Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Продвижение лица Бога в нутро Сириуса знаменовало также изменение в поведении призраков, которые теперь улыбались и поздравляли себя, они теперь были вне комнаты и являли себя через стены, явно для расширения круга интересов Сириуса. Сириус бросился бы за ними вдогонку, покусал бы им пятки, руки, но Божья Плоть обжигала его нутро, и ему не удавалось сосредоточиться на чем-нибудь другом.

С волшебным источником внутри Сириуса мистический орган становится неопровержимым оракулом, и он теперь расцветал в груди пса, как роза, распускающаяся под лучами утреннего солнца. И вот, вместо того, чтобы внушить собаке мучительную уверенность в том, что невозможно познать всё, его мистический орган пожелал сообщить ему – в его чувствилище, в его сознании, – что его способности возрастут соответственно.

Анаксимандр говорил иногда, что сознание, как его проявляют личности, знающие себе цену, подобно росту, или полноте, или глубине, или погруженности в себя, или времени – это измерение, которым владеют мыслящие существа, функция того способа, которым холст соединяет материальные и нематериальные царства. Прежде Сириус всего лишь чувствовал отзвук этих знаний – что было щедрой и благородной разновидностью любезности со стороны его приятеля, – но теперь это измерение расширилось в его собачьих мыслях, и он наконец мог объять все стороны предмета, какие получал его мистический орган.

В его голове возникло изображение квадрата, потом исчезла одна из его линий, потом квадрат превратился в куб, углы которого вдруг оказались вывернутыми наружу, потом к нему был применен метод поступательного прогресса, и всё превратилось в петлю наподобие уробороса. Все эти прежде туманные и зловещие предчувствия и важность того, что произойдет в будущем, вдруг стали яркими и понятными.

Мы, если мы не Сириус, даже если мы всего лишь Анаксимандр, неспособны понять, что пережила в такой момент собака, поскольку обработка информации подобного рода подразумевает способность видеть сквозь занавес тот материал, в который мир превращает всё, стать богом, а у нас нет ресурсов, требующихся для размышлений такого рода. Мы можем только ощущать их последствия; одним из таких последствий было обездвиживание Сириуса, другим – увеличение его в размерах, чтобы он поместиться в комнату, в два раза превосходящую ту, что он занимал ранее, но главным образом сделать так, чтобы выражение его морды было спокойным, но в то же время решительным.

Таковы боги – они спокойны, – или они не таковы.

Боги, которые не прибегают сразу же к аргументу убийства, видят и знают ход времени, они видят и знают, где могут с пользой для дела вмешаться, где постоять в стороне. Эти боги в ярости не пытаются порвать на части всё сущее. Они знают, что в рамках архитектуры Вселенной есть структуры, которые следует упрочнить и которые упрочнять не следует. Представьте себе карточный домик – одни его части стоят криво, и их нужно выпрямить, другие части готовы вот-вот обрушиться, их нужно укрепить, в некоторых частях избыток карт, они перекосились под опасным углом. Некоторые карты можно удалить, это никак не повлияет на прочность сооружения. Бог-разрушитель взмахнет рукой, и всё карточное сооружение падет в один миг, но воля бога вроде Сириуса направлена на сохранение и улучшение.

Человеку не дано знание воли божьей или тех вещей, которые вынуждают того или иного человека делать то, что он делает, но, возможно, бог, который по происхождению собака, захватывает с собой и собачьи заботы, и если на сей раз Сириус знал, как дальше будут развиваться события и по-прежнему сохранял верность принятым перед Натаном обязательствам, то это объясняет его следующее деяние.

Сириус подскочил вверх к потолку и, слившись с ним, перебрался в комнату выше, а потом и еще выше, словно подземный комплект комнат был ничем иным, как лестницей на поверхность. В три прыжка он выбрался наружу, на крутой склон Горы Мордью. Он рос с каждым прыжком, и существа, которые были предметом его забот прежде, теперь не вызывали у него никаких беспокойств. К нему подошли жаберники; поняв, что он им враг, Сириус уничтожил и их, хватая зубами, которые стали у него гораздо крупнее, и тряся, пока они не разлетались по швам на части.

