Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Теперь Беллоуз был мертв, и Господину требовалось переделать старые чаны в одном из вторичных вестибюльных царств. Это можно было сделать с помощью очень простого заклинания, и оно включено, как он думал, в «Записки Хелигона», но, когда он отправился в библиотеку, чтобы проверить, то не смог найти там книгу. Господин Мордью, известный себе как Себастьян, прекрасно знал, сколько времени можно потратить на поиски плохо запомнившихся строк в трудночитаемых книгах, а потому он решил больше не тратить на это время, вернулся в свободные просторы другого царства, решив положиться на собственную память.

Как выяснилось, это было ошибкой – копии чанных, что он изготовил, переписывая те отсутствующие строки, к которым ему нужно было адресоваться во вторичном вестибюльном царстве, вышли искаженными, а от этого все оккультные знаки потеряли свою силу – и теперь ему грозила перспектива прочесывать библиотеку в поисках «Хелигона» и делать то, на что у него не хватило терпения сделать надлежащим образом в первый раз, или предпринять мучительное действие по спиливанию, снятию и перепайке двадцати одной строки волшебной медной надписи.

Размышляя над этой проблемой и пытаясь вспомнить старую пословицу, которая остерегала точно от того, что только-только случилось, он поигрывал медальоном на своей шее. Делал он это рассеянно, наслаждаясь непохожестью бытия того царства, в котором он сейчас находился, на времяпрепровождение в жутком материальном царстве. Цепочка скользила по его шее, ее звенья холодили кожу, обнаженную под распахнутой наверху рубашкой.

Он провел некоторое время за этим занятием, пока не обратил внимание на немигающую темноту, о присутствии которой минуту назад и не подозревал. Он помотал головой – усталость – и прикусил губу. Пословицу он так и не вспомнил, да и пользы от нее постфактум уже никакой бы и не было. «Пусть труд будет наказанием за лень», – нараспев сказал он, адресуясь к себе самому, и сам удивился почти универсальной пригодности этой только что изобретенной фразы. А если «наказание» заменить «уроком»? Да, возможно, но немного туманно.

Как бы там ни было.

Он взял самый большой напильник и поспешил к первому чану.

Власть оказывает разное воздействие на разных людей, часть ее может быть компенсирована ограничением возможных взаимодействий, имеющих место в промежуточном царстве. В материальном же царстве Себастьян получил часть от всего своего города. Когда манипулятор холста использует холст для сотворения волшебства, он таким образом привязывает себя к объектам его манипуляций, а потому, естественно – поскольку он пользовался волшебством при создании и содержании Мордью, – что не осталось ни одного городского уголка, который не был бы его частью, и не было такой части Себастьяна, которая не принадлежала бы городским уголкам. Он чувствовал город, как нервная система чувствует кожу – осознанно и с огромной точностью. Здесь же, в царстве, почти полностью отделенном от того, в котором располагался его город, и имея ограниченное поле возможностей, он почти совершенно не чувствовал Мордью, и это было для него большим облегчением. Но не чувствовал он город только почти: пока он шел к чану, ощущение состояния застоя некоего места, пребывающего в стадии метаморфозы, резко остановило его – такое случается при неожиданном защемлении спинного нерва.

Он инициировал защитную реконструкцию превращенного в руины города перед тем, как транслировал себя в вестибюльную, и теперь под напором техники, которую он вывел для реконструкции, город вытягивался к небесам. Одновременно жаберники предпринимали меры защиты полости с телом Бога, новая Стеклянная Дорога твердела, а Живая Грязь преобразовывалась в формы, которые затруднят и замедлят Крестовый Поход на Особняк – все изменения, которые позволили бы ему блаженствовать под защитой Огнива, загнать идиотскую Ассамблею назад в холст, раз и навсегда. Он ощущал свой город в его замороженной, застопорившейся стадии мутирования. Это было не самое приятное ощущение – ничто не любит изменений, – но его можно было не замечать, что он и сделал, отправив это ощущение на периферию своего разума.

Здесь оно плескалось вместе с другими воспоминаниями, которые он хотел забыть.

