Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Сказав это, он высунул язык и тяжело задышал над ним, охлаждая себя таким образом и давая понять, что, задавая свой вопрос, он не рассчитывал на немедленный ответ на него.

Беллоуз громко фыркнул.

– Собака никогда не должна каким-то образом обуславливать свою преданность! Нет! Собака должна без всяких вопросов исполнять желание хозяйки, понимая, что интеллектуально хозяйка выше, что превосходит собаку умом и, самое главное, своими требованиями, у нее таких желаний много, а у собаки – ни одного. Не обращайте на него внимания, мадам, он…

На этом Кларисса оборвала его.

– Беллоуз, – сказала она, – ты, кажется, так и не выучил свой урок.

Беллоуз был пристыжен до такой степени, что даже поднес руку ко рту. Кларисса подошла к нему, опустила его руку.

– Ты можешь говорить что угодно, мальчик. Просто постарайся убедиться, что ты именно это хочешь сказать, а не то, что, по-твоему, хочет услышать кто-то другой. – Она отвернулась от него. – Эти пещеры ведут в церемониальный зал, это такой воздушный карман внутри неровной каменной сферы, одна из тех геологических странностей, которые любят посещать люди. Но я знаю, чем был этот зал. И чем он стал. – Она замолчала. Анаксимандр ждал.

Беллоуз, придумав еще один аргумент не в пользу собаки, начал было произносить его, но Кларисса перебила его:

– Большинство объектов целиком находится в материальном царстве, но некоторые мощные вещи ведут двойное существование – здесь и в другом месте. В то же время большинство мест полностью находятся в материальном царстве, но некоторые мощные субъекты тоже ведут двойное существование. Если у вас есть ВНУТРЕННИЙ ГЛАЗ, если вы можете увидеть состояние холста, то комбинация двойных объектов и двойных мест расположения там выражены довольно отчетливо. Как и эта ледниковая долина с ее лесоозером, они выделяются на основном фоне.

Она зашла чуть поглубже в воду, пока та не дошла ей до бедер, и тогда она опустилась на колени.

Анаксимандр рефлекторно бросился в воду, его тело говорило ему, что Клариссе может грозить опасность. Его разум знал, что это не так, а потому он остановился, как только смог.

Кларисса некоторое время пребывала в таком положении, потом она медленно стала опускать в воду голову, ее глаза оставались открытыми и смотрели. Ее голова оставалась под водой тридцать секунд, может быть, минуту. Ее волосы разлеглись вокруг ее головы на подушке воды. Когда на поверхности появились пузыри воздуха из ее легких, она подняла голову.

– Там, внизу, есть одна волшебная штука, она ждет. Мощи из прошлого.

Анаксимандр, который стоял на кромке воды, почувствовал присутствие другой собаки. Он подошел к Клариссе, и на сей раз она предвидела его вопрос.

– Я искала Сириуса в холсте, – сказала она. – Не нашла. Но что-то всё же есть, и я рада, что ты здесь.

И опять Анаксимандра наполнило тепло ее похвалы. Его уши встали торчком, он приготовился ловить все тончайшие оттенки смыслов сказанных ею слов.

– Ты будешь нужен мне там, куда мы пойдем, – продолжила он. – Моя работа почти завершена. Мне осталось только найти мощи, и всё будет в порядке.

И опять Анаксимандр не улавливал смысла того, что она имеет в виду.

– Что я должен буду делать? – спросил он. Ответ, которого он ждал, ни в коей мере не мог повлиять на его решение идти или не идти с нею, скорее он хотел подготовиться к тому, что ему предстоит, чтобы выполнить ее задание наилучшим образом.

Казалось, во рту у нее образовалась сухость, она сделала глотательное движение, но потом улыбнулась и оставила вопрос без ответа.

Зеркальный Господин некоторое время сомневался в своем материальном статусе.

Зная себя так хорошо, как знал себя он, и делая точно то, что делает другой Господин, полагая, что он оригинал, бывало, он чувствовал, что является игрушкой в руках судьбы, или что он немного медлительнее, чем нужно, или что он не он, когда видит свое отражение в зеркале. Как бы то ни было, он установил в своем царстве тревожный звонок, который должен распознавать любую попытку синхронизировать это царство с любым другим первичным царством; и настал день, когда это устройство засияло красноречивым красным светом.

