Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Пэдж, Гэм и Присси стояли, словно убийцы перед эшафотом, в то время как Господин держался свободно, даже дружелюбно.

– Видишь ли, Натан, мы с твоим отцом были знакомы, когда были моложе. Мы состояли в одном клубе. Я считал его своим другом (по крайней мере, со своей стороны) и твою мать тоже.

Господин протянул ему руку – и ничто больше не удерживало Натана от того, чтобы взять ее.

– Прости! – послышался крик. Это был Гэм. Присси стояла рядом с ним, не поднимая головы; она держалась за руку Гэма, словно маленький ребенок. – Это Пэдж меня заставил!

Присси подняла лицо – оно было залито слезами. Ее рот раскрылся, нижняя губа почти комически отвисла, взгляд был направлен в сторону: она боялась смотреть на него. И вновь, как и прежде, при виде ее лица внутри у Натана все сжалось – однако теперь вместо желания в нем вспыхнул гнев, и этот гнев был не менее страстным, чем прежняя любовь. Теперь он желал только одного: наказать ее, заставить ее страдать. Повернувшись, он увидел, что Господин стоит, спокойный и доброжелательный, по-прежнему с протянутой рукой.

– Я очень редко делаю такие предложения. Не так ли, Беллоуз?

– Мне вообще ни разу не доводилось видеть, чтобы вы их делали, сэр.

Когда Присси все же встретилась с ним взглядом, Натан увидел, что это все правда, что она действительно сделала все это: разыграла его, как дурачка, использовала его. В ее широко распахнутых глазах было раскаяние, скорбь, угрызения совести, но он ощущал, как внутри него разгорается жар, раскаляя медальон, пока тот не начал колотиться о его грудь, стучать о пуговицы его куртки.

– Пойдем, Натан. Не заставляй себя страдать понапрасну.

И Натан подошел. Он взял Господина за руку.

Мир растворился перед его глазами – и они исчезли.

Все исчезло.

Часть вторая. Трут

Потом они оказались в комнате.

Господин держал его за руку – и теперь, когда вокруг не было людей, это казалось странным. Но Господин, казалось, не замечал ничего особенного.

Они стояли напротив книжного шкафа, широкого и приземистого, не выше человеческого роста, верхушка которого была заставлена растениями, безделушками, завалена образчиками разноцветных тканей, а полки ломились от книг, грозивших обрушиться на пол. Остальное пространство было таким же неприбранным: стаканы, тарелки, карты, записные книжки, чернильницы, одежда и обувь валялись по всей комнате без какой-либо логики или последовательности.

Господин, очевидно, что-то прочел во взгляде Натана. Тихо высвободив руку, он хлопнул в ладоши – и в комнате воцарился порядок.

– Лучше? У меня бывает не так много гостей, так что прошу меня извинить. Пойдем!

Он отошел от Натана, и его силуэт появился на фоне огромного темного окна. Натан тоже подошел к окну, и навстречу шагнуло его отражение. Встревоженный тощий паренек с впалыми щеками, с глазами, готовыми вот-вот наполниться слезами, перепачканный грязью, с торчащими надо лбом жесткими волосами – отец в миниатюре, изможденный и оголодавший. На его шее висел материнский медальон, сияя в свете ламп.

Господин подошел сзади и положил руку ему на плечо, но она прошла насквозь.

– Ох, боже мой, – сказал он. – Что случилось с твоей рукой?

Натан показал ему. Призрачная конечность тускло отсвечивала.

– Ничего страшного, я могу это исправить.

Господин подошел к шкафчику, выдвинул ящик и передал Натану маленькую круглую металлическую баночку. Внутри было что-то вроде крема.

– Намазывать дважды в день после мытья. Через неделю будет как новая.

Натан повернулся к своему отражению спиной.

Господин опустился возле него на колени.

– Твоя старая жизнь еще не закончена, Натан, пока нет. Ее следы все еще на тебе. Может быть, они останутся навсегда. – Он взял мальчика за плечи и развернул так, чтобы окно оказалось позади него, показывая, как он выглядит со спины. – Но у нас с тобой есть шанс сделать из тебя что-то новое. Здесь, в этом месте, имеется все, что тебе может понадобиться или оказаться желанным. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты забыл пережитые тобой ужасы. Что ты об этом думаешь?

