Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Еще один день они провели в пути, мощи предположительно приближались к ним, Адам хранил молчание относительно места, куда они направляются.

Анаксимандр занимал себя иным способом, он размышлял о том, какой могла быть история того места, по которому они шли. Тут были холмы и растения, всякие природные вещи, но время от времени им попадались и руины зданий.

Как-то днем он рысцой подбежал к одной из таких руин, и, хотя Кларисса не остановилась, остановился Беллоуз, а потому собака спросила его:

– Что ты об этом думаешь?

Это была уходившая футов на двадцать в одну сторону квадратная кирпичная стена, теперь обрушенная и покрытая мхом. С одной стороны было нечто, похожее на пространство окна, половина которого торчала из земли, с другой стороны были медные трубопроводы.

– Я думаю, это обломки дома, ушедшие в землю, – сказал Беллоуз.

Это отвечало тому, что было в голове Анаксимандра.

Они видели немало руин такого рода, следуя за Клариссой, которая опережала их, а один раз им попалась статуя без головы с поднятой рукой, которая была довольно сильно попорчена временем и погодой, так что все остальные ее черты были нечеткими и неразличимыми.

Если и существовало какое-то свойство, присущее всему, так это погружение в землю, словно поверхность мира в те времена, когда сооружение возводилось, располагалась ниже, чем теперь.

Беллоуз, хотя его и интересовало всё это, по большей части был погружен в собственные мысли, а потому Анаксимандр, которого прежде всего заботило выполнение его служебного долга, чтобы быть уверенным, что в настоящий момент Кларисса ничего не ждет от него, составил еще один список.

Он решил, что должен будет в один из дней:

– Найти участок плоской земли и обозначить границы веревкой и столбиками.

– Выкопать из этого участка некоторый объем земли и растительности на глубину, скажем, в двенадцать дюймов.

– Осторожно выкопать землю под верхним слоем почвы, непременно отложить в сторону все предметы и артефакты, обнаруженные таким образом.

– Записать всё, что было обнаружено и…

– Использовать результаты вышесказанного для выявления того, что случилось здесь в прошлом, чтобы узнать, почему здесь всё так, как оно есть сейчас.

Составив этот список, он остановился и оглядел весь ландшафт – насколько он мог судить, это была панорама уникальных видов и предметов. Ощущение громады прошедшего времени вкупе с пониманием бескрайности пространства, занятого этим миром, нашло отклик в груди Анаксимандра. На мгновение у него перехватило дыхание, и в это мгновение он воистину почувствовал себя совсем крохотным.

Когда он оглянулся посмотреть на то место, где находились Кларисса и Беллоуз, их там уже не было, а потому он приостановил свой мыслительный процесс и помчался туда, куда они, вероятно, направились.

В эту ночь ощущение присутствия другой волшебной собаки вернулось к Анаксимандру и утвердилось неоспоримым фактом в его голове.

Кларисса лежала на боку, но Анаксимандр по ее дыханию знал, что она не спит, и теперь он уже не мог отрицать информацию, которую поставляли ему его чувства, а потому он припустил к ней.

– Извините, что беспокою вас, – сказал он, обращаясь к ее спине, – но я должен сообщить вам кое-что.

Кларисса повернулась к нему лицом, ее руки сжимали предметы, которые обычно помогали ей уснуть.

– И что же это такое?

Теперь Анаксимандр разволновался – он спрашивал себя, почему не сказал ей об этом прошлой ночью.

– В этом месте есть еще одна волшебная собака, – сказал он. – Я учуял ее еще вчера, но уверенности у меня не было. Сейчас я уверен. Она под землей.

Кларисса кивнула, но ничего не сказала.

В отсутствие ее слов пес продолжил произносить свои.

– Вероятно, это Сириус, мой приятель. Вы не знаете, как он мог здесь оказаться?

Анаксимандру показалось, что она облегченно вздохнула, словно ей удалось избежать трудного разговора.

– Твой приятель присягнул моему сыну Натану. Возможно, он ищет Натана в других царствах. Может быть, это ты и чувствуешь? Холст очень запутанное место, а его связь с материальным царством неустойчива. Если Сириус имеет дело с холстом, то ты можешь почувствовать его присутствие где угодно.