Убийство жаберников было актом войны против их создателя, Господина, и если интеграция, которая должна была соединить собачий разум Сириуса с его нематериальным богоподобным сознанием, едва началась, это не означало, что его мистический орган оставался в неведении относительно этого факта. Для полубогов коллизия подразумевает соперничество между их реалиями, каждый пытается сделать материальное царство отражением себя самого, а не противника, и мистический орган, зная об этом и работая с Божьей Плотью, потянулся внутрь будущей божественной эманации Сириуса и обследовал его фактическую совершенную форму. Затем мистический орган встроил ее – в миниатюрном варианте – в отражения предметов, какими они могут и должны стать, если Сириус станет богом этого места. Используя энергию Божьей Плоти, он активизировал это условие в реальности, упреждая будущую попытку Господина не допустить этого с помощью инверсии, которая успешно насаждала мир-каким-он-должен-быть вместо мира-какой-он-есть.

Сириус, в качестве одной из разновидностей богов, был всё еще очень молод, а Господин был куда как опытнее его, и он переделал Мордью в гору. Шансов на то, что инверсия Сириуса удержится, не было никаких. Манипуляторами холста, имеющими мощь Господина, можно просто пренебречь одним желанием богов низшей иерархии, но это не значит, что никаких последствий для реальности не наступит, когда попытка будет предпринята. Верным является утверждение противоположного смысла, пусть и на короткий промежуток времени и не в полной мере, поскольку мир-какой-он-есть и мир-каким-он-может-быть возникают одновременно – поэтому-то он и присутствует в холсте, где присутствует всё: что может быть и что есть всегда – и это рвет материю того, что не имеет собственной защиты от сил, которые изменяют реальность. Большинство сущностей бессильны против волшебства такого рода, а потому мир сгибался и трескался вокруг Сириуса, переходя из одной конкурирующей реальности в другую и наоборот, и даже когда вопрос решался вмешательством превосходящей силы, объекты, представляющие эти силы, слабели. На короткий промежуток времени.

Это привело к появлению у Новой Стеклянной Дороге пронзительного звона.

Идеальное стекло издает идеальный звон при ударе по нему идеальным молотком, а стекло, далекое от идеала, в особенности если это ударение является следствием волшебства, производит ужасный звук, опасный для уха. Этот звук был слышен на всей Горе Мордью и в ее окрестностях, даже в Особняке, скрытом тучами на шпиле. И Господин в Особняке слушал, как можно предположить, потому что почти сразу же, спустя совсем немного времени, раздался зубодробительный звук повторного восстановления Реальности, звук, который заглушил звон. Сириус ощущал это как щиплющую боль в мистическом органе. Он клацал зубами, глаза слезились, и он услышал слова, хотя и не понимал их из-за вибраций, которые создавали пустоты в его черепе, и эти пустоты, хотя и бессмысленные для него, создавали иллюзию нахождения в них Господина – он узнал эту иллюзию по предыдущему контакту с ним.

Когда он был щенком, этого было бы достаточно, чтобы напугать его, поскольку Господин был суровым воспитателем животных и обучал их кулаками, и, хотя было бы неверно сказать, что никакой эмоциональной составляющей в этом воспитании не было, нынешнее бесстрашие Сириуса, как опытной собаки, недавно произведенной в боги, отвечало на эти слова с вызовом, хотя в нем не было ничего, кроме буквального смысла, и такой вызов получал одобрение мистического органа. Сириус вдвое увеличился в размерах, поскольку размер собаки есть указатель ее силы, зубы пропорционально выросли в челюсти и стали острее, увеличились и в количестве, поскольку для собаки возможность показать крупные и многочисленные зубы – всё равно что сказать «я мощный боец».

Крупные лапы Сириуса растаптывали ландшафт, сотворенный Господином, сокрушая карточные домики его трущоб в ямы, обрушивая растянутые и деформированные ограды, которые прежде служили для недопуска нежелательного элемента в Торговый Конец, а теперь утратили эту свою функцию, не было и обитателей трущоб, чтобы преграждать путь, только колючие многоногие чудовища, с которыми Сириус сталкивался прежде. Дома в Городе перестали быть невысокими и аккуратными, они тоже опасно вытянулись, они были слишком непрочными, чтобы выдерживать самих себя, когда из-под них ушли фундаменты, когда они стояли наклонно, упираясь один в другой, а под топот собачьих ног рушились от вибраций. В них иногда встречались дети и глупые взрослые, которые разбегались, лишь когда их дома стали рушиться, но большинство домов пустовало.