Отвлекшись от работы напильником, он проверил точность комнаты. Георгианский сводчатый потолок, цементного цвета штукатурку, рейки на стене, печь из черного железа с мраморной отделкой и каминной полкой: точная копия одной из множества комнат, уничтоженных протодемоном Реккой во время его нападения на Особняк. Всё это, несмотря на ужасный кавардак, можно было восстановить, нельзя сказать, что восстановить одним щелчком пальцев, но определенно не прикладывая чрезмерных усилий, и Себастьян собирался в конечном счете втиснуть эту вторичную копию в пространство первичного вестибюльного царства второго этажа, тогда как оригинальная комната всё еще находилась в царстве материальном. Конечно, он много лет не пользовался этой комнатой – он вообще почти не посещал реальный Особняк, потому что там у него начинались мигрени, – но комната эта согласовывалась с его предвзятым решением сделать эти вспомогательные царства идентичными родительским.

Разве можно назвать копией чего-то то, что ничуть не похоже на оригинал?

Нет, конечно.

Чаны, общим числом двадцать один, заняли бо́льшую часть пространства. Они представляли собой громадные колокола, перевернутые с ног на голову, одинаковые, если не считать оккультных знаков, начертанных на юбке, и форму они имели такую, что, хотя края ободка и соприкасались между собой, в основании места хватало, чтобы поставить между чанами небольшое кресло или втиснуть туда шкафчик с напитками. Так он и обнаружил, что мог бы разместить там достаточно мебели, чтобы ему было удобно устроиться с комфортом, пока он ждет выздоровления очередного мальчика, чтобы переместить его в следующий чан.

Двадцать один слой – даже он чувствовал, что это многовато, но тут речь шла о Беллоузе, а двадцать три и девятнадцать были зловещими цифрами, так что пришлось остановиться на числе двадцать один.

Натан Тривз. Какой геморрой! Он принялся крутить медальон, пока цепочка не начала щемить ему шею, а звенья не стали грозить вонзиться в кожу. Тогда он отпустил медальон.

Там вращалось Огниво, там вращался Натан – по крайней мере его холстовина сначала раскручивалась, потом закручивалась заново. Пока всё это происходило, Господин притащил в комнату приставные лестницы и доски, перекрыл досками пустоты в полу, другая часть досок пошла на создание мостов между вершинами чанов, а он тем временем бормотал себе под нос заклинания из «Материальной Морфотактики» Ибн аль-Суда и получал энергию от машин, работающих в Подполе.

Когда с этим было покончено, он сжал медальон в кулаке. Медальон не показался ему чрезмерно горячим, и это было хорошим знаком.

Первый чан был смягчителем – оккультные знаки на нем должны были означать «тающий лед», «восход», «какое позднее время, брат» и трехсоставное слияние из слов «Соевый проросток», «корневой порошок» и «Формальный цикл», прикрепленных к ремню, расположенному точно посредине, где медь растеклась и образовала ободок. В обратном порядке получалась невнятица, которая ближе всего подходила к какой-либо приемлемой модели, связанной с холстом, фактом цикличности «восхода», но и это явление было лишь частичным, поскольку неровный горизонт неровен на противоположный манер. Если бы он проигнорировал этот факт, избавил себя от трудов – которыми был занят теперь – по соскребыванию металла с металла, то чан либо вообще не смог бы стать смягчителем, либо стал бы ускорителем твердения, может быть, превратив первого кандидата в ящерокожего монстра. Для монстра можно было бы найти какое-нибудь применение – например, в качестве сторожа, – но это было не тем, чего он добивался. Ему необходимо было сделать поверхность кандидата эластичной, но при этом не ухудшая его живучести, чтобы он мог переместиться во второй чан, а потом в третий и так далее до двадцать первого, чтобы на каждом этапе новообразованный мальчик занимал всё большее пространство в новом Беллоузе.

Работа с инструментами, требующими напряженного, доброго, честного труда, придавала Господину чувство собственной реальности. Профессиональные риски манипулятора холста сводятся к грызущей его вероятности, что все вокруг – иллюзия, а потому ему нравилось это ощущение, и даже боль удара костяшками пальцев о металл, когда напильник срывался. Или то был рашпиль? Он понял, что не знает, в чем состоит различие. Как бы то ни было, усилия, которых требовала от него работа – не какое-то бормотание мистических слогов или мучительное заклинание состояний холста; он иногда подозревал, что и то и другое имело имманентную глупость в сравнении с ручным трудом, – ощущались как основательные и вызывали мышечные боли.