Анаксимандр почувствовал правоту ее слов.

– И холст – это то место, где вы находитесь во время сна?

Кларисса улыбнулась. Она расслабила пальцы, державшие ее снотворные предметы, и напряжение, всегда присутствовавшее в ее плечевых мышцах, ушло.

– Ты очень умная собака, – сказала она.

Анаксимандра переполнило тепло, такое физическое, что у него горло перехватило.

– Спасибо, – сказал он.

Кларисса разжала одну руку и показала Анаксимандру сложенный лист бумаги, который она брала каждый вечер, ложась спать.

– Здесь записано одно заклинание. Я его использую, отправляясь в холст. Не могу тебе сказать, чем я там занимаюсь. Это тайна. Но это забирает у меня всю мою энергию. Всю мою сосредоточенность. Если у меня получится, то я смогу всё исправить. Для всех нас.

Анаксимандр не знал, что она имеет в виду, говоря «всё исправить». В это мгновение, когда тепло от ее похвалы еще не прошло, ему показалось, что всё уже исправлено. Он смог бы спросить у нее, что она собирается исправлять, но она продолжала говорить.

– Я поищу Сириуса, когда буду в холсте, – сказала она. – И дам тебе знать.

Она отвернулась от него, и, если обычно это вызывало непроизвольный спазм у него в животе, то на этот раз он вернулся к огню совершенно счастливый. Кларисса тоже устроилась спать, а Беллоуз открыл Адама.

У Анаксимандра были вопросы про холст, Беллоуз хотел знать пункт их назначения, но если книга содержит информацию, это вовсе не означает, что она хочет ею поделиться. Становясь источником знания для всех, ты опустошаешь себя.

– Рассказать вам историю? – спросил Адам остальных.

Ночь превратила костер в теплые угли, а ни у кого из них сна не было ни в одном глазу. Мальчик и собака с облегчением посмотрели друг на друга, каждый про себя волновался, что сознание книги каким-то образом было стерто, когда Беллоуз закрыл его страницы.

– Конечно, расскажи, – ответил Анаксимандр. – В бормотании твоего сухого бумажного голоса есть что-то усыпляющее, и если твоя история не слишком эмоциональна, то она вполне может сработать как снотворное.

Беллоуз положил раскрытую книгу себе на колени, успокаивающе погладил ее по обложке, к нему подошла собака и села рядом, чтобы видеть страницы.

– Поскольку вы оба можете читать, я дам и вам слово.

Собака посмотрела на Клариссу, пытаясь понять, хочет ли она слушать эту историю, но та уже ушла в себя.

На странице книги появилась надпись, потом надпись засветилась, потом появился рисунок, титульная страница истории называлась «Волшебное дитя», на щите в середине акварелью был нарисован холм или курган, на котором сидел толстощекий ребенок, около двух лет, он сидел, скрестив ноги, на нем были кожаные латы, а в руке он держал деревянный меч. Две волшебницы, одна в основном красная, другая в основном голубая, обе с крыльями, как у бабочек, парили в воздухе у его ушей. Ребенок посмеивался над тем, что нашептывали ему волшебницы, но их лица оставались мрачными.

– Мне незнакомо написание второго слова, – сказала Анаксимандр, – хотя, судя по иллюстрациям, я могу предположить, что это какой-то вариант слова «фея», которым называют мифических существ, маленьких, летучих, как насекомые, и проказливых. Я верно говорю?

Беллолуз нетерпеливыми жестами заверил его, что он говорит верно, а своего брата, таким образом, избавил от объяснений.

– В таком случае, – продолжила собака, не обращая внимание на нетерпение Беллоуза, – могу я попросить прочесть другую историю? Я считаю фантастические измышления такого рода занудливыми и избыточными. Зачем включать в историю существ, которых нет в природе, тогда как в наличии есть множество других? Более того, легче привлечь интерес читателя вещами знакомыми и релевантными миру, каким он нам знаком…

Беллоуз зашикал на него, с трудом удерживаясь, чтобы не ухватить его за морду. Анаксимандр понял намек, и волшебная книга продолжила.

– «Волшебное дитя», – сказал Адам, и, словно утешая Анаксимандра, под щитом появилась еще одна подпись: «Поучительная аллегория». Усмирение, казалось, сработало, потому что собака уселась на прежнее свое место и больше не вмешивалась.

