое-что. Он вспомнил о своем возвращении в Особняк – настоящий, который он перенес из материального царства в промежуточное вестибюльное. Он уже не мог вспомнить, почему сделал это – его понес ураган активности, насущных нужд, тошнотворного чувства самоуничижения, – но он хорошо помнил, что спал там. «Спал» – неправильное слово, он вошел в какую-то кому, подобную тем, в какие входят иногда переборщившие с Целительным Средством, когда тело в целях защиты цепенеет, и хотя разум всё еще участвует в гонке, конечности могут только одно: доставить их обладателя до ближайшего места, где можно лечь. Так он и лежал, и потел; бог знает сколько времени.

И теперь, когда он подумал о состоянии комы, то вспомнил, как выходил из нее, транслируя себя назад в эту чанную. Беспокоило его, кроме странного ощущения, что это случилось с кем-то другим – с его подобием, бесконечно ничтожнее, чем сам он, – то, что он помнил собственное удивление.

Да, это помнилось совершенно ясно. Он удивился, увидев, что рукопись разбросана по комнате. Он удивился тому, что кандидат находится в восемнадцатом чане. Он удивился, а после пришел к выводу, который заставил его вернуться к столу, поднять графин Целительного Средства и выпить из горлышка, как забулдыга пьет эль. Это и последующее допивание всех оставшихся капель стало причиной остального потерянного времени.

А теперь он вспомнил, к какому выводу пришел.

Он сделал первый шаг по приставной лестнице, и вывод принял более окончательные формы, необходимый контекст зависел от его, контекста, прояснения, от последствий. Второй, третий и четвертый шаги прояснили всё, и он быстро сделал еще несколько шагов, необходимых для того, чтобы он мог заглянуть в чан, все ощущения болезненного изнеможения внезапно оставили его. Он заглянул внутрь на самое короткое из всех возможных мгновение, а потом, увидев то, что он и предполагал: себя, сидящего на корточках внутри чана с пистолетом в руке и смотрящего вверх. Пуля попала ему в лицо – пуля из его же собственного пистолета, нечто такое, что начисто снесло ему голову по самую шею и мгновенно убило его.