Лицо Господина выражало самую неподдельную заботу. Натан проследил взглядом мягкие линии морщинок, собравшихся возле углов его карих глаз, слегка поджатые губы, краешки которых были приподняты к щекам, но ничего не ответил.

Господин кивнул – может быть, с некоторой печалью, – встал и прошел в свой кабинет. Здесь располагался стол, на котором стояла ваза с фруктами. Там были восхитительно-желтые бананы, розовые персики, зеленые и красные яблоки – все это Натану доводилось видеть прежде только в подгнившем состоянии, битым или деформированным или по какой-либо другой причине не соответствовавшим стандартам, необходимым для привлечения покупателей из торгового сословия. Не уделив фруктам абсолютно никакого внимания, Господин присел на краешек стола.

– Я тебя не убедил? – спросил он Натана. – Все еще думаешь о своей прежней жизни? Не беспокойся, этого можно было ожидать. Собственно, если тебе вдруг захочется увидеть своих друзей, вот это зеркало покажет тебе все, что ты пожелаешь.

Господин жестом позвал его к себе. Натан колебался; Господин настаивал. В конце концов Натан подошел, встал рядом с Господином и поглядел туда, куда тот указывал. Зеркало висело на стене, слишком высоко, чтобы можно было увидеть в нем себя. В остальном оно выглядело вполне обычно.

– Я скажу Коменданту, чтобы он повесил зеркало в твоей комнате. Теперь, когда ты остался один, на меня возложена задача тебе помогать, – Господин перевел взгляд на Натана, разгладил его куртку, убрал прядь волос со лба, – всеми способами, какими смогу.

Потом, как бы случайно что-то вспомнив, но очень аккуратно, он переместил медальон, в котором хранился отрубленный палец отца Натана – «Запрещающий перст» – так, чтобы тот висел прямо напротив сердца мальчика.

Натан тихо вздохнул.

– Да, мне требуется помощь, – проговорил он.

Господин улыбнулся:

– Так я и думал.

Отведенная Натану комната была теплой, чистой и уютной. Здесь имелась кровать – деревянная, с толстым слоем одеял, простыней и горой подушек. Возле одной стены стоял платяной шкаф, настолько большой, что его не удалось втиснуть в нишу возле камина. Натан повернул защелку, и дверца распахнулась от давления изнутри: шкаф был набит чистой, свежевыглаженной одеждой всевозможных покроев и цветов. Он провел пальцами вдоль стрелки на брючине одного из костюмов.

Под его ногами был полированный паркет. Натан прошелся взад-вперед – шляпки гвоздей в его каблуках звонко стучали, пол не продавливался под ногами. Он снял один ботинок и потер пол ступней в носке – деревянная поверхность под подошвой влажно засияла. Щели между планками были едва заметными, не больше ногтя в толщину. Натан снял носок и провел пальцем ноги вдоль одной из них: вперед, потом назад.

Держась спиной к окну, он стащил другой ботинок и носок, засунул оба носка в горловину и задвинул ботинки под кровать. Потом посмотрел на свои штаны, заляпанные Грязью, пропитанные дождем, порванные в нескольких местах. Натан расстегнул ремень, и они упали возле его ног, шлепнувшись на пол кучкой размокшей глины. Их он тоже зашвырнул под кровать движением ноги, отправив следом и нижнее белье, а также куртку и жилет – от всего этого теперь разило трущобами.

Он стоял, голый и маленький, тощий, словно изголодавшийся пес, чувствуя жесткое прикосновение медальона напротив выпирающих костей – кожа напоминала папиросную бумагу, одна рука просвечивала насквозь. В месте, где медальон касался тела, чувствовалось тепло.

В маленькой примыкающей комнатке располагалась глубокая эмалированная ванна. Натан наполнил ее водой.

Когда от пара запотело окно, он поднял взгляд. Зеркало в ванной тоже покрылось туманом; перед Натаном стояла серая неразличимая фигура примерно одного с ним размера.

Его ногти были черными от грязи, в костяшки пальцев въелись черные линии, словно на рисунке («Рука мальчика», набросок тушью или гравюра), перечеркнутые вдоль и поперек красно-белой штриховкой шрамов, царапин и ссадин. На ладони была та же картина: сетка линий, рассказывавших историю его несчастливой судьбы.