Сияние чадящих угольков почти сошло на нет, стало прерывистым, и колени Беллоуза заслоняли его почти полностью, но Адам придал страницам волшебный свет, так что краски засияли, а белые части страниц контрастировали с чернотой слов. Двое, для кого он рассказывал эту историю, купались в его волшебной ауре.

– Жил да был однажды на свете ребенок, и были у него родители, которые его любили.

Титульная страница растаяла, будто кто-то облил ее водой и смыл чернила, а по мере ее стирания писалась новая страница, и слова, которые произносил Адам, появились первыми, а потом, начертанный невидимой рукой, появился смеющийся и ковыляющий за родителями ребенок. Они находились в доме перед камином, а под ногами у них был белый мех. Пальцы ног ребенка вкручивались в ковер, ухватывали шерсть, придавали ребенку устойчивость на протяжении того расстояния, которое он должен был преодолеть, чтобы оказаться рядом с родителями. Добежав до первого родителя, он хлопнул в ладоши и получил поцелуй, насладился им, потом, вспомнив вдруг о втором родителе, повернулся и, улыбаясь, направился на своих неуклюжих ножках ко второму, раскинув руки в стороны.

– И дом их был полон смеха, – сказал Адам.

Беллоуз и Анаксимандр смотрели на этот рисунок со странными и грустными выражениями, и когда они переглянулись, стало ясно, что каждый из них понимал смысл рисунка и знал, что изображенная сценка хороша, но не мог найти в своей памяти что-нибудь подобное этому. Они перевели взгляд на Адама, и он, почувствовав их внимание на себе, продолжил.

Здесь была качалка-колыбелька, сколоченная из дерева, а в ней еще меха, вероятно, заячьи, сшитые вместе, мягкие лоскуты, а в изголовье было вырезано сердечко.

Голова ребенка, когда он исчерпал все свои удовольствия, неожиданно стала слишком тяжела для шеи, глаза закрылись. Мать, подсунув руки ему под плечи и спинку, подняла его и уложила в люльку, на этом месте Адам перевернул страницу. Ребенок лежал в люльке, а мама и папа осторожно поцеловали его, и на лице ребенка появилась улыбка, но он не проснулся.

– И их дом был полон любви.

Ни Анаксимандр, которого воспитывал Безжалостный Гарольд Смайк, ни Беллоуз, который помнил только Особняк Господина, не посмотрели один на другого, но и тот и другой знали, что на уме у каждого. Прежде чем они успели почувствовать неловкость из-за того, что оба они не знали родительской любви в детстве, на странице появилась совсем другая сцена. Небольшой холмик размером с муравьиную кучу или земляную горку на выходе из кротовой норы – о ее размере можно было судить по одуванчикам и маргариткам, растущим рядом, как деревья, но холмик был покрыт зеленым мхом, а на его вершине стоял замок с высокими башнями и флажками, трепыхавшимися на ветру.

Адам приблизил картинку, еще приблизил, чтобы Беллоуз и Анаксимандр смогли увидеть прежде всего, что у замка есть окна, а за одним из них располагалась комната, в которой можно было увидеть Королеву фей, миниатюрную и прекрасную, облаченную в платье, изготовленное из паутинки и золотой пыли. Потом Адам таким же способом, каким увеличивал картинку, уменьшил ее, увел вдаль, пока изображение не превратилось в муравьиную кучу с замком наверху.

Пониже располагался развернутый флаг, на котором было написано «Ши Королевы Тили».

Анаксимандр поднял голову.

– Что означает слово «Ши»? А еще, если «Тили» не имя, то что оно означает?

На сей раз у Беллоуза не нашлось аргументов против прерывания, и потому Адаму пришлось перевернуть страницу на пустую, где он нарисовал диаграмму «ши», короткая этимологическая справка описывала происхождение этого слова, согласно которой «ши» означало курган, в котором могли жить феи, скрытые от человеческих глаз, если только их не выманивали заклинанием. «Тили» оказалось именем, к этому прилгалось генеалогическое дерево королев, которые носили его.

Анаксимандр кивнул.

