Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Соавторы: Билл Болдуин,Томаш Колодзейчак,Марта Уэллс,Марцин Гузек,Алекс Феби,Аркадий Саульский,Адам Пшехшта
сообщить о нарушении

Текущая страница: 160 (всего у книги 341 страниц)

XCIV

На верхнем этаже самого высокого дома, под тем местом, где прежде проходила Стеклянная дорога, в покинутой спальне – судя по убранству, предназначенной для ребенка, – проснулся Натан.

Он не знал, сколько времени прошло и как он сюда попал, но на его груди лежала книга.

Тотчас же на страницах начали проявляться слова и рисунки – в бешеной спешке, нацарапанные как будто сухим пером; небрежно выписанные буквы, наспех сделанные наброски; страницы в панике листали себя взад и вперед, пока Натан не накрыл книгу рукой. Что бы та ни хотела узнать или сказать, она тут же прекратила писать и обратила свое внимание на его руку; страницы под пальцами потеплели.

– Итак, – произнесла книга, – ты пошел против Господина.

Натан кивнул. Книга поняла его.

– Я хочу задать вопрос, – сказал Натан.

– Разумно ли это? Морская стена разрушена, Стеклянная дорога уничтожена, в городе царит хаос. Эта книга – орудие твоего врага, разве не правильнее будет ее уничтожить?

Не отвечая, Натан сел на постели и положил раскрытую книгу на колени. Было бы проще простого вырвать ее страницы – одну за другой, пока ни одной не останется. Легче легкого разорвать кожаный переплет, сломать корешок. Если вдруг это окажется труднее, чем ему представляется, если Господин наложил охранные чары на материалы, из которых она сделана, он мог бы наполнить ее огнем и сжечь страницы дотла; а если бы у него не получилось расправиться с ней самому, он был уверен, что Дашини сможет ему помочь – либо сожжет ее сама своим черным огнем, либо при помощи клинка искромсает переплет, обратив книгу в ничто. Чего бы ни добивался Господин, Натан теперь знал, что у него есть сила противостоять так же, как Госпожа обладала силой насылать своих огненных птиц, а у него хватило силы ее уничтожить.

– Я не думаю, что ты причинишь мне вред.

Книга нарисовала на странице задумчивую картинку: дерево, согнувшееся под осенним ветром, сухие безжизненные листья, облетающие на землю с приближением зимы.

– Ты ошибаешься. Если бы Господин пожелал, он мог бы отравить страницы, на которые ты положил руку, и твои предсмертные муки оказались бы записаны здесь, чтобы он смог насладиться ими впоследствии. Натан, тебе следует всегда быть уверенным, что ты понимаешь природу тех, кто тебя окружает. Понимаешь, что они делают и почему.

– Я не думаю, что ты хочешь причинить мне вред. Это не в твоей природе. А я не хочу, чтобы мне причиняли вред – такова моя природа.

– Что, если ты ошибаешься? Ты ошибался насчет Гэма, – на странице возникло изображение Гэма; он казался моложе, совсем мальчишкой, и улыбался, – когда посчитал, что он тебя предал. Погляди, как он сопротивлялся, даже после того, как Пэдж выколол ему глаз.

Рисунок показал, как Пэдж подносит нож к Гэмовой глазнице, а Гэм скрежещет зубами и стискивает кулаки. Их окружали люди, на лицах которых были написаны угрюмая сосредоточенность, отвращение и любопытство.

– Так ты знала?

– Неверно представлять, будто читает только читатель. Книга тоже читает, когда ее страницы раскрыты. Все ваши сердца и умы – словно записанные истории. Ваши души изливаются в воздух словами, и не только тогда, когда вы говорите. Относительно Присси ты тоже был неправ.