Неправильно было бы сказать, что он наслаждался этим – он проклинал Натана, хотя и был готов признать, что проклинал несправедливо, каждый раз, находясь в этом нематериальном царстве, какой бы нежизнью он не жил в это время, проклинал за те усилия, которые он был вынужден прикладывать, – но эта работа определенно приносила ему удовлетворение.

Когда отпал последний гладкий вогнутый мениск припоя, обратный «восход» – полукруг, украшенный тремя волнистыми солнечными лучами, – он со звоном отвалился от стенки чана в удовлетворительной цельности. Упал на пол – сначала ударившись о низкий шезлонг, вызванный Себастьяном к жизни ранее, – и когда это случилось, он понял, что может использовать мениск повторно, уложить на место с противоположной стороны и припаять. Именно из таких вещей – из малых побед – и строится счастье. «Да, – заверил он себя, – отношения человека с объектами мира и доказательства его доминирования над ними были основой удовлетворительной жизни».

Куда он положил припой?

Своим языком он чувствовал форму звука, которая понадобится ему, чтобы вызвать к жизни трубочку припоя, своим разумом он ощущал предвкушение тональности холста, его кровь заранее ныла от боли в предчувствии жертвоприношения Искры. «Нет. Последуй своему собственному совету, – сказал он, – найди ее на старый манер».

Он огляделся, но осознал, что с обстановкой явно переборщил – пола почти не было видно, его скрывали мягкая мебель и низкие столики. Он досадливо поцокал языком и позволил медальону упасть на его раскрытую ладонь, он повторял это действие с той частотой, с которой человек проверяет ход времени на новых часах, делая это гораздо чаще, чем требуется, используя для проверки малейший повод.

Он мог, само собой разумеется, выпустить немного Искры из огромных запасов наследства Натана, что легко сделать через маленькое прорезное отверстие в Огниве, но он всё же решил опуститься на колени и на скорую руку осмотреть половые доски. Он нашел припой – тот лежал в двадцати футах под торшером. Он получил в очередной раз доказательство того, что простейший метод – самый действенный, и полученное им от этого факта удовольствие было таким безмерным, что он, не думая, бросил: Venezàmoi[123]123
  Корректное написание Venez à moi – «Иди ко мне» (фр.).


[Закрыть] и был вынужден проигнорировать тот факт, что сделал он это, когда трубка сама прыгнула ему в руку.

Припой был самоплавящийся, и Себастьян, не экономя, пролил его на поверхность. Патина на чане прогорела всеми цветами металлической радуги и в конечном счете приобрела грязно-серый оттенок. Это мог бы сделать и Прежний Беллоуз – такой вид работы соответствовал его прилежному характеру, – и хотя лучше это было делать аккуратно, Господин налил еще здесь и там припоя и как попало приложил к нему перевертыш «восхода». Это было чем-то вроде вызова, рассерженного жеста, обращенного к Натану, хотя Натану и не суждено было узнать об этом.

Маленькие победы.

Припой быстро застыл, как только прекратились всякие движения вблизи, и когда он убрал руку, оккультный знак зафиксировался на своем месте. Казалось, он находится именно там, где должно, и несколько мгновений ощущалось, что этого достаточно. Оптимизм, который у определенного типа трудяг – того типа, у кого есть люди, на которых можно свалить последствия любой неудачи – идет рука об руку с хорошо законченной работой, может вызвать головокружение от успехов, и Господин прекрасно знал это. Ура, говорит этот оптимизм, докажи, что ты уникально одаренный художник, и всё, к чему ты прикасаешься, будет проделываться с такой легкостью, с какой, кажется, была проделана эта работа! Именно эти слова говорил оптимизм Себастьяну теперь, и Себастьян узнал его голос. Этот голос льстил ему, обращался к его взбалмошному высокомерию, но ему эти игры были знакомы. Эта лесть исходила из той его части, что увиливала от той самой работы, в которой, по ее же словам, он был так хорош – из ленивой части. Ее цель состояла в том, чтобы убедить его с помощью выдуманной истории о его величии, что ему не нужно делать то, что ему, как он сам то знает, нужно сделать, а именно: взять 360-градусный угломер и, чтобы не оставалось сомнений, проверить свинцовым отвесом, на месте ли оккультный знак. Обычно он с радостью поддавался убеждениям этого голоса, который повышал его самомнение и избавлял от работы. Но «обычно» рядом был Беллоуз, который доделывал все недоделки, когда Господин уходил вечером.

Теперь этой опции совершенно очевидно не было – стоило посмотреть на объем предстоящей ему работы.