– Вот еще одна ущербность выдумки по сравнению с реальностью – появляется нужда прерывать историю, чтобы понять выдуманные элементы, поскольку мы не можем их знать через знакомство.

Адам раздраженно зашелестел страницами.

– Только не сочти это за оскорбление! – взмолился Анаксимандр. – Я буду счастлив услышать продолжение.

По другую сторону огня застонала Кларисса, словно ей снился дурной сон, но вскоре ее стоны прекратились, и Адам перевернул страницу, возвращаясь к истории. Теперь он сосредоточился на земле перед замком, где между цветами мелькали две фигуры.

– Это, – прошептал Анаксимандр, – пара фей, которые на титульной странице что-то нашептывали младенцу.

Теперь Беллоуз кивнул, и Анаксимандр притиснулся к нему, чтобы они могли телами согревать друг друга, и впервые за всё время, которое каждый из них мог помнить, мальчик не отпрянул от собаки.

– Мы можем предположить, – сказал Беллоуз, – что между ними и ребенком и в дальнейшем будут контакты.

Вот как это подтвердилось.

В образах и словах, звуках и иногда песнях Адам демонстрировал читателям, как феи – которых звали Примула и Померелла, – покинули безопасность ши. Он показал, как на них напали феи из соперничающего кургана, и из-за этого они потерялись, и он показал, как они случайно нашли люльку с младенцем. В пассаже, в котором внутри одной истории рассказывалась другая – этот пассаж был озаглавлен «Грустный и счастливый великан» – Адам дал понять своим читателям, что Примула и Померелла видели в младенце совсем не того, кого видели его родители, то есть не невинное дитя, а колосса их мифов – существо, способное на огромные разрушения изящных обиталищ фей, в которых жили они и их враги. Вдвоем они составили план и, заручившись помощью фей из других ши, украли дитя у родителей, унесли его в сетке, сплетенной из паучьих ножек.

Потом они улетели вместе с ним в их земли и там держали его в дупле мертвого дерева.

На одной из страниц Адам изобразил обманки в виде серебряных и золотых цветов, лепестки которых опадают внутри черного ствола. Это заклинание привело малютку в восторг, убедило, что он находится среди самых прекрасных игрушек, и с того момента и до конца мальчика всегда изображали с двумя разными ирисами, с цветами из драгоценного металла, и Беллоуз с Анаксимандром могли видеть эти чары.

Если цель состояла в том, чтобы чтением усыпить этих двоих, то Адам не достиг ее, потому что теперь два его читателя делали всё, чтобы не уснуть. Они сидели прямо, держали глаза широко открытыми, чтобы не пропустить развязку этой истории. Они толкали друг друга локтями, если чувствовали, что другой клюет носом, или если глаза другого оставались закрытыми на время более длительное, чем требуется для моргания.

Дальше в этой истории случилось вот что: две феи принялись манипулировать обманками, которые являлись ребенку в пустом стволе дерева, они помещали его в ложные миры, учили его сценариям и взаимодействиям, посредством заклинаний и красноречия, посредством снов и зубрежки способов, которыми воюют феи. И всегда в форме игры.

На одной из страниц Адам изобразил ребенка, который молотком загоняет деревянный цилиндр в круглую дыру – именно это обманутый ребенок видел своими глазами и получал удовольствие от таких забав, – а на другой странице были изображены феи, которые тоже получали удовольствие, но на сей раз глядя, как их гигант и защитник разрушает крепость, что и произошло на самом деле.

На следующей странице ребенок набивал в рот конфеты так, что раздувались щеки, а на другой были показаны вещи, от которых Беллоузу приходилось отворачиваться. Словно это могло быть полезным, Анаксимандр рассказал своему дружку, что он не мог видеть за своим локтем, исполняющим функции цензора.

– Смотри! – сказал он. – Эти феи вынуждали ребенка, с помощью обмана, съесть их врагов. Его десны истолкли их в порошок. Эти мифические существа, если бы они существовали на самом деле, были бы коварными врагами, ты так не думаешь? – Он посмотрел на Беллоуза, но глаза мальчика были закрыты, поэтому собака, тяжело дыша, вернулась к книге, в которой Адам теперь рисовал стилизованную репрезентацию жизни на протяжении года с поперечным сечением дерева под воздействием разных погод, свойственных четырем разным сезонам, – снег, дождь, солнце и тучи – и распускающиеся листья, растущие, желтеющие и опадающие. Ребенок не рос. На его рост был наложен волшебный запрет, но вместо этого он совершенствовался в своих играх, а Примула и Померелла с каждым днем всё больше им восторгались.