Сириус теперь был такой крупной собакой, что, когда эти дома падали на него, он даже глазом не моргал. Собака, бегущая в камышах вокруг озера, испытывала бы меньше неудобств, чем Сириус в это время, и примитивная разновидность мысли, явленная для него не в словах, а в образах, родилась в его голове именно в таком значении, и он про себя наслаждался этим радостным мгновением свободы, несясь по улицам, превращая их в развалины – так обычная собака притаптывает траву на берегу. Он припадал к земле, он перекатывался через голову, он выписывал кренделя, как это делают игривые собаки. Он открывал пасть, и рычал, и лаял от радости, а вокруг него рушился Торговый Конец.

Он резвился на руинах.

По правде говоря, происходящее ни для кого не было потерей – изменения, произведенные в городе Господином, сделали это место невозможным для проживания, и то, что еще оставалось от него, было прелюдией к модернизации Господином своего творения, хаос предполагалось устранить посредством волшебства и заменить новыми домами, площадями и колоннадами, величественнее, чем прежде, и более обширными, – но не потери доставляли Сириусу удовольствие. Как уже было сказано, он с самого начала был богом не разрушения, а чего-то более позитивного, а удовольствие – вещь позитивная, даже несмотря на неизбежные последствия. Что для одной собаки радость, то для другой – неудобство или что похуже.

Но радость для богов разновидности Сириуса не была безграничной – в отличие от тех богов, чьи собственные желания и есть всё, что их волнует, – поэтому он в своем новообретенном богоподобном состоянии, с его новым богоподобным восприятием почуял запах Натана, его подопечного, тогда как раньше такого запаха в этом мире не было.

«Запах» – неверное слово, но ни в одном из человеческих языков нет подходящего слова для определения надвигающего чувства, что существует холст-версия человека, что и передается посредством имплантированного мистического органа, усиленного Божьей Плотью, в расцветающее сознание собаки, ставшей богом. Даже у Сириуса не было подходящего названия, но тем не менее он свои игры вопреки всему прекратил. Он остановился так резко, что, хотя на него и обрушилось несколько домов, он остался неподвижным, ноздри его раздувались, в его груди нарастало сияние.

Он почуял запах сандалового дерева, который в его памяти был связан с Натаном.

Этот запах нес в себе и указание направления, а потому Сириус развернулся, посмотрел вверх, куда утесисто тянулось то, что осталось от прежнего Мордью, исчезающего за облаками. Он помнил и чувствовал, что здесь располагается Особняк Господина, высоко и далеко даже для гигантской собаки.

Сириус чувствовал, что может вырастить себя до размеров горы, встать против Горы Мордью, зарычать на нее, ухватить Особняк и таким образом обеспечить освобождение Натана, но в то же мгновение к нему пришло ощущение, что ничего из этого не получится, рябь будущего говорила ему, что любое подобное действие не приведет к исполнению его желаний, а, напротив, сделает их воплощение невозможным. Подрагивание холста сообщало ему, что он находится не в физическом мире, представленном этим бурным ростом камней, а где-то на его задворках, в отдельном мире, проход в который располагается в реальности материального Особняка. Если это здание упадет и превратится в пыль – если он вырастет до таких громадных размеров, что от одного его лая Особняк развалится на части, – тогда ему придется разбирать гору камней в поисках ключа, а при громадных размерах такие поиски будут сильно затруднены.

Ключом был медальон – тот, что когда-то содержал в себе палец Натанова отца и находился на шее Натана, будучи повешен туда Господином. Воспоминание об этом ясно всплыло перед ним благодаря запаху, и Сириус знал, что его истоки довольно близко, и он перестал занимать свой разум глупостями, а бросился вверх по крутому склону, его гигантские лапы прорывали борозды в фундаменте города, разрывали улицы, с корнем вырывали искривленные деревья, уничтожали парки.