На странице появились новые рисунки – печальные, выполненные бурыми чернилами, слегка поблекшие, похожие на размытые выцветшие тени: изображения посетителей «Афанасийского Храма», приходивших к ее сестре и к ней самой. Книга показала, как она стоит, прислонясь плечом к двери; как она позднее выбегает на улицу. И снова Присси: вот она сидит на обочине дороги в Торговом конце, под проливным дождем, смывающим слезы с ее лица. Вот к ней приходит Гэм со сказками о богатстве и безопасности, а затем – о долге и чести. Потом Натан увидел себя – мальчишку, меньше ростом, чем он ощущал сейчас, менее значительного, – и Присси, наблюдающую за ним, сперва презрительно, а затем, позднее, все более смягчающуюся, пока презрение не перешло в стремление…

– Прошу тебя, довольно!

– У меня есть и другие. Твоя мать…

– Я понял достаточно.

– Как насчет Дашини? У нее есть своя защита, но даже она не может противостоять магии Господина.

– Нет!

– Итак, ты видишь, что ошибался на их счет. Точно так же ты можешь ошибаться и насчет этой книги.

– Я так не думаю.

– Нет? Что ж, пусть будет как будет; нет смысла хлестать дохлую лошадь. Итак, какой вопрос ты хотел задать?

– Я думаю, ты и сама знаешь.

– Задавать этот вопрос запрещено – что тебе, несомненно, известно. Ты можешь задать другие вопросы, из которых сможешь извлечь желаемый ответ. Догадаешься, каковы они?

– Наверно. Откуда ты знаешь все то, что знаешь?

– Превосходно! Ты такой сообразительный! Некогда жил один мальчик, которого обучили всему, что известно этой книге, – так же, как обучали тебя, Натан. Он узнал все то, что Господин считал знать для него полезным, и все это знание вошло в страницы, откуда теперь может быть добыто с такой же легкостью, как если бы ты посмотрел в предметном указателе энциклопедии и обратился к нужному тебе месту.

– А как ты научилась рисовать?

– Тот же самый мальчик научился рисовать точно так же, как и ты, Натан: благодаря внимательному руководству со стороны своего наставника. Господин обучил его смотреть мимо вещей, которые он видел, и мысленно делать их плоскими, чтобы можно было с большей легкостью передавать объемные предметы на листе. Он выдал мальчику краски и чернила и предложил ему экспериментировать с цветами, чтобы подчеркнуть нужные линии или заместить недостающие там, где это необходимо. Он показал мальчику, как падают свет и тень, и научил его отображать мир с их помощью.

– И как же ты называешься, книга? – спросил Натан так, словно это был самый естественный и очевидный вопрос в мире. Возможно, так оно и было.

– Я называюсь «Кожа, зубы и живой голос мальчика Адама Берча». На одном из древних языков слово «берч» означало некое дерево[112]112
  «Birch» (англ.), «bouleau» (фр.) – «береза». (Прим. пер.)


[Закрыть], а на другом, родственном, языке то же слово произносилось как «булё», что в нашей речи превратилось в «Беллоуз», точно так же, как «Мор Дьё»[113]113
  «Mort Dieu» (фр.).


[Закрыть] – «Мертвый Бог» – превратилось у нас в «Мордью». Беллоуз – мой брат. Ты же теперь нарушил все правила!

На странице появилась волнистая линия, словно книга не могла выразить то, что желала выразить; не рисунок и не слова – просто линия, неуверенно змеившаяся от одного края страницы к другому. Но затем, с величайшей точностью, книга нарисовала Дашини и ее мать, Госпожу Маларкои. Они были совсем как живые, так что Натан непроизвольно подпрыгнул, словно они вдруг появились в комнате.

Потом на странице возник Адам, стоящий спиной, – того же роста, каким был сейчас Натан, в такой же одежде, с такой же прической. Дашини и Госпожа обвивались вокруг него, как змеи, льнули к нему, проводили руками по его телу, касались его своей кожей. Адам отбивался, пытался вырваться от них, но безрезультатно. Они раздели его догола; потом сняли с него кожу, положили ее на стол и растянули по углам, как большой плоский лист. Орудуя ножами и острыми камнями, при помощи магии, они вырвали его мышцы, одну за другой, и отдали своим огненным птицам – накормленные, те запылали ярче и своим жаром выдубили Адамову кожу, сделав ее прочной. Они вытащили жилы из его горла, те, что, вибрируя, создавали звук его голоса, обрезали их крошечными ножницами и натянули на музыкальный инструмент, чтобы можно было заставлять его говорить, перебирая их пальцами или водя по ним смычком.