Оба Господина в последнее время, с приближением Ассамблеи Крестового Похода, стали довольно безалаберны и уменьшили частоту проведения синхронизаций с до одного раза в два дня, и сомнению, которым заразился зеркальный Господин, было позволено расцвести в тот неустойчивый период, когда два синхронизованных царства рассогласовались вследствие природной сложности царствоотражения. Когда к третьему дню синхронизация царств не была отлажена, он мельком увидел другого Господина, входящего в коридор сквозь случайную прозрачность зеркала, и тут вдруг понял, что отстает на шаг. И этого было достаточно, чтобы понять: он не первичный. Зеркальный Себастьян приступил к действиям, исполненный своей характерной решимостью одержать победу над врагом или конкурентом.

Царствоотражение не абсолютно безвозвратно, есть заклинания для временного инвертирования отражения, а потому он первым делом принял антидот, активизировал одно из этих заклинаний и уселся за работу, заливая в себя столько Целительного Средства, сколько мог вместить, первичный Господин время от времени подменял его в зеркале для разнообразия. Потом он отправился к тому, что считал исходным Особняком, но на самом деле, как теперь со всей очевидностью выяснилось, являлось третичным царством, устроился на диване и лежал, пока первичный Господин не впал в целительную кому, после чего отправился в реальную вторичную чанную и возобновил работу. Нужно признать, что он в какой-то депрессивной своей ярости фактически уничтожил собственную рукопись, но никто не может предположить, что обнаружение собственного предательства по отношению к себе самому произойдет незаметно для настроения. Когда Целительное Средство вышло из его организма, он успокоился, поклялся никогда более не прибегать к нему – по крайней мере, в таких количествах, – и с этого момента до возвращения первичного Господина ему оставалось только занять себя чем-нибудь.

В конечном счете он понял, что до возвращения может пройти еще несколько недель по его субъективному времени, а потому, добившись кое-какого продвижения с работой по Беллоузу, он отправился в то же царство, куда удалился Господин, в ту же комнату в опасной близости к нему, и воскурил возбуждающее благовоние. Быстро вернувшись в чанную, он засунул почти законченного Беллоуза под козетку и залез по приставной лестнице в чан, где залег в ожидании с пистолетом в руке.

Об остальном уже всё сказано, и теперь зеркальный Господин был первичным, оставалось только грязь убрать.

Во всех практических отношениях всё обстояло так, будто ничего не произошло – первичный и его зеркало практически идентичны, – в конечном счете в этом-то и суть. И когда растворенное тело было смыто, необходимый холст-резонанс восстановлен, ресинхронизатор произвел необходимые операции над Особняком и некоторые из самых вопиюще злых редактур рукописи отменены, всё вернулось на круги своя. Господин изменил в меньшую сторону размеры графина и стакана, вытащил кандидата из-под козетки и перенес в девятнадцатый чан, и вскоре даже он забыл про подмену.

Да и запоминать-то было почти нечего – одного человека, который уже думал, что он всё еще остается самим собой, Крестовый Поход, который всё еще оставался на границе, и Огниво, которое всё еще было готово нанести им поражение. Тот самый человек всё еще горевал о его Беллоузе, а кандидат по-прежнему был почти готов. Надо признать, что Беллоуз перед ним, нечеткий за холодным стеклом крышки, покрытой туманом его дыхания, всё еще отражался в третичной чанной и… Себастьян поджал губы: этот мальчик всё еще будет находиться в восемнадцатом чане, и никакой Господин не проведет его по всей последовательности.

Эмоциональным двигателем за всей этой чанной работой была симпатия, необычно острая симпатия, которую Господин испытывал к Беллоузу, и разве не был этот осиротевший кандидат-реплика в той же мере Беллоузом-на-выданье, что и Беллоуз под этой крышкой?

Чан девятнадцать предназначался для аннигиляции и был устройством, которое можно назвать самоуправляемым, а потому Господин, спустившись, транслировал себя назад во вторичное царство, а оттуда в первичный Особняк, а из этого Особняка в третичную чанную; каждая из этих трансляций была как удар по затылку, при этом то же число ударов ждало его и при возвращении. Когда он ступил на последнюю ступеньку лестницы при чане восемнадцать, нога подвернулась, он упал вперед и ударился о чан лбом, словно колотушкой по гонгу, и с таким же звучанием.