Когда ванна наполнилась, Натан перекинул ногу через край и осторожно, дюйм за дюймом, опустил ее в горячую воду – сперва пальцы, потом все остальное. От его кожи потянулись мутные облачка грязи, расплываясь в чистой воде. Он залез в ванну целиком, погрузившись по плечи, обхватил колени руками и принялся глядеть в сливное отверстие – разинутый черный рот, вделанный посреди белоснежной эмали.

Можно избегать думать о своей боли, но лишь до какого-то момента. Она все время маячит неподалеку, выбирается вверх из живота, объявляет о себе тупым, нескончаемым нытьем, проникает в грудь, разрастается с каждым вздохом, пока наконец не обосновывается в глотке, угрожая тебя задушить.

Вода в ванне уже была однородно-серой, непрозрачной, лишь медальон продолжал сиять – единственное, что сквозь нее просвечивало. Натан вытащил пробку, и когда вся грязь слилась, вращаясь, в черное никуда, наполнил ванну заново, позволяя обжигающе горячей воде вытеснить застрявший в горле комок.

Кран изгибался над чашей ванны, словно хобот алифоньера, извергая из себя воду, как будто животное напилось досыта или решило облиться. Натан принялся отскребать грязь со своих ног – с подошв и между пальцами. Всю грязь, всю мерзость, гнилое зловоние мертвожизни, сточных канав, смерти и предательства. Плеск воды напоминал о прибое, плещущем в Морскую стену. Но как бы Натан ни старался оттереть въевшуюся грязь, годы прежней жизни, скопившиеся под ногтями, инкрустированные в плоть под кожей, отказывались уходить до конца. Вода снова потемнела; язычки газа затрепетали за стеклом ламп; волны заплескались в эмалевые стенки, их тени вырастали и опадали, возвращаясь с боков к его единственному локтю, превращая поверхность воды в бурлящий котел, пока он ворочался и отскабливал себя, царапая ногтями кожу.

Часы на каминной полке в комнате пробили девять, и на девятом ударе вода снова успокоилась. Натан поднялся, взял с полки за ванной толстое белое полотенце, обернул его вокруг плеч. Он вернулся в спальню; концы полотенца волочились по полу сзади.

Натан уселся на кровать и поглядел на свои ноги. Капли воды падали на паркет, разбиваясь мелкими брызгами. Он сидел и смотрел; часы тикали; капли падали и разбивались, пока на полу под ним не образовалось темное пятно.

Он беззвучно всхлипнул, обхватив себя рукой – она почти дотронулась пальцами до позвоночника, так тесно он себя обхватил. Медальон лежал на его груди, твердый и теплый.

Натан не решился его открыть.

Когда Натан проснулся, он не сразу понял, что спал. Его постель по-прежнему была заправленной, одеяло кучкой лежало на полу. В комнате было не холодно, но от наготы он чувствовал себя неловко. Натан встал и подошел к шкафу с одеждой; не глядя, не думая, сунул руку, схватил первую попавшуюся вещь и надел, заткнув болтающийся рукав за пазуху.

Его призрачная рука выглядела странно, высовываясь из плеча, но не заполняя собой одежду. Он этого не замечал раньше, за всем происходящим.

Он взял круглую металлическую коробочку, которую дал Господин, и открыл ее. Внутри ничего не было – разве что, когда он подносил ее к свету, можно было разглядеть едва уловимый намек на какое-то содержимое. Его плотская рука тоже не смогла ничего нащупать, но под пальцами призрачной руки обнаружилась невесомая, похожая на воск субстанция. Стоило Натану прикоснуться к поверхности, как мазь растеклась по его ладони и дальше, вверх по руке, наитончайшим слоем покрывая каждый дюйм просвечивающей плоти. По мере ее распространения кожа становилась непрозрачной – точнее, полупрозрачной, но уже не просвечивала насквозь.

Его рубашка и жакет внезапно прорвались, реагируя на возникновение препятствия в том месте, где плечо соединялось с рукой. Натану пришлось снять их и взять из шкафа другие.

Солнце светило ярко; судя по качеству льющегося из окна света, был уже полдень. Новая одежда немного жала, но была чистой. Натан расположил медальон посередине, на манер галстука, и подошел к окну.

В дверь постучали – очень мягко, словно целью являлось не разбудить жильца комнаты, но обозначить свое присутствие, как бы на пробу.

Натан подошел к двери и открыл.

