Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

После завтрака Беллоуз, выполняя свое обещание, провел Натана в детскую.

Как и столовая, она выходила в тот же коридор, что и его спальня, однако в этом конце проход становился заметно у´же, а потолок ниже. Сперва Натан решил, что это просто эффект освещения, ведь здесь не было окон, в то время как в столовой их было множество, так что они заполняли всю комнату дневным светом. В темноте все кажется более тесным, более неуютным, более угрожающим, а светильники, пытавшиеся восполнить промах архитектора, сэкономившего на оконном стекле, мигали слабым желтым светом и не давали достаточной яркости. Однако затем он увидел, что Беллоуз идет, согнувшись крючком и опустив нос к самому полу, вместо того чтобы, как обычно, гордо нести его перед собой. Вскорости кончик его носа уже почти касался носков туфель, которыми он шаркал по узкой ковровой дорожке, поскольку попытка идти, поднимая колени, привела бы его к удару по лицу.

– Видите, мастер Натан: если вы когда-либо сомневались в предусмотрительности Господина, сейчас ваши сомнения должны рассеяться! Насколько идеально Он обеспечил ваше удобство – даже в обустройстве этого коридора, приспособленного к росту ребенка! Я, человек взрослый, не могу проникнуть дальше, не опустившись на четвереньки, что было бы ниже моего достоинства. А посему вот вам ключ от двери, которая находится в конце. Не смущайтесь, если вам покажется, будто замок заело: нужно просто немного поворочать ключом и потянуть дверную ручку вверх. Комендант никак не может починить этот замок по причине своего роста и больных суставов.

Беллоуз вручил ему черный металлический ключ. Он был массивным с виду и весил соответствующе; казалось, таким ключом должны открываться ворота на кладбище или в какой-нибудь музей. Натан взял его.

– Дверь дальше по коридору. Беллоуз останется тут в одиночестве.

Натан двинулся дальше. Через несколько шагов он оглянулся: в этом тесном пространстве Беллоуз напоминал краба, скорчившегося на дне корзины.

Когда волосы начали касаться потолка, Натан наконец подошел к двери, которая оказалась не менее грандиозной, чем ключ, – темная деревянная панель, окованная проклепанными полосами черного металла.

Дверь не открывалась.

– Пошевелите ключом! – донесся голос Беллоуза из гулкой глубины коридора. – И одновременно приподнимите дверь за ручку!

Когда дверь открылась, за ней был сплошной свет.

Глазам Натана потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть. Когда это наконец произошло, он увидел перед собой комнату в форме восьмиугольника. Только в двух стенах не было окон: вместо них были двери. Та, в которую он вошел, и другая, напротив. Окна были высокими, просторными и сделанными из цветного стекла, через которое лился яркий свет. Каждое представляло собой картинку на какой-либо сказочный сюжет (это было очевидно), и в каждом сюжете присутствовал маленький мальчик. Тут он сражался с драконом, там держал в руке драгоценный камень, и все это сияло и отсверкивало во всех направлениях.

Комната была полна различных предметов. Разумеется, здесь были мебель и книжные полки, но также имелись стеллажи и шкафчики, заваленные всякой всячиной – манекенами и коробками, миниатюрами и шкатулками, игрушками и настольными играми; все было сделано с исключительным изяществом.

Под его ногами был ковер с изображением того же мальчика, что и на окнах, – теперь он был одет как принц или, возможно, король, с золотой короной и в пурпурном облачении. На его груди висел медальон, точь-в-точь такой же, как у Натана.

В комнате пахло воском и уксусом, словно здесь только что отполировали все деревянные поверхности и помыли стекла.

– Я позову вас к вечерней трапезе! – крикнул ему Беллоуз из коридора.

Натан кивнул, и Беллоуз двинулся обратно. Натан прикрыл дверь.

Она закрылась со щелчком.

Все, на что только ни падал взгляд Натана, было для него новым и восхитительным – сделанная из войлока голова лошади с пуговичными глазами, водруженная на полосатую палку, с гривой из мягких каштановых волос опиралась на шкафчик, в котором за стеклом находились разнообразные жуки и бабочки, наколотые на булавки, каждая со своим ярлыком, тщательно выписанным каллиграфическим почерком; на шкафчике лежала расчерченная на квадраты доска и игральные фигурки, а рядом сияла серебряная карета с дверцами, которые открывались, и колесами, которые вращались с замечательно четким тихим стрекотом и могли ускоряться или замедляться, в зависимости от того, быстро или медленно ты их крутил; внутри кареты сидели крошечные фигурки мужчины и женщины, выполненные в мельчайших деталях, вплоть до пряжек на его туфлях и складок на ее нижней юбке. Когда Натан толкнул карету вдоль ковра, она покатилась по полированным направляющим, остановившись у ног рыцарского доспеха – детского размера, из потускневшей стали, с заляпанными грязью стопами и икрами и застрявшей в шпорах землей, вооруженного секирой с деревянной рукояткой, такой гладкой, что Натан не смог ощутить шероховатость, даже проведя по ней кончиком пальца. Кожаная стропа идеально обхватила его запястье, а лезвие оказалось таким острым, что, когда он рассек им воздух, послышался звук, как от рвущегося шелка. Позади забрала, в глубине доспеха, была темнота – в точности той же величины и формы, что и сам Натан, словно доспехи были сделаны специально для него.

На столике рядом с доспехом расположился фарфоровый зверинец – незнакомые ему животные, по паре каждого вида, и рядом с ними корабль, внутрь которого их следовало поместить; места, где они должны были стоять, были отмечены на палубе контурами их следов. Это была одновременно игрушка и пазл: оказавшись на корабле, животные примыкали друг к другу так тесно, что их разделяло не больше толщины волоса. Если один оказывался не на месте, то всех приходилось вытаскивать обратно, чтобы начать сначала, но, как ни странно, удовольствие от этого не становилось меньше: гладкие фигурки так приятно лежали в руке, были такими прохладными и изящными, настолько тонко и совершенно сработанными, что он был бы готов повторять это снова и снова, если бы другие чудеса, не менее изумительные, не притягивали к себе его внимание. Здесь была заводная машинка, переносившая шарики на верхушку наклонной поверхности, по которой они затем катились вниз – лишь для того, чтобы механизм вновь поднял их, через серию последовательных перемещений, обратно на горку, причем их траектории можно было изменять, дергая и