В нездоровой геометрии того, что осталось от колоннад, скрывались покрытые грязевой коростой обитатели трущоб. Они до недавнего времени довольно вольно обращались с собственностью торговцев, которых выгнали из жилищ, но теперь они собрались и смотрели, разинув рты, сначала ошарашенные превращением города в гору, а потом, выбежав на улицы, чтобы не оказаться погребенными под развалинами домов, снова ошарашенные, увидев существо размером с Сириуса, который не был похож ни на одну из собак за всю их историю и не только своими размерами, но еще и – теперь – божественной аурой, исходившей от него во всех направлениях.

Сириус пробежал мимо, не испытывая ни малейшего интереса к этим существам, но там, где его аура освещала мир, происходили трансформации – вода превращалась в нектар, мусор в манну, на голой земле появлялись новые зеленые ростки. Увечные выздоравливали, бездыханные начинали дышать, у безглазых вырастали глаза, как у Гэма Хэллидея под воздействием Искры Натана. Божья Плоть в достаточном количестве и при достаточном наличии материала – такого, как существо, волшебным образом созданное Господином – может творить вещи, наделенные силой большей, чем демонстрировал поначалу нездоровый ребенок мужского пола, даже притом что судьба готовила для него божественное будущее, и собака расточала его энергию, не зная, в отличие от человека, никаких ограничений, потому Сириус и творил чудеса повсюду, где пробегал.

По причинам, раскрытия которых не следует ожидать ни от одного бога, Сириус двигался по часовой стрелке, потом против часовой стрелки, потом снова по стрелке, иногда возвращаясь вниз, чтобы потом опять взлететь. Двигаясь таким образом, словно собака, играющая в саду, он совершал странные и противоречащие логике движения на пути к своей цели; вот в поле его зрения появилась Фактория, где вспыхивали негасимые пожары, а из пробитого водопровода били фонтаны воды, потом Пакгауз, от которого несло гниющей и обгорелой едой из рухнувших складов и обезумевшим домашним скотом. Относительно не изменившимся остался только Порт – да и какие изменения может претерпеть водный пятачок, даже если окружавшие его стены и обрушились, в особенности, Морские Ворота, которые теперь не закрывались аккуратно и волшебным образом, а представляли собой два громадных блока, напоминающих двух поющих и дрожащих пьяниц, опирающихся друг на друга, чтобы не упасть на ветру.

Это, как и люди в колоннадах, никак не повлияло на сознание Сириуса, но и нужды в таком влиянии не было, поскольку его мироприсутствие становилось обширным – в мере достаточной, чтобы всё известное сущее становилось известным и ему, отдавал он себе в этом отчет или нет. Более того, знание мира, вошедшее в него, было доставшимся ему прямиком знанием о сущностях в самых их фундаментальных формах, не замаранных пониманием. Хотя и справедливо представление о том, что эта чистота растворилась бы, если бы он попытался подвергнуть ее допросу, Сириус в том ментальном воссоздании, которое предлагали ему его органы восприятия, получал сведения обо всем местном материальном царстве и откладывал на потом размышления об абстрактных нематериальных концепциях, которые могли быть сопоставлены с первыми.

Так уж устроен мозг у богов – он годится исключительно для экстенсивного, хотя в основном и пассивного понимания и не подходит для конкретики – и Сириус, только потому, что еще не освободился от своего прошлого существования и пока оставался неискушенным, думал так же, как прежде, когда приносил Натану клятву преданности. Несмотря на то, что он выбрал петляющий маршрут, он всё еще имел цель – найти Натана.

Может быть, Сириус станет богом, для которого мирские заботы останутся не чуждыми. Бог может выбирать, как ему использовать себя, и хотя все знания стремятся к универсальности, возможно, собачья универсальность и человеческая универсальность суть вещи разные, а потому собачий бог вполне может в большей мере интересоваться сутью вещей, какие они есть сейчас, чем какими они были всегда, поскольку собака мыслит только текущим мгновением – о кости, которую он обгладывает сейчас, а не о тех костях, которые он уже обглодал или будет обгладывать.