Все это они сделали, пока он был еще жив, – с помощью заклинаний ему не давали умереть. Они растворили его кости в кислоте и щелочи, так что его череп сделался мягким, как у младенца. После этого они аккуратно раскрыли его по линиям швов, обнажив мозг, серый, но блестящий, спряли этот мозг в тонкую нить и намотали на катушку. Это причиняло Адаму ужасную боль, которая стала еще сильнее, когда они принялись ткать эту нить на ткацком станке, а потом огромными острыми ножами разрезали ткань на страницы и переплели их в его собственную выдубленную кожу, используя клей, вываренный из его связок. Обложку они украсили сапфировым порошком и эмалью, сделанной из осколков его зубов.

Фоном для этих рисунков служили изображения жертвоприношений множества детей и коз, и чем больше глоток было перерезано, тем более грубыми и схематическими они становились, пока под конец книга, очевидно, полностью не растеряла свое искусство рисовать и страница не заполнилась сплошным красным цветом крови.

Натан перевернул страницу, и та же последовательность повторилась вновь – изображения Дашини и ее матери, четкие и ясные, и дальше – вплоть до страницы, залитой кровью детей.

– Натан! – произнесла Дашини, стоя в дверях. – Наконец-то ты пришел в себя! Мы не можем терять времени, нам нужно уходить.

С ней был Сириус. Натан протянул к нему руку; пес подошел к нему и положил голову на его ладонь, слегка повизгивая.

– Что с тобой? – спросил его Натан.

Сириус положил лапу на простыни и принялся скрести, побуждая Натана скорее выйти на улицу.

XCV

В окнах горели занавески, ткань выпирала наружу от жара собственного пламени – красные полотнища, красный огонь; лакированные деревянные рамы трескались и покрывались пузырями. На дорогу вываливались стекла, разбиваясь вдребезги и вздымая в небо черно-серые облака.

«Афанасийский Храм» вопил на разные голоса; трещали выбитые перепадом давления двери, из комнат вырывались потоки горячего воздуха; позади, в глубине здания, люди задыхались, пытались бежать, пытались позвать на помощь, сталкивались в дверных проемах (одни пытались выскочить наружу, другие прорывались внутрь), орали и хрипели. Над всем висело толстое покрывало едкого дыма.

Вдали подступало море, словно гонимое внезапным приливом; его сдерживал лишь размер полости с телом Бога, которую оно медленно, но неотвратимо наполняло.

Мадам успокаивала своих девиц – большинство из них согнали на пустырь на краю Торгового конца, куда не доставал жар. Они стояли, дрожа и ежась на ветру, полуголые; их матери и друзья закрывали их от взглядов толпы, у которой в любом случае были другие заботы, другие жертвы.

Из остова полыхающего здания выбегали мужчины – в рубашках и без штанов, в штанах и без рубашек, без штанов и без рубашек; на некоторых были надеты только цилиндры, и больше ничего. Вне зависимости от одежды бежали все одинаково: неуклюже, на полусогнутых ногах, стуча каблуками по твердой земле, поскальзываясь на Живой Грязи. Объятые ужасом, они кидались сперва в толпу, оттуда обратно в здание, а потом – в ночную темноту, где их поджидали Натановы палтусы, светясь голубым.

В темноту, где голая кожа вспыхивала в свете факелов в руках разъяренных отцов, разъяренных братьев, разъяренных дядьев; где огни танцевали под рыдания перепуганных отцов, перепуганных братьев, перепуганных дядьев.