Поэтому он проигнорировал этот голос, отрезвился воспоминаниями о прошлых неудачах, чтобы убедить себя в необходимости этих занудных трудов, и повернулся в поисках угломера.

В царствах, где имелись какие-либо полностью достроенные особняки, угломер лежал бы в органайзере в инструментальной кладовой, но он сейчас не находился ни в одном из этих царств. Он находился в некой совокупности, которая едва ли выходила за наружные поверхности стен этого помещения, таким было полезное пространство для размещения в нем этой новой заместительной чанной. А это означало – устало подумал он, умственно возвращаясь в более материальные царства, и не пряча в песок голову, чтобы видеть результативный ход их более синхронизированного времени, – что ему придется прибегнуть к волшебству, хотя он уже решил отказаться от него, и в общем и неопределенном смысле делать много такого, чего он предпочел бы не делать.

С какой целью? Чтобы позволить себе заблуждение, будто он может управлять своими нуждами вручную? В этом не было ни малейшего смысла.

В приступе уныния он изолировал свою искрозависимую часть – объемом с половину мочевого пузыря – и воспользовался ее энергетикой.

Посредством высвободившейся таким образом энергии он первым делом изолировал двадцать один чан, потом подготовил их к трансляции и, таким образом, переместил в преобразованное промежуточное царство-копию, а потом из него. Воспользовался он при этом (по порядку):

1) Секвестральным Лассо;

2) собственной методикой, для которой не было необходимости придумывать название, поскольку другие заинтересованные в нем стороны либо мертвы, либо являются заклятыми врагами; и

3) призывающим заклятием Порции – впрочем, он не обозначил ее право собственности, разве что подсознательно, – названное ею «Приволоченные по лесу задом наперед», название это ему никогда не нравилось, поскольку в нем не слышалось серьезности, а вызываемые объекты всегда прибывали в полном порядке, несмотря на очевидный намек названия.

Кроме этого, еще была комната, готовая к работе, ничего не утратившая, кроме небольшого количества репродуцирующей ткани, которую легко заменить позже, когда он переместится в свою комнату. Было в этом что-то, пахнущее неудачей и воспринятое им как дурной знак, но потом он вспомнил «восход солнца», который уже сделал перевертышем. Вот восход, снова в виде перевертыша, и, хотя это действовало на нервы, но и давало ему шанс вернуть отчасти то чувство, которое радовало его прежде. Хотя это потребовало бы принятия мер…

Господин подошел к оккультному знаку, со звоном ударил его напильником – или рашпилем, кто его знает, – потом подобрал в том месте, куда тот упал: под что-то чрезмерно низкое, вернулся к чану, припаял знак на прежнее место, доверившись точности своего глазомера.

Всё это время в стеклянной емкости в одном из углов комнаты, в ванне с очищенной Грязью, спал первый кандидат. Сон – это что-то такое, чем занимается человек, который проводит время в бодрствовании, а потому, вероятно, было неправильно называть это сном. Он, этот кандидат, был ребенком лет одиннадцати, но в последний раз он открыл глаза, когда… когда… нет, Господин не мог вспомнить, когда это случилось. Наверняка давно: когда он только учился ходить, его похитили из города и доставили в коридорный вестибюль. С тех пор он пребывал в вялом фуговом состоянии, то есть почти ни на что не реагировал, бесшумно рос, погруженный в среду, которая давала ему всё необходимое – воздух, питание, полную изоляцию, – и не допускала ничего такого, что могло бы отвратить его от вмешательства намерений Господина.

Это называется сон?

Вероятно, нет, но когда Себастьян в переднике с нарукавниками поднял его из емкости и перенес в первый чан, мальчик и в самом деле выглядел, как спящий ребенок.

Господин знал, что существуют миры, где человек, очень похожий на него, нес собственного сына из, скажем, кровати – в которой мальчику приснился страшный сон, вызвавший у него лихорадочные метания – в кровать, на которой спали этот человек и его жена. Там они родительской близостью уняли ночной кошмар мальчика. Так выглядел и этот ребенок, и Себастьян, идя по скрипучему полу в своих новеньких резиновых ботинках, имевших защиту от магического воздействия, чувствовал себя разбуженным ночью заботливым отцом, исполняющим свой долг. Эта иллюзия немного рассеялась, пока он поднимал мальчика по приставной лестнице у чана, потом мальчик полностью пропал из вида, опущенный Себастьяном в концентрированную Грязь, ее глубокая, дегтярная чернота ловко поглощала каждый дюйм безволосого тела по мере его погружения.