Неважно, что было тому причиной – то ли боль, то ли послетрансляционная тошнота, но ему пришлось остановиться. Он, тяжело дыша через нос, чтобы его не вырвало, упер руки в колени. Это продолжалось еще долго после того, как чан перестал гудеть, но даже когда Господин выпрямился и уставился на настенную рейку для картинок, всё расплывалось перед его глазами. Никакое количество Целительного Средства не могло это исправить, пока в его системе оставался антидот, и, словно чтобы лишний раз подчеркнуть это, включилась тревога сбоя.

Господин проигнорировал ее. Он проигнорировал расплывавшиеся изображения, и звон, и чувство, что он стоит на крутящейся карусели, и уверенно, насколько это у него получилось, стал подниматься по приставной лестнице.

Осиротевший кандидат-реплика в чане начал подгнивать. Его бледная кожа была подкрашена разноцветными пятнами плесени вроде тех, что появляются на коже забытого апельсина. Его хрупкие очертания, переходя в темные глуби… – если только причина была не во временном косоглазии Себастьяна – …ны чана, теряли четкость, метались между чем-то цельным и чем-то рудиментарным. К тому же появился и запах, не оставлявший сомнения и неприятный, заставивший Господина отвернуться.

Некоторые заклинания очень просты, другие требуют работы, а третьи повторяются так часто, что становятся второй натурой. И вот одно из этих последних заклинаний – кару – он и прочел по памяти, и оно наполнило внутренность чана чем-то, очень похожим на огонь, но такой огонь, который состоит из той же разновидности сверхъестественного потока, что и болотные огни. Эта субстанция уничтожила содержимое чана, и Себастьян повернулся к нему спиной. Фактически у него больше не было нужды во всем третичном царстве, а потому он обрушил его внутрь, и тут же, получив еще один удар по затылку, оказался в истинном Особняке. Хотя это грозило еще одним ударом, он отправился прямиком во вторичное царство, получил еще одну затрещину, а потом еще одну – когда вернулся в оставшуюся чанную. Он принял эти удары, потому что знал, сколько времени проведет в аннигиляторе, и не мог рисковать еще одним разлагающимся Беллоузом.

Мерцание оккультного знака на девятнадцатом чане показывало, что какое-то небольшое время еще остается, а потому Господин устроил себе короткую передышку, чтобы опустошить желудок за скопищем столов.

Теперь, каждый раз открывая глаза, он всё видел в двух экземплярах, закольцованных в цифру восемь, и его желудок принял это, как знак того, что он съел что-то, нуждающееся в срочном выблевывании. В желудке ничего не было, но он не считал это препятствием для своей работы – он сжался до минимально возможного размера и сделал это с упорством и усердием, которые при других обстоятельствах можно было бы назвать впечатляющими.

Себастьян стонал, его скручивало четверть отвратительного часа, иногда он с трудом мог перевести дыхание, бо́льшую часть этого времени он провел, стоя на четвереньках, изредка – лежа на боку, когда чувствовал в себе силу, он высчитывал время, когда антидот прекратит действовать. У Целительного Средства были свои опасные последствия, но от него была и польза. А если малыми дозами…

На какой только позор не готов идти Господин ради своих слуг. Тот факт, что он пустился во все тяжкие ради Беллоуза, заставил его задуматься: кто тут господин, а кто слуга. Безусловно, назначение слуги в том, чтобы освобождать хозяина от бремени забот. И что же тогда это за случай? Разве он не оказался в унизительном положении?

Себастьян встал. Ему было всё равно – пусть унизительное. Никто этого не видит, даже его зеркальное отражение, и он отправился к двадцатому чану, который до краев был наполнен исписанными с обеих сторон тысячами пергаментных страниц с жизнью предыдущего Беллоуза – все его мысли, мечты, надежды; всё его обучение, чтение, достижения; все его слабости, неудачи и страхи – за всем этим велось наблюдение, всё это записывалось невидимым телепатическим гомункулом, нанятым для этой цели и полученным из относительно материального промежуточного царства демонов в тот момент, когда исходный Беллоуз вышел из чана. Господин поджег записки обычной или садовой фосфорной спичкой, и когда из чана пошел дымок, он подавил в себе тошноту, сопровождавшуюся головокружением, и вытащил кандидата.