Облака в небе снова собрались в густую тучу, тяжелую и серую. В отсутствие стай фениксов, огненные вспышки рождения-смерти больше не появлялись на фоне этих облаков, которые тем не менее вспыхивали и гасли на особый манер, свойственный небу над Мордью, приобретшему оранжевый оттенок от пожаров, бушевавших на всех склонах. По мере того, как Сириус поднимался всё выше, эти облака превращались в туман, который задерживался вокруг стволов огромных деревьев, тянущихся в зону невидимости, где рассеивались в высоте, и чем дальше, тем больше становились похожи на пятна тьмы в единообразном тумане.

Сириус неизменно шел вверх, где строй деревьев становился всё теснее, а облака всё гуще.

Его шерсть пропиталась непролившимся дождем, дыхание похолодело, и волшебство его божественности повсюду, куда бы он ни посмотрел, оставляло радуги – идеальные цветовые круги, как отражение его великолепия от любого предмета, что находился впереди.

Склон становился всё круче.

Представьте, что вы вытягиваете из кастрюли расплавленную карамель, собираясь начать засахаривание: на поверхности наклон, по мере того как вы тащите, мягок, но вдруг начинается экспоненциальный рост угла, и вязкое тело затвердевает, превращается в гибкий шип. Именно это и случилось, когда Господин сотворил Гору Мордью. Сириус со всей обширностью его знаний смог взглядом вернуться назад во времени – к тому мгновению, когда всё это и случилось, в мир, подобный тянучке. Он видел, как Господин придавал прочность своему новому городу, крепко удерживая его на месте, несмотря на его противоестественность. Новая Стеклянная Дорога кольцами поднималась этим новым головокружительным маршрутом, тесно примыкая к шпилю, проникая сквозь деревья, которые продолжали карабкаться вверх, хотя и искривленные тем же волшебством, что обеспечило их растяжение, а Сириус тем временем пробирался между идеальными сооружениями Господина и стволами деревьев, которые никогда не были такими неустойчивыми, глотал холодный воздух, дышал им.

Когда он поставил лапу на Новую Стеклянную Дорогу, ее элементы активизировались, отчего он поскользнулся, и ему пришлось спрыгнуть на плетение деревьев, которые спружинили и сбросили его назад на Дорогу, которая в свою очередь снова сбросила его, и только благодаря ресурсам, которыми наделены боги, он смог замедлить мир, чтобы у него появилось время на адекватную реакцию, состоявшую в том, что он на некоторое время лишил гравитацию и плотность возможности воздействовать на него.

Наконец идти дальше было некуда – он остановился перед Особняком.

Сириус остановил время для всех и вся, кроме себя самого, иными словами, он бесконечно быстро ускорил себя и в этом состоянии отдыхал – не дышал и не двигался, поскольку воздух вокруг него двигался слишком медленно, чтобы его можно было засасывать в легкие, и фактически оставался неподвижным.

Его задние ноги упирались в ветви деревьев, ломающихся под ним, а его передние лапы были на петле Новой Стеклянной Дороги, злые чары которой неизменно скидывали его.

Особняк предстал перед ним.

Это здание осталось таким, каким было всегда: те же пропорции, те же вымпелы, тот же фасад, те же ниши. Но теперь, в отличие от прошлого раза, когда он видел их, Сириус узнал стройные фигуры в нишах: это были призраки, его фантомно-человеческая волчья стая, каждый член которой был идеально представлен статуей того человека, каким он был прежде. Понимание Сириуса теперь было на уровне понимания бога, и он знал, что эти фигуры высечены из камня и представляют собой материальную репрезентацию их нематериальных сущностей, волшебную преграду Господина на их возможном пути к возвращению в город во плоти.

На их щиколотках под каменными одеяниями были волшебные ножные браслеты, волшебными цепочками прикрепленные к волшебной стальной штанге, которая проходила сквозь стены и фиксировала их на месте, если кто-то вдруг попытается воскресить их и отправить в реальность.

Они были древними стариками, ровесниками Особняка, они обросли лишайником, но погодные условия не тронули камень. Они своими выпростанными руками показывали вниз. Объект их внимания перестал быть тайной для Сириуса – в этом месте находилось замороженное тело Натанова брата, сброшенное со стола, на котором он стоял, и теперь лишенное лица.