Когда из вида скрылась голова, Господин сглотнул и спустился.

А что он сглотнул? Воображение – вещь мощная, ее невозможно полностью приручить ложью, которой человек обманывает сам себя. Оно может видеть сквозь металл, сквозь тягучую Грязь, может занимать ум ребенка, которого находит в себе, может смотреть закрытыми глазами мальчика, может чувствовать нашествие густоты, если этот мальчик автоматически открывает рот, может ощущать ее вкус, может сглатывать. Сей Себастьян делал это с собственным горлом в приступе надуманной симпатии, а свое поведение в этом случае оценивал, как храбрость. Посмотрите, безмолвно говорил он, как меня заставляет страдать моя добрая натура. Но под этим, словно в зеркальном отражении этой сознательной фантазии, которую он пытался продавить через собственное горло, появлялся спровоцированный им образ Натана, затиснутого в темноту медальона.

(Теперь, когда были сказаны и повторены вступительные слова, мы можем перейти к событиям. Персонажи из Первой части появятся снова во Второй, нити переплетутся и разъединятся. Города холста похожи на длинные гобелены, их разрозненные части нельзя обозревать одновременно, но это не означает, что они вытканы на разной материи или что они рассказывают разные истории. Холст или основа холста, длинная или короткая, в конечном счете, как и всё, имеет конец. Мы это знаем, и нам нужно только подождать).

Гэм, пошатываясь, отправился в каюту, где оставил на койке свои ножи, дубинки, кайла и другие инструменты. Непредсказуемая качка и его неспособность сосредоточиться на горизонте за стенами завязали его нутро в узел, а в глубине горла образовался обжигающий кислотный вкус, но сильнее всего его беспокоил новый глаз. С того самого момента, когда Натан заполнил его пустую глазницу этим идеальным органом, в голове Гэма стало возникать какое-то странное и вызывающее тошноту давление. И это было похуже морской болезни.

И всё же всякий физический дискомфорт был для него облегчением – чувство дискомфорта вытесняло больший, менее плотный, но более убедительные груз вины, которая распухала в его груди. Он повидал немало ужасов за свою жизнь, часть из них возникла по его вине, но видел он их только по одному разу, а потом он тем или иным образом позволял себе больше их не видеть. Теперь воспоминание о его друге Два Джо, падающего в ужасе в темноту с широко распахнутыми глазами, заняло место нормального мира. Воспоминание приходило к нему, когда он вовсе этого не ожидал, оно накрывало почти всё, но не вполне, непроницаемыми слоями, вымарало всё остальное. Он попытался проморгаться, но когда хотел не видеть падающих Двух Джо, то видел их переломанные тела всё на той же смоченной дождем крыше.

Потом ему пришлось опустить глаза, сосредоточиться на носках своей обуви.

Он взял свои инструменты, принялся раскладывать их на свои места – ножи в их чехлы, дубинки под резинки в рукавах, прочие инструменты в прорезы на поясе. Чтобы остановить такого трущобного парня, как Гэм, нужно нечто большее, чем чувство вины. Он это знал, а потому чувствовал боль в полной ее мере, ругал себя за слабость.

Вошла Присси – Гэм наблюдал не за дверью, а за отражением двери в стекле иллюминатора. Он повернул голову, коротко кивнул в знак узнавания и хотел было пройти мимо нее.

Но прежде чем он добрался до лестницы, собираясь спуститься в нижние каюты, она успела положить ему на плечо руку.

– Мы не решили, что будем делать, – сказала она.

После возвращения Натана из Особняка она стала себя вести как-то странно. Или это случилось раньше? Из-за того, что он сделал с Двумя Джо? Если и так, то он не мог ее в этом винить. Каждый раз, когда он объяснял ей, почему сделал это, его слова казались всё более пустыми. Она в конечном счете перестала спрашивать, но он всё равно продолжал ей объяснять.

В конце концов, его слова ничего не значили. У него не было права преподносить их ей.

А Присси ничуть не изменилась – она сердилась, она уставала от него, потому что он не отвечал ей сразу, потому что глазел на нее, потому что челюсть у него отвисала… но он был умнее.