– Настал день, – сказал им Адам, – когда феи удовлетворились своим великаном, и в этот день они вскрыли дерево топорами.

Он нарисовал это следующим образом: тысячи муравьев с крохотными орудиями шли маршем, как армия, на каждом был конусный колпак красного или голубого цвета, и когда ствол стал обрушиваться, наружу вылез ребенок, один его глаз был золотой, другой – серебряный, а в облаке над его головой Адам изобразил его мысли, их символически контролировали феи, дергая за ниточки.

Это был день рождения ребенка, и, хотя он не знал, что такое день рождения, его знания языка не хватило на то, чтобы услышать это слово и опознать его, а вот торт, приготовленный для него, он узнал – феи прилетели с этим тортом, жестами объяснили, что его нужно есть.

Он упал несколько раз, добираясь до торта на нетвердых ногах.

Поскольку читатели, пребывавшие в возбужденном состоянии, могли об этом забыть, Адам вернулся на страницу и набросал стилизованную картинку в духе декоративных иллюстраций тех событий, что вывели фей на ребенка: их подстерегли феи из соперничающего ши. Возможно, Беллоуз не помнил эту сторону истории, возможно, его ненадолго сморил сон, а может быть Анаксимандр отвлекся на свои мысли, а потому упустил эту деталь, а может быть, ни то и ни другое, просто Адам знал, как нужно рассказывать истории – он ведь столько их рассказал Натану в Особняке. Он открыто, но как бы невзначай ввел эти намеки на подробности вроде бы широко известные – хотите пользуйтесь, хотите нет. На усмотрение читателя.

Он нарисовал сразу на двух страницах высокий и великолепно украшенный глазурью трехслойный торт, увенчанный зажженными свечами, рядом с поросшим травой холмиком, на котором возвышалась башня, и тоже в трех уровнях. Это первое, что увидел ребенок, а потом он посмотрел на ши фей из соперничающего царства. Торт был трехцветный – красный, голубой и желтый, с причудливым узором, выдавленным на поверхность из тюбика, с марципаном, усыпанным сахарной пудрой, в то же время ши почти не отличалось от него, только стены да окна были крошечными и усыпаны цветочками миниатюрных волшебных деревьев.

Мальчик ускорился, приближаясь, солнце сверкало, отражаясь от его золотой и серебряной радужек, каждый его неловкий шаг был тяжел, как землетрясение, он сотрясал мир фей-соперниц и заставлял их воинов спасаться бегством. Ребенку эти феи – некоторые из них, умевшие летать, и другие, летавшие на божьих коровках с пикой руке – казались комарами, москитами и фруктовыми осами, и Примула с Помереллой отлетели на безопасное расстояние, чтобы их не перепутали с их врагами. Оттуда они посылали заклятия, позволявшие любой личности, которая не была феей, перейти границу ши, хотя ребенок вовсе и не замечал этого, потому что его глаза были устремлены на торт, а иногда на мошек.

Ни один ребенок не позволит надоедливым насекомым не дать ему съесть торт, приготовленный к его дню рождения, а потому он принялся давить их своим кулачком из толстеньких пальцев или прогонять. Некоторых он съел, но случайно – они залетели ему в рот, но не отвлекли и не замедлили ни на секунду, и вскоре он упал на колени перед ши, уперев в землю ладони. Он уставился на башню, в которой были покои соперничающей королевы, дунул – и ее маленькая башня разлетелась на куски, как и все другие башни замка, словно мальчик задувал одну за другой свечи.