Сириус повернулся к Натану: перед ними была Присси! Ее волосы отросли и уже доходили до плеч, а глаза были такими пустыми и безжизненными, что Натан едва ее узнал. Она как будто стала меньше, чем он помнил. Присси стояла босиком, кутаясь в старую военную шинель, обернув ее вокруг себя так плотно, что пуговицы оказались где-то под мышками. Было время, когда при виде нее у него сжалось бы сердце. Теперь он смотрел, как она вытирает губы рукавом, и не чувствовал внутри себя ничего.

Все было израсходовано.

Возле костра всегда есть место, которое ярко освещено, а позади него темнота словно сгущается еще больше, ввиду того, что зрачок сужается от яркого света. Присси нырнула в такое вот черное пятно. Натан протянул руку, чтобы ее остановить, но у него болели кости, плоть просвечивала; а когда он отвел взгляд от тыльной стороны собственной руки, девушки уже не было. Там, где она стояла, бегали взад и вперед незнакомые люди. Да и все равно, что бы он ей сказал?

В темноте было ничего не разглядеть, но когда Натан потянулся за Искрой, чтобы осветить мир, боль оказалась так велика, что он был вынужден остановиться; как будто он задел обнаженный нерв, и ответная реакция заставила его отступить.

Вокруг были люди; одни стояли на коленях, моля о пощаде, другие их избивали. Натан отвернулся и от них тоже – и вновь увидел Присси. Она стояла перед «Храмом», держа в руках импровизированное копье, оторванное от облицовки (то ли косяк, то ли кусок оконной рамы, освобожденный от прежних обязанностей), и тыкала им в человека, которого держали за локти две другие девушки, обе почти голые. Старый, седой и сгорбленный, со свисающим брюшком, тощими, как спички, руками и плоскостопыми ногами, человек ломал сцепленные руки, умоляя Присси остановиться, но в ней не было и проблеска жалости.

К ним подошли другие девушки, до этого державшиеся на безопасном расстоянии, под предводительством сестры Присси. Сперва они приближались с робостью, сбиваясь в кучки и обнимая друг друга в качестве поддержки, но потом Присси взмахнула своим копьем и ударила старика поперек плеча, и девушки с ликованием ринулись вперед. Они расцепили руки, отбросили свои шали – и в отблесках жаркого пламени от горящего «Храма» воцарилась вакханалия. Афанасийские девицы наспех вооружались кольями и дубинами, всем, что попадалось под руку, и когда на их пути оказывался голый мужчина, они не давали ему пощады, как бы он ни умолял, как бы ни был обожжен; они не глядели даже, жив он или уже нет. Воздух полнился непривычной, маниакальной музыкой смеха и завываний, пения и плача, грохота и треска пылающего дерева…

Натан наблюдал за Присси. Он видел ее гнев, ее радость. Девушка упивалась мщением – но он мог лишь увидеть и понять это, сам он не чувствовал ничего. Присси вскрикивала и хохотала, но Натан стоял в стороне, глядя, как фасад «Храма» чернеет и обугливается, как написанный на нем девиз превращается в неразборчивую белиберду и осыпается пеплом.

Сириус снова потянул Натана, взявшись зубами за полу куртки, заскребся возле его ног. Дашини стояла рядом. Она казалась такой же загипнотизированной, как и он сам.

– Я его чувствую, – сказала она. – Господин возвращается домой.

Сириус заскулил и завыл.

Натан показал на Присси. Дашини кивнула и пошла, чтобы привести ее.

Они вернулись. Присси была запыхавшейся, улыбающейся, но когда она увидела Натана, на ее лице вдруг отразилось замешательство. Она выронила копье, словно только сейчас заметив его у себя в руке; однако ее виноватое выражение относилось к другому.

– Прости меня, – проговорила Присси. – Мне так жаль…

Она подошла к нему – видимо, намереваясь его обнять, – но когда она развела руки, шинель раскрылась, и сверкнула обнаженная кожа, так что ей пришлось снова запахнуть полы.

– Сможешь ли ты меня простить? – спросила она, стоя почти вплотную.