Это был Беллоуз. Хотя глаз по-прежнему не было видно, угол поворота носа выдавал тот факт, что он смотрел куда-то в сторону – по-видимому, желая пощадить Натанову скромность в случае, если имелась такая необходимость.

– Мастер Тривз, – проговорил Беллоуз. – Как вы чувствуете себя этим утром? Надеюсь, все благополучно? Вероятно, вы отдохнули?

Натан стоял, безмолвно уставившись на него.

– Будем считать, что на оба вопроса ответ «терпимо». Бодры телом, если не духом, а?

За спиной Беллоуза в обе стороны простирался коридор. На стене висел портрет человека верхом на лошади. Лошадь вставала на дыбы, но человека это, по-видимому, не смущало: он даже улыбался.

– Какой у вас восхитительный медальон, – заметил Беллоуз. – Такой изящный дизайн…

Натан опустил взгляд на упомянутую вещь. При виде нее ему вспомнилась мать – казалось, медальон сиял тем же цветом, что и ее глаза. Натан заставил себя поглядеть в другую сторону.

– Господин прислал вам подарок.

Беллоуз махнул рукой, и мимо него медленно проковылял старик, неся зеркало в узорчатой золоченой раме. Это было то самое зеркало, что показывал Натану Господин; оно было примерно такого же размера, как портрет человека на лошади. После множества стонов и покряхтываний, жалоб и потираний спины старик (вероятно, это и был Комендант) сумел взгромоздить зеркало на стену и подвесить на специальную штангу для картин.

– Не хотите ли позавтракать, мастер Натан? – спросил Беллоуз. – Господин сейчас занят Своей работой, но это не должно нас останавливать. Наоборот, Господин всегда подчеркивает, что мы не должны ждать Его одобрения для каждой мелочи, но обустраивать свои дела независимо от Него, таким образом беря на себя ответственность за то, что мы делаем, находясь под Его крышей.

– Я хочу пить, – сказал Натан.

– Превосходно! Это легко исправить. Вода здесь имеется в избытке – или пиво, если желаете. Как вам будет угодно.

– Воды, если можно.

– Очень хорошо! Пройдемте в столовую.

Когда они выходили, старик кивнул им и вышел следом.

Столовая располагалась неподалеку; ее дверь выходила в тот же коридор, что и Натанова спальня, и из ее окон открывался вид на море. Воду усеивали корабли с красными парусами, цепочкой муравьев просачивавшиеся через Морские ворота и устремлявшиеся к горизонту.

– Какой чудесный день! – провозгласил Беллоуз.

Натан поглядел на него. При дневном свете он казался даже более странным, чем в свете газовых ламп в коридоре. Здесь, на фоне голубого неба и полуденного солнца, он больше не выглядел плодом сновидения, иллюзии или магии, но был реальным человеком в реальной одежде – однако искаженным, видоизмененным по сравнению с обычным человеком.

– Может быть, вы предпочитаете какую-нибудь особенную еду? Повар может приготовить вам все, что вы пожелаете. Господин недвусмысленно дал понять, что мы должны обращаться с вами как с почетным гостем, а Его гостеприимство не знает границ! Видите эти корабли с красными парусами там, в море? Они ведут торговлю с самыми отдаленными уголками мира, откуда привозят разнообразные деликатесы.

Корабли Натан видел. Насчет отдаленных уголков он не был так уверен.

– Можно мне хлеба?

– Разумеется, вы можете поесть хлеба! Я сам поем вместе с вами. У нас имеется богатый выбор самых лучших сортов хлеба. И сыров. А также солений и маринадов, консервированных продуктов и паштетов – всего, чего душа пожелает! И засахаренные фрукты на закуску.

Беллоуз кинулся к окошечку в стене, соединявшему столовую с кухней, возбужденно рассекая конечностями воздух.

В левой части окна виднелся краешек Морской стены, окружавшей порт, но не было даже намека на сам город.

Беллоуз вернулся вместе с низеньким пожилым человеком, который выглядел еще старше того, что вешал зеркало, но казался несколько более энергичным. На нем были безрукавка и фартук; посередине его головы была лысина, но остававшиеся по бокам волосы, длинные и тонкие, свисали ниже воротника. Он нес серебряное блюдо, на котором лежал нарезанный ломтями каравай и, рядом с ним, глыба масла. Повар поставил блюдо на стол и жестом пригласил Беллоуза и Натана садиться.