Важность этого события не ускользнула ни от Беллоуза, ни от Анаксимандра, они оба теперь смотрели на правую часть страницы, где находился реальный мир фей, а на левую часть смотрели только изредка – слева ребенок поедал торт, и хотя Адам уделял немалое внимание изображению последнего, превращал его в нечто такое, что подчеркивало бы разницу между невинной детской радостью и страшной жестокостью, с какой ребенок отнесся к врагам Примулы и Помереллы, его читатели обнаружили, что их интерес всегда склонялся к грандиозности, а не к красоте, к смерти, а не к удовольствию. Может быть, эта пара в таком своем проявлении была необычна, но Адам в этом сомневался, из собственного опыта зная, в каких направлениях дрейфует разум, но спустя некоторое время он остановил разрушение крохотного города, случайное обгрызание конечностей твердыми беззубыми деснами, конец династий, уходивших в доисторические времена, а вместо этого изобразил Примулу и Помереллу, возбужденных и упивающихся своей победой.

Когда человек или собака возбуждены своей реальной жизнью или историей, их энергетические запасы стремительно снижаются, целиком расходуются в одном порыве, и организм не может быстро их восстановить, а потому Адам создал историю под это нервное измождение, убрав из нее склонность к фантастическим ужасам, показав знакомые вещи на знакомый манер, убрав напряжение подальше от всякого понимания. И потому пара фей вернулась тем путем, которым пришла, осторожно подгоняя измазанного в торте ребенка к дому, мимо мертвого дерева и до самой границы их собственного королевства.

На этот раз им не пришлось прибегать к заклинаниям, чтобы войти, поскольку королева и вся ее свита встречали их, ее шпионы уже донесли ей, что две ее подданные были замечены в обществе гиганта и одержали безусловную победу над сестрой королевы.

Поскольку от усталости, наступающей после возбуждения, по его читателям было видно, что они вот-вот заснут, какой бы увлекательной ни была история – зевание во весь рот, слезы, собирающиеся в уголках глаз, – Адам перенес Примулу и Помереллу в покои королевы, чтобы подвести историю к концу, детское лицо вытягивалось, улыбалось за их спинами, пока они вели разговоры.

Примула сложила крылышки и опустилась на колени у ног королевы.

– Ваше величество, – сказала она, – мы положили конец войне между Тили Ши и Курганом Мораг!

К Примуле присоединилась Померелла.

– По Закону Фей мы просим вознаграждения!

Королева Тили молчала – может быть, при длительном повествовании для читателей, которые не клюют носом, Адам рассказал бы о сладкой горечи победы для королевы, поскольку Тили и Мораг были сестрами, и их примирение и последующая счастливая жизнь когда-то были возможны, – но потом дала распоряжение своему премьер-министру принести им обоим полагающееся вознаграждение.

Две феи, получив свою награду, принялись петь и танцевать, и эту сцену Адам тоже сократил: Беллоуз и Анаксимандр практически уже спали.

– А каким будет, – в один голос сказали две феи, – вознаграждение нашего защитника?

Тили задумалась, насколько это позволяло внимание читателей Адама, потом щелкнула пальцами. Был ли этот жест призывом некоторой щедрости в качестве его вознаграждения? Нет. Возвращал ли этот жест ребенка в родительский дом? Нет. Вместо этого маленький порез на шее ребенка раскрылся, как рот, и из него хлынула струя, улетая подальше, где не могла нанести ущерба ши. Его сердце выкачало из него всю кровь до последней капли.

По мере уменьшения в нем количества крови, глаза ребенка меняли серебристый и золотистый цвета на голубой, и он, чувствуя боль и собственную быстро наступающую слабость, вскрикнул один раз, а потом упал на землю.

Беллоуз и Анаксимандр, вероятно, не видели этого. Возможно, Адам слишком медленно рассказывал свою историю, и ему не хватило времени для прочтения концовки, а может быть, Адам на самом деле рассказывал эту историю себе самому, и никакие свидетели ему не требовались, это объясняло, почему он, несмотря ни на что, продолжил.

– Почему, ах, почему вы наказали его – его, который верно вам служил, хотя и не знал этого? – спросили феи.

Тили опять задумалась, на сей раз надолго и с подробностями, что так ценил Адам.

– Дело в том, – сказала она наконец, выковыривая что-то ногтем из зубов, – что он, кажется, существо опасное, и нельзя допускать, чтобы он тут разгуливал. Вы так не считаете?

Хотя на сей раз аллегория не была понята ни мальчиком, ни собакой, которые теперь с сомкнутыми веками рассказывали себе собственные истории, мимо Адама она не прошла.