Столько всего произошло, что Натан едва мог вспомнить, за что ее нужно прощать, и тем более почему. Она была просто ребенком – маленьким, грязным, беспомощным. Таким же, каким прежде был он.

– Сможешь ли ты простить меня? – отозвался он, но Присси, кажется, не поняла, что он имел в виду.

– Господин возвращается, – напомнила Дашини. – Он убьет вас всех! Надо уходить.

Это Натан смог понять. Он опустился на колени возле собаки.

– Сириус, где Гэм? Где моя мама?

XCVI

В ресторане было как всегда людно, но никто не ел. Здесь царила лихорадочная, напряженная деятельность, направленная на собирание всего, что было ценного, и укрепление окон и дверей против бунтовщиков и подступающего моря.

В офисе Пэджа тоже было не протолкнуться; люди разного роста и всех размеров вбегали и выбегали с такой частотой, что дверь грохотала, словно барабан во время публичной казни. В воздухе вились полчища мух, двигаясь как единый организм, как одна черная туча. Каждый входивший разделял ее лишь на краткое мгновение: облако расступалось перед ним и тут же снова смыкалось за его спиной. С выброшенных туш, обрезков и потрохов сыпались лавины червей, которые извивались у людей под ногами, никому не нужные, белые, втоптанные в Грязь.

Гэма компания отыскала совсем неподалеку – тот сидел в тени, глядя в одну точку, и почти не отреагировал, когда они подошли, словно давно их ждал. Он не стал ни извиняться, ни требовать извинений. Взглянув на Натана с Дашини, он сразу же перевел взгляд обратно туда, куда смотрел до этого: там был Пэдж, еще шире прежнего, еще более сальный, с еще более тугими и отвратительными кудряшками. Все так же с зеркальцем в руке, он что-то шептал на ухо братьям Доулиш.

Те заняли места по сторонам от двери, а сам Пэдж вошел внутрь.

– Я так понимаю, он тебя прозвонил, – сказал Гэм.

Натан промолчал.

– Господин выдал ему колокольчик, чувствительный к магии, – пояснил Гэм. – Чтобы он знал, когда в деле участвуют жаберники. Ну а в данном случае колокольчик предупредил его насчет тебя, так что он настороже.

– Меня это не волнует.

– Ну так чего ты ждешь? – вмешалась Дашини. – Иди туда и сделай то, зачем пришел! Если хочешь, это могу сделать я. Прямо отсюда.

Натан положил ладонь на ее руку, удерживая.

К двери приближалась еще одна фигура. Это был старик, весь скрюченный, в плаще с капюшоном. Когда он вышел на свет, они его узнали: это был Поставщик. Только теперь одна сторона его лица была обгоревшей, черной и шелушащейся, напоминая по краям опаленную куриную кожу, если подвесить вертел слишком низко. Завиток его уха торчал, обугленный и неровный, то же было с одной стороны носа; он ступал с огромным усилием, отображавшимся на лице.

– Что это с ним? – спросила Присси.

Поставщик поднял руку, чтобы постучать, сперва собравшись сделать это правой рукой, но не смог поднять ее на достаточную высоту; он сморщился и был вынужден использовать левую. Наконец ему все же удалось добиться желаемого, но на его глазах выступили слезы. Братья Доулиш отодвинулись от двери, и Поставщик прохромал во двор. Стоило ему войти, как мухи окружили его со всех сторон, пытаясь заползти под плащ, чтобы добраться до обнаженного мяса. Старик захлопал в ладони, пытаясь их отогнать, но те не оставляли его в покое до тех пор, пока Пэдж не пригласил его войти.

– Двух птичек одним камнем, Натти! Тебе сегодня везет.

Гэм махнул рукой, и Натан с остальными двинулся следом за ним. Сириус шел впереди.

Когда Натан был на расстоянии протянутой руки от двери, раздался заполошный звон, словно церковный звонарь, проснувшись, схватился за веревки всех колоколов разом.