– Он не разговаривает, – пояснил Беллоуз, – но во всех остальных отношениях превосходный малый! Верно я говорю, Повар?

Тот кивнул и вернулся на кухню, откуда немедленно донесся стук ножа, за которым последовали грохот и звон посуды.

Беллоуз подошел к буфету и в несколько приемов принес из него блюдца и хлебные тарелочки, ножи, вилки и ложки, кувшин с водой и стаканы, приправы в баночках с крошечными ложечками, вставлявшимися в специальные отверстия в крышках, – соль, перец, мускатный орех. Все это он расставил на столе между ними, после чего выложил для Натана на отдельную тарелку кусок хлеба, накрыв его толстым ломтем масла.

– После еды я покажу вам детскую комнату, но сперва поешьте, прошу вас.

Беллоуз наполнил стакан водой из кувшина и придвинул его к Натану.

Возле Натановой тарелки лежало несколько ножей. Один был широким, с круглым кончиком, – для масла; другой, с загнутым концом, – для сыра. Имелся здесь и хлебный нож, хотя каравай был уже нарезан. Еще один нож, гораздо более острый, предназначался для срезания мяса с кости.

– Ага! – вскричал Беллоуз. – А вот и Повар возвращается!

В руках у Повара была деревянная доска в три фута шириной, на которой было расставлено такое множество всевозможных вещей, что Натан не мог охватить их одним взглядом, – ветчина, курятина, пирожки, блюдечки с заливным, груши, целые круги сыра. Вдобавок ко всему на голове Повара размещалась корзинка, и когда он поставил ее на стол, Беллоуз тотчас склонился над ней и принялся с энтузиазмом внюхиваться, втягивая воздух черными пещерами ноздрей. Его голова была совсем недалеко от Натана.

Натан поглядел на нож для мяса, по-прежнему лежавший на столе, под его медленно покачивавшимся медальоном. Он взял нож в руку.

Закончив нюхать хлеб, Беллоуз повернулся к Натану:

– Есть что-то чудесное в простых вещах, когда они сделаны хорошо, вы не находите? Например, этот хлеб с маслом… Или ваше украшение…

Натан стиснул рукоять ножа с такой силой, что у него заныли пальцы, но Беллоуз уже откинулся обратно на спинку своего сиденья.

– Этот медальон – очень полезная вещь. Знаете ли вы, мастер Натан, что такое «интердикция»?

Беллоуз теперь находился от него дальше расстояния вытянутой руки – не слишком далеко, но и не совсем рядом.

– Это слово означает запрет, – продолжал он, игнорируя молчание Натана. – Если вам придет в голову сделать что-либо запрещенное, или подумать о чем-либо запрещенном, или задать запрещенный вопрос, подумайте о своем медальоне. Это вам поможет. Вы теперь находитесь в доме Господина, и сделать что-либо такое, что Он запретил, будет серьезной ошибкой. Дотроньтесь до медальона.

Натан поглядел вниз. Вот он, медальон. Ему было сказано до него дотронуться – и он дотронулся.

Если Натан и хотел сделать что-либо запрещенное с этим ножом, теперь желание пропало. В том месте, где медальон соприкасался с кончиками его пальцев, все подобные чувства немели – и это онемение стремительно распространялось до тех пор, пока не заполнило собой все.

– Ешьте! – пригласил Беллоуз. – Господин сказал, что вам предстоит учиться, а мальчики не могут учиться на пустой желудок. Болезненные ощущения, создаваемые голодом, затрудняют способность к сосредоточению, мешают видеть вещи правильно. Вы согласны со мной, мастер Натан?

Беллоуз взял собственный нож, и его руки замелькали с такой быстротой, что Натан не мог за ними уследить. Он резал, кромсал и рассекал, пока его тарелка не наполнилась кусочками пищи.

– А видеть правильно совершенно необходимо: нужно понимать все так, как оно есть, чтобы действовать в мире надлежащим образом. – Беллоуз взял вилку и воткнул ее в клинышек желтого сыра. – Вы понимаете, о чем я говорю?

Натан вздохнул полной грудью – глубоко, легко, свободно – и откинулся на спинку стула, так что медальон снова оказался на своем месте, напротив сердца. Он отложил нож для мяса, взял нож для масла и обратил взгляд к разложенной перед собой трапезе.

– Вот и превосходно! – сказал Беллоуз, и оба принялись за еду.