– Ну, у тебя сейчас появилось время для твоего старого дружка Гэма? Ее Светлость ты ведь уже со всех сторон обсмотрела.

– Заткнись! – сказала Присси почти как прежде, реагируя на его глупости. Но под этим скрывалось что-то еще. – Что там у тебя? Выкладывай.

– Уже выложил, Присси, – мы должны плыть сами по себе. Найти новое место. Может быть, раздобыть какое-нибудь судно.

Присси фыркнула.

– Хочешь стать пиратом?

– А почему бы и нет? – сказал Гэм, хотя даже он сейчас, произнеся эти слова, почувствовал себя глуповатым. Идти под парусами они не могли – для этого требовалась команда, они не разбирались в навигации, не умели обслуживать корабль, не умели сражаться на саблях, никто из них ни малейшего понятия не имел, как делать что-либо, кроме разве мошенничать на улицах Мордью. Игнорируя собственные мысли, Гэм перешел в атаку. – Но ты наверняка предпочтешь смыться с Перьеголовой.

Присси ухватила его за воротник.

– Посмотри сюда, дружок. Я исхожу всего лишь из соблюдения твоих интересов или, чего уж там, искусства, понял? Искусства? В любом случае я о тебе думаю. И о себе. Мы не можем вернуться в Мордью – город горит, и там для нас ничего не осталось. Все, у кого было что украсть, уже свалили оттуда. Я не собираюсь быть какой-нибудь горничной знатной дамы или кем-то в этом роде, а ты не из тех ребят, которых люди готовы принять в дом для чистки серебра, так?

В ее словах был резон.

– И какой же у тебя план, Присси?

Она отпустила его, одернув на нем рубашку.

– Ну… я не знаю. Но Перьеголовая, как ты ее назвал… можем мы, по крайней мере, узнать, что она думает обо всем этом?

По лестнице из нижних кают поднималась пара отощалых особ королевского звания, их волосы были аккуратно уложены и тускло покоились на головах, их породистые уши выглядывали из-за блеклых сережек, они смотрели друг на друга, чтобы избавить себя от непривлекательных трущобных воров, которые только портили вид.

Присси и Гэм дождались, когда эта парочка уйдет. Эти родовитые дамы в таком изобилии пользовались духами, что двум детям пришлось проморгаться.

– Верно, – сказал Гэм, когда они поднялись на верхнюю палубу. – Тогда пойдем, поищем Перьеголовую.

Дашини увидела, что эта парочка возвращается. Гэм и Присси были вместе, казалось, целую вечность, и, хотя они относились друг к другу с иногда усталым, иногда с раздражительным пылом, их отношения были совершенно задушевными, совершенно бескорыстными. Он, услышав не понравившиеся ему слова Присси, хмурился, а она, услышав его ответ, корчила гримасу. Делали они это без всяких претензий на превосходство, без малейшего намека на желание стать ведущим в этой паре.

Они увидели, что она смотрит, и приблизились друг к другу. В эту минуту на какой-то миг Дашини вспомнила про свое невыносимое одиночество, в котором она во время своей долгой изоляции почти не желала признаться даже самой себе. Она столько лет провела без малейшего намека на что-либо похожее на дружбу, что увидеть эти отношения в таком несовершенно идеальном и непритворном состоянии было для нее чуть ли не ударом. Одиночество подобно вакууму – это отсутствие, которое втягивает в себя всё и всех, и именно такое чувство обуяло ее при виде этой парочки – она позавидовала им обоим, а особенно Присси.

Но такие девочки, как Дашини, должны подавлять в себе как одиночество, так и другие чувства. Девочки с судьбами. Она поманила их к себе, и они подошли.

– Привет, Дашини! – сказала Присси голосом, который был на несколько нот выше, чем тот, которым она пользовалась обычно. – С тобой всё в порядке?

– Чем мы можем вам помочь, Ваша Светлость? – спросил Гэм.

– Помочь… – сказала Дашини. Она чувствовала что-то странное в их поведении, вот только не могла понять, что именно. Это еще одно проявление воздействия одиночества на человека – одинокий с трудом понимает других людей. Пока она некоторое время молчала, и они втроем стояли на палубе, глядя друг на друга, она почувствовала себя неловко. Она произнесла первое, что пришло ей в голову. – Я надеялась, что вы двое, может быть, захотите вместе со мной добраться до Маларкои. Что скажете?