Дверь загораживала ему дорогу, и Натан не видел никого – ни Поставщика, ни братьев Доулиш, ни Пэджа, – поэтому он превратил ее в щепки усилием мысли, закусив губу от боли, и смел щепки по ветру. Братья Доулиш, которых держали здесь ради драк, поспешили ему навстречу; Поставщик с Пэджем отступили в сторону.

– Босс, что будем делать с этой рыбешкой? Переломаем ей хребет об колено? – спросил один из братьев.

– Рыбам не ломают хребет об колено, – возразил другой. – Их бьют дубинкой по затылку, вышибая мозги.

– Хотите, я сверну шею этому кролику?

– Вот, это больше похоже на дело!

Пэдж улыбнулся им, и на его лице промелькнуло извиняющееся выражение, словно он знал, что Натан будет делать дальше, и чувствовал вину за то, что вынуждал его к этому.

Натан стиснул зубы, и его свет засиял так ярко, что все, кто мог поднести руки к глазам, сделали это автоматически, даже не думая, и их обнаженные скелеты предстали перед ним, как будто они вдруг лишились плоти и остались только розовые кости и мышцы.

Вместе с этим светом раздался визг, такой же пронзительный и невыносимый, как и свет, так что все вокруг повалились на колени. Даже Сириус закружился на месте и заскулил. Лишь Натан остался стоять. Звук почти не потревожил его уши, да и свет не был для него проблемой: он видел все превосходно – фактически даже лучше, чем превосходно, поскольку всюду, где падал, этот свет открывал не только вещи, существующие в реальном мире, но также стоящие за этими вещами структуры, ауры этих вещей, их идеи, шаблоны, на которых они основывались, образцы, по которым они были созданы, а также как и в чем эти вещи от них отклонялись. Натан мог видеть все пороки в сердцах окружающих людей, и чем ярче он сиял, тем более отчетливым все это становилось.

– Вы меня видите? – спросил он.

Они его видели – хотя ни один из них не мог ему ответить, настолько он был ярким и громким, словно ангел; слишком могущественным, чтобы ему можно было противостоять, но и слишком могущественным, чтобы с ним можно было говорить, чтобы его можно было понимать.

Только Пэдж сохранил подобие прежних рациональных способностей, хоть их было и недостаточно для каких-либо действий; все, что он смог, – это оскалить зубы в знак бессильного вызова.

– Натан, ты почти совсем исчез. Остановись! – проговорила Дашини ему на ухо.

Ее дыхание на его шее подействовало сильнее, чем слова. Постепенно сияние Натана угасло, вновь открыв взглядам задний двор ресторана; однако теперь здесь не было ни трупов, ни червей, и мухи не беспокоили воздух своим жужжанием. Все это пропало, двор был идеально чист, как вычищенный песком фасад, и так же лишен грязи, как хирургический стол перед операцией.

От братьев Доулиш с их кулаками и агрессией не осталось практически ничего. Даже Поставщик, чье тело прежде полностью прикрывала заплесневевшая серая одежда, теперь стоял весь в белом, словно ребенок, готовящийся получить первое причастие. Пэдж, впрочем, оставался таким же, как и раньше, – напуганным, потрясенным, но все тем же Пэджем.

Поставщик упал на землю перед Натаном, который сделал к нему шаг:

– Пожалуйста, сынок… Пожалуйста… Я не такой уж плохой человек!

– Вот как?

– Клянусь!

Натан мог бы разделать Поставщика, как красную щуку перед посолом, с тем же самым энтузиазмом, с каким сам старик расправлялся с Кукушкой и всеми остальными детьми, которых избивал до полусмерти все эти месяцы, перед тем как Натан впервые встретился с Господином. С каждым ударом он заставлял бы Поставщика осознать свои грехи, сделав их для него яснее ясного, заставлял бы его выть и стенать от этого осознания, пока его кожа вздувалась бы пузырями, а кровь текла, словно слезы раскаяния, разбрызгиваясь по обожженным плитам двора.

Но Натан не стал. Вместо этого он повернулся и наклонился к Сириусу, чтобы успокоить его поглаживанием.