«И зачем называть его кандидатом», – подумал он, запихивая его в пламя. Здесь было время только для одного этого. Либо он, либо никто, и как только к нему пришла и сформировалась эта мысль, он вспомнил, что не защитил кандидата от огня. Он выругался стукнул себя по голове, словно еще одна затрещина могла устранить его проблемы, вызванные другими затрещинами, и быстро произвел звуки и жесты, которые должны были мгновенно образовать на коже мальчика защиту из густой восковой жидкости, которая затвердевала от контакта с жаром и превращалась в некое вещество, подобное меренге.

Но было уже поздно. Он знал, что уже поздно. Что с ним такое, черт побери? Почему он совершает столько ошибок?

Из-за скорби? Он почти не мог вспомнить настоящих эмоций, тех, что предшествовали смерти Бога, но забыть эту полностью было трудно.

Это была скорбь – вид депрессивной, непрогоняемой, удушающей скорби, – и она воздействовала на всё. Действие антидота должно было вот-вот закончиться, и Целительное Средство положит конец этим мыслям, но пока этого не случилось, он вспомнил, что такое скорбь, и его состояние было очень на это похоже.

Из-под крышки потянулись струйки дыма, и крышка стала тихонько дребезжать. Беллоуз был внутри – его замена, – и даже если все воспоминания, все предательства, всё-всё-всё, чем был Беллоуз, надлежащим образом ввести в чувствилище кандидата, всё равно настоящий Беллоуз не получится.

Скорбь. Она ослепляет тебя – скорбящий не видит ничего.

Господин подошел к столу и взял стакан с Целительным Средством. Тогда, когда не находилось ответа на его мысли, он выпивал столько бокалов, сколько требовалось, чтобы их утопить.

Как только средство начало действовать, Господин напомнил себе, что процесс двадцать первого чана вполне способен создать копию Беллоуза, и когда его последний чан введет в кандидата холст-резонансы, то между этим Беллоузом и его Беллоузом не будет никакой разницы – ни духовной, ни физической, ни философской. Полный бокал Средства убедил его в этом и позволил остаться в таком убеждении, когда он взял обожженного Беллоуза в восковой оболочке, ростом с подростка, и понес в последний чан.

Себастьян взял его, намереваясь сразу же отнести по месту назначения, но по пути он обнаружил, что кожа у кандидата под коленями отшелушивается. Так он это почувствовал – странное и нервирующее скольжение, которое он не мог сразу объяснить и которое ему нужно было – отчаянно нужно – игнорировать. Иногда если человек очень хочет чего-то и много и напряженно работает, чтобы получить желаемое, то, в случае явного провала его плана, он будет прибегать к самой позорной лжи, чтобы оправдать себя, хотя во всем остальном он вполне разумный и адекватный человек.

Господин таким же образом обманывал себя – убеждал, что ничего не почувствовал, – а потом, поскольку он знал, что его ложь будет немедленно разоблачена, если он сделает то, что запланировал сделать – забраться по лестнице, чтобы вылечить ребенка энергией Искры, – он придумал новую ложь для себя. Эта вторая ложь – что новый Беллоуз перед последней частью процесса должен быть с ног до головы одет в одежду старого Беллоуза – означала, что он должен положить ребенка на стол и транслировать себя прямо в прежнюю комнату Беллоуза в Особняке вторичного вестибюльного царства.

Предыдущие трансляции ощущались как удар по голове, но на сей раз сотрясся весь его позвоночник, и волны боли отдались во всех нервах. Как круги, идущие от камня, брошенного в стоячую воду, эти волны быстро стали сходить на нет, но еще оставались, когда он разбирал вещи Беллоуза, выбирая нужное из шкафа, хотя и не особо беспокоясь насчет воротников, манжет и носков – предметов, которые Беллоуз сможет надеть на себя, выйдя из последнего чана.