Иногда человек узнает о своих желаниях, только когда говорит о них, именно это чувствовала сейчас Дашини. Двое детей смотрели на нее, выражения их лиц оставались неизменными и нечитаемыми, и хотя минуту назад она этого не знала, но ей хотелось, чтобы они ответили согласием.

– Как я часто повторял, – заговорил Анаксимандр, когда подошел мальчик Беллоуз, – мои органы чувств превосходят человеческие как по качеству, так и по количеству. И потому так получилось, что я, не раскрыв себя, слышал, как владельцы корабля и их экипаж… – он помедлил. – Следует ли передавать этого ребенка на наше попечительство? Пока он кажется безобидным, даже беспомощным, но до недавнего времени он был ревностным помощником Господина, который совсем не друг вашим интересам.

Кларисса шагнула туда, где стоял Беллоуз. Он стоял, опустив голову, как ребенок в ожидании нагоняя, и она взяла его за подбородок и подняла его лицо к своему. Анаксимандр, благодаря своему волшебному происхождению, мог мистически контактировать со многими животными, и ему показалось, что то же самое Кларисса и делает с Беллоузом, но он не слышал слов внутри, сказанных в голове, а Беллоуз, казалось, был совершенно озадачен процессом.

– Его хозяин бросил его, – сказала наконец Кларисса, не отрывая взгляда от глаз Беллоуза. – Я думаю, он вне опасности. – Она убрала руку с его подбородка, и если Беллоуз опустил голову, то лишь наполовину того, что было раньше.

– Прекрасно, – сказал пес. – Можно мне сделать мое собственное замечание? Доверие вроде того, какое предлагается тебе сейчас, Беллоуз, это подарок. Такой же подарок я уже получил от Клариссы, и я намерен отблагодарить ее своей преданностью. Если ты не намерен поступить таким же образом, то уходи прямо сейчас, потому что брать что-то, не имея желания отплатить за подарок благодарностью, является кражей, а кража – это, в свою очередь, разновидность насилия над доброй волей. На насилие всегда отвечают насилием. – Анаксимандр обнажил зубы, поясняя этим жестом непроизнесенную угрозу и обещания в надежде, что это наставит Беллоуза на путь истинный.

Беллоуз не ушел и не дрогнул при виде зубов боевой собаки. По правде говоря, он никак не прореагировал на слова Анаксимандра, но пес счел это косвенным подтверждением того, что Беллоуз соглашается вести себя подобающим образом.

– Я слышал, что хозяева намерены посадить нас в корабельный карцер, после чего продолжат путь в город, который называется Мекленбург. Я с этим местом не знаком – жена считает, что там тоска смертная, – но…

Кларисса положила руку на его морду – она часто так делала, когда нужно было заставить его замолчать. Анаксимандр не стал бы терпеть такое ни от кого другого.

– Я немного опередила тебя… и их. У меня есть план, и мне нужна твоя помощь.

Она убрала руку и показала на то место на палубе, где на канатах висела спасательная шлюпка, болты, удерживающие шлюпку, были уже ослаблены, а брезентовый чехол, защищавший шлюпку от воды, был снят и теперь лежал в углу.

Анаксимандр понял – теперь его внимание было обращено к этому, – что обонятельные линии Клариссы проходили точно в этом месте. Он сделал глубокий вдох через ноздри, потом еще один, потом он нахмурился, у собак это проявляется главным образом морщинами на морде и между глаз.

– Насколько я понимаю, там вещи, какие уж они есть, для нас троих, включая и книгу юного Беллоуза, а также провизию из кладовки. А остальные? Что с Дашини? Что с трущобными ребятами?

Кларисса развернулась и, взяв Беллоуза за руку, пошла к лодке, убедившись, что книга при нем.

– Им придется самим о себе позаботиться. А у нас дела.

Пока Гэм, Присси и Дашини наблюдали за Клариссой, Беллоузом и Анаксимандром, уплывавшими в лодке, моряки экипажа подошли к трем ребятам сзади.

Моряки не были крупными или как-то особо хорошо подготовленными физически, но их было по одному на каждого из детей, они хорошо знали корабль и прекрасно чувствовали все его движения. Дашини показала на спасательную шлюпку, Присси оперлась на поручни, а Гэм закричал «Эй!», и три моряка по знаку, поданному старшим из них, ударом дубинки вырубили их.

Сознание они потеряли мгновенно, даже не зная, что получили удары по головам.