Некоторые боги могут отменять волшебство той разновидности, что скрепила реальные формы этих призраков, так долго находящихся вне своих тел, но Сириус не был одним из них. Если призраки рассчитывали, что он вернет им их тела, то их ждало разочарование – он оставил их стоять, где они стояли, указуя руками вниз, – но не исключался и другой вариант: может быть, они рассчитывали, что он уничтожит Господина и тем самым разрушит волшебство, такое развитие событий было всё еще вполне возможным.

Сириус чувствовал всё это своим мистическим органом, знал, где находится враг, но Особняк располагался слишком высоко даже для гибрида бога с собакой, и каждый раз, когда он понижал свой опыт в целях взаимодействия с миром, он удалялся от вершины вниз по склону, отчего листва на деревьях начинала дрожать, облака пускались в пляс, а на Новой Стеклянной Дороге начинался пронзительный звон. И тогда ему снова приходилось ускоряться.

Тем не менее Натан был там. Сириус знал это.

Отсутствие продвижения вперед – вещь особо неприятная для собаки, принадлежащей к тем существам, которые всегда стремятся к чему-то, кажущемуся недостижимым. Задумчивость, склонность к размышлениям, планирование и логика были для него вещами невозможными, Сириус хотел добраться до верха и войти в Особняк. Но когда он попытался, у него ничего не получилось. И что ему оставалось делать?

Издалека до него донесся вой. Это был вой суки – он уже слышал такой прежде: сначала торжествующий и возбужденный из руин города, а потом поощрительный, подобный вою сирены. Это было, когда он сражался с волнами на море, но теперь источник воя находился где-то рядом.

В его мистический орган проник призрак самки собаки, идеальный, отливающий белизной, прекрасный, и Сириус понял, что именно она и говорила с ним прежде.

Она снова завыла, звала его спуститься по склону, и он, кинув один короткий взгляд на недостижимый Особняк, один раз сглотнув слюну, отправился на поиски суки. Он вовсе не отказался от своей первоначальной цели, просто добавил к ней еще одну, а кто скажет, что бог не может заниматься двумя делами одновременно? Никто, поскольку боги всесильны и могут выполнять несколько задач одновременно.

Сириус тоже взвыл и с этим понесся к ней вниз.

Собаки любят бегать, а богособаки любят бегать не меньше простых собак, и когда им есть к чему бежать, они получают радость от движений, совершаемых их конечностями, от ветра в шерсти, который приглаживает им морды, прижимает к голове уши, превращает их в идеальную стрелу, которая летит по улицам, петляет между деревьями, пересекает любые пространства, которые лежат между ними и целью. Их лапы, кажется, даже не касаются земли, а когда касаются, эффект подобен грому, словно бьют колотушкой по басовому барабану с невероятной быстротой, сотрясая при этом землю.

Животное размерами поменьше отвлекалось бы на птиц, или на палтусов, или на рушащиеся от их топота дома, но Сириус был сосредоточен на одном – на движении в сторону воющей суки.

Она снова завыла, теперь гораздо громче, и он мчался к ней, не обращая внимания ни на какие препятствия, поскольку, переварив Божью Плоть лица холстовика, он почувствовал, что его богоподобие возросло, превзошло ту меру, при которой можно находиться в реальном мире. Здания, которые раньше могли бы его остановить, исчезли со своих оснований, отдав ему приоритет существования. Люди, которые могли бы защитить себя от него, от его нарастающего присутствия, грозящего уничтожить их, остались нерожденными, никогда не существующими, права Сириуса на этот мир стерли их во времени задним числом, а также их родителей, так что ни он, ни они могли не беспокоиться из-за его появления.

Он добрался до места назначения. Остановился, проскользив какое-то расстояние, его когти выскребли полосы в камне, разбросали в стороны кирпичи и тротуарную плитку в тяжелом облаке, которое издавало взволнованный треск, возражая против того, что сталось с улицей.

Она стояла на некотором расстоянии от него между двумя обрушенными домами, которые прежде назывались Фактория. Огромная и крепкая – ровня Сириусу, у нее была течка, и она вся раскисла, и хотя привлек сюда Сириуса ее вой, ее образ, учуянный мистическим органом, теперь только ее запах наполнял собачье чувствилище. Этот запах взял верх над ним, ослепил, оглушил, принудил к молчанию даже его мистический орган. Когда она повернулась к Сириусу задом, он, не колеблясь, взгромоздился на нее и исполнил свою роль.