Из-за ряби он не слишком задумывался о том, что может закрыть эта одежда, и не провел причинно-следственную линию назад к отшелушиванию, а потом и к собственным ошибкам, которые стали причиной ожогов на коже в истории мальчика. Они были удобны в этом смысле, и хотя боль во время его трансляции назад была еще сильнее, а зубы шевелились, грозя выйти из гнезд, пока вибрации на своем пике не затенили место, где должен был образоваться его шишковидный глаз, если бы такой был, это тоже дало логическое обоснование одеванию вслепую, за пределами здравого смысла, что и подвигло его на некоторые действия, которые он теперь и осуществлял.

Он вернулся к мальчику, стал надевать на него трусы и в конечном счете натянул выше бедер. Он надел на него майку, закатал рукава рубашки выше локтей. Любой, кто когда-нибудь растил ребенка или ухаживал за стариком, знает, что дело это непростое, но ему можно обучиться, и хотя Господин не мог вспомнить, чтобы он предоставлял кому-то такие услуги, он решил, что, вероятно, всё же занимался этим, потому что надлежащие приемы дались ему легко, словно он обучился им благодаря долгим и мучительным повторам.

Когда мальчик был одет, он стал, если отбросить неприятные знания, точным образом прежнего Беллоуза. Шапки на нем не было, но в остальном все атрибуты мальчика-слуги, памятные Господину, присутствовали и у этого ребенка, лежащего без сознания, – гордая горбинка носа, глубоко посаженные свинячьи глазки, парадоксальные изгибы суставов, спутанные конечности и вишенка на торте: его умело и точно пошитые одеяния. Что касается одежды, то в этом отношении «кандидат», сей чанный мальчик, был теперь настоящим Беллоузом. Сердце Господина радостно забилось при виде этой картины; разочарования процесса сотворения мальчика были забыты им при виде этого совершенного подобия.

Господин сглотнул и с упреждением двинулся в сторону стола с Целительным Средством. Его тело словно знало о том, что его ум надумает через минуту, а если оно знало, то так тому и быть. Подобие истины. Это свойство было производным того, чем он владел. Даже абсолютное подобие – было производным. Это была априори категорическая истина, а быть производным чего-то не означает быть им.

Но холст!

Холст. Он знал аргументы, знал заклинания, он знал, как убедить себя в том, что холст и есть творец Реальности. Холст-резонанс, холст-конгруэнтность, холст-сборка – всё это были вещи абсолютно истинные и верные, и он это доказывал тысячи раз тысячами разных способов… но применимо ли это к человеку, рожденному под Богом с одной бессмертной душой в одном смертном теле, даже если он делает всё, чтобы увидеть этого Бога мертвым, – трудно разрушить убеждение, что исходный продукт и есть реальный продукт.

Этот Беллоуз никому не был бы нужен, если Беллоуз не был мертв. Только его скорбь утверждала противоположное. Что копия может быть сделана, переведена в холст-состояние, разве это не очень удобная правда, чтобы верить в нее? И в него, в производного Господина, чей оригинал обезглавлен и растворен, слит бесформенный куда-то в ничто, куда уходили трубы?

Его тело оказалось правым. Оно знало, что аргументация такого рода возникнет, и теперь подсказывало ему, как противостоять этому. Себастьян завершил план, предложенный телом, направился к столу, налил и выпил один за другим два бокала Средства. Дуализм разума и тела: это разделение было ложным. Когда разум не в состоянии предоставить определенность, которую требует человек, разум должен позволить телу пополнить недостачу. Да и вообще, что такое одно без другого? Никакое разделение невозможно. Вообразить тело без разума и разум без тела – это же нонсенс!

Он развернулся и снова взял нового Беллоуза, понес его к последнему чану.

И пока он делал это, забыв обо всем на свете, кроме отрицания своей скорби, своей рациональности и тщетности своего второсортного существования, божественное существо, которым стал Сириус – богособака, как его кощунственно представила Ассамблея, – ворвалось в чанную, выбежало в ее середину, принялось кусать и разбрасывать громадные медные сосуды, словно они были шарами для боулинга. Сириус рычал таким глубинным рыком, что всё царство начинало вибрировать, и кусал всё, что попадало ему на глаза и было кусаемо, а поскольку пасть у него стала гигантской, то ее вполне хватило, чтобы перекусить Беллоуза пополам, разорвать его недавно застегнутый пиджачок и жилет, его рубашку, майку, и обрызгать Господина жутким фонтаном крови.