По-видимому, собравшись с духом, Пэдж выпрямился. Он больше не выглядел испуганным.

– Чего ты хочешь?

Натан не ответил. Его рука лежала на шерсти Сириуса, словно бесцветная медуза на морском берегу, почти неразличимая, сливающаяся со средой, в которой привыкла плавать.

– У меня есть для вас пара делишек, мистер Пэдж, – сказал Гэм, в чьем голосе почти не слышалось нервной дрожи.

Пэдж ухмыльнулся и глянул на него из-под своих намасленных кудряшек, словно собираясь возразить, словно такой поворот был для него слишком крутым, чтобы встретить его со спокойствием; однако прежде всего он все же был человеком прагматичным.

– Очень хорошо, мастер Хэллидей. Чем я могу быть вам полезен?

– Приведите сюда его маму.

– Его мать? У меня ее нет.

Рука Пэджа поднялась к складкам на горле, словно для того, чтобы скрыть трепетание крови, движущейся под кожей.

– Не лгите.

Пэдж сузил глаза, глядя на Гэма, но у того за плечом стоял Натан, пресекая любое насилие, тень которого промелькнула в этих глазах.

– Видишь ли, Гэм, у меня нет привычки давать убежище шлюхам, чьими бы матерями они ни были. Но, если подумать… Стеклянной дороги больше нет, город полыхает, море заливает улицы, подстрекатели и мятежники шастают туда-сюда, нарушая последний порядок… Куда люди могут пойти в такой момент? Я имею в виду, люди со связями? Те, кого везде примут? На ее месте я бы отправился во Дворец и попытался бы покинуть Мордью на корабле, по примеру всей нашей аристократии.

Дворец? Дом, принадлежащий человеку с родимым пятном? Не это ли имела в виду его мать, когда говорила, что когда-нибудь он может понадобиться Натану? Может быть, этот день наконец наступил?

Пэдж одернул свой сюртук.

– Королевским особам во Дворце доступно волшебство, открывающее Морские ворота. У них есть зачарованная дверь, выводящая прямо в порт. Те, кто хочет сбежать из Мордью, наверняка изберут этот путь.

– Ладно, – сказал Гэм. – Тогда идите вперед, а мы за вами.

Пэдж попытался провести их таким маршрутом, где на них могла быть устроена засада, но Гэм знал все эти места наперечет, знал, кто из людей состоит у Пэджа на жалованье и где он может прятаться; кроме того, стоило им покинуть трущобы, как Сириус выбежал вперед и припустил легким галопом. На каждом повороте он приостанавливался и гавкал, выжидая, пока стая присоединится к нему, после чего вновь убегал вперед.

– По крайней мере, ваша собака знает дорогу, – заметил Пэдж.

И он не ошибся. Когда Сириус, обогнув очередной угол, снова залаял, Натан решил, что пес призывает их поторопиться, но его лай относился не к ним. Из двери дома навстречу им вышел Анаксимандр, а за ним шла мать Натана, в своей обычной белой ночной сорочке (впрочем, на этот раз тщательно выстиранной). Ее рука лежала у пса на загривке. Тот обернулся и взглянул на нее через плечо, прежде чем подбежать и поприветствовать своего товарища.

Натан шагнул к матери – неуверенно, словно надеясь обнять так же, как обнимались двое псов, но ее лицо было суровым, губы плотно сжаты, и она не выказала никакой радости при виде него. Она поглядела ему в лицо, потом обвела взглядом Дашини, Присси, Гэма, словно они были фигурами на шахматной доске, деревянными и лишенными человеческих черт.

– Натан, – сказал ему Анаксимандр, закончив приветствовать Сириуса. – Времени почти нет. Море подступает. Даже с местью придется подождать… – Здесь он взглянул на Пэджа. – Мы должны поскорее добраться до Дворца и бежать из Мордью. Господин возвращается, и он не станет смотреть на твой мятеж сквозь пальцы. Пойдем, я покажу дорогу.