Теперь, когда сука была рядом, она могла контактировать с ним через его мистический орган. Она прочла его мысли, выявила в нем его недавние реакции и поняла, почему он не смог найти вход в Особняк. Сириус тоже прочел ее мысли и узнал в ней аватару Госпожи Маларкои, которая враждовала с врагом Натана, а значит, по древнему закону об общих врагах, была другом его служебного обета.

В тот момент, когда Сириус извлек из нее свой член, уменьшавшийся в размерах после выполненного долга, из нее вывалились семь щенят, каждый одновременно был похож на собаку и в то же время оставался элементальным – один из огня, один из воды, один из света, один из тьмы, один из ветра, один из горы, и один из какой-то неопределяемой материи, но тем не менее фундаментальной, – и они не пищали, не хватали ртами воздух в своем первом дыхании, нет, они резвились у ног отца, протявкивали песни, надлежащие их природе.

Поначалу он поднимал свои громадные ноги, словно эти существа были вредителями, но они не кусали его, а пахли почти так же, как он. И он вскоре понял, что они из его стаи. Он лег и позволил им забраться на него, попрыгать на нем, зарыться головой в его шерсть, а поскольку он был богоподобной собакой, их огонь не обжигал его, как и их темнота не ослепляла его, как и их горы не сокрушали его – нет, они были существами точно того рода, что требовался ему для радости.

В Фактории было мельничное колесо, и хотя солоноватый пар, который прежде крутил его, иссяк, а удлинение, которому подвергся Мордью, сделало из круглого колеса овальное, Сириус теперь был достаточно силен, чтобы снять колесо с оси и зашвырнуть в воздух. Оно летело, вращаясь, оно вошло в городские руины и полетело вниз по пустой и заброшенной улице.

Шесть из семи новых дочерей Сириуса бросились за колесом, на их губах играли улыбки, открытые и страждущие, а седьмая – та, что из неопределяемого элемента, – осталась рядом с отцом. Он облизывал ее, пока остальные не вернулись с колесом, и тогда он швырнул его еще раз, а ее подтолкнул вперед, побуждая догнать колесо. Она опять отказалась, прижалась к нему. На третий раз Сириус сам бросился за колесом, шесть из его дочерей побежали за ним, а дочь-отказница осталась там, где он только что стоял. Потом, когда ее отец и сестры вернулись, она побежала от них вверх по склону холма.

Белая сука с лаем бросилась вверх следом, а за ними устремились и другие – это была веселая игра в догонялки со множеством петляний и прыжков, рычания и лая. Если враг Господина этого города хотел, чтобы они посеяли здесь хаос, то их игра точно достигла бы этой цели – не осталось ни одного места, которое они не выровняли бы, а оставшийся народ тем временем в страхе бросился к берегу, чтобы оттуда мрачно смотреть на длинные уходящие корабли.

Когда собаки добежали до места, где прежде был Сириус, на высшей точке, до которой он сумел добраться, белая сука проделала дыру в ткани реальности, а несогласная дочь встала рядом с этой дырой.

Но Сириус был слишком поглощен собственной игрой. До этого момента его жизнь была служением – сначала Господину, потом – Бессердечному Гарольду Смайку, потом – торговцу, а последним его нанимателем был Натан Тривз – и хотя его дружба с Анаксимандром была настоящей, то такой радости, какую он получал сейчас она ему не доставляла, притом что он был собакой, склонной к философствованию, не пригодной для бездумной фривольности.

Шесть резвящихся дочерей отвлекали его, и в течение прекрасного, даже для бога, времени он наслаждался их прыжками, их щелканьем зубами, маханием хвостами и визгливым тявканьем.

Но потом сквозь этот шум до него донесся голос.

– Ко мне, Сириус! Ко мне, мальчик! – произнес голос, и, услыхав его, Сириус замер на кратчайшее мгновение. Это был голос Натана, его зов вызвал бурный поток воспоминаний, обязательств, он вспомнил про долг, который должен исполнить, оставаясь в немалой степени собакой. Он сглотнул, посмотрел на щенят, на белую суку, но подчинился зову, зовущему наверх и прочь из реальности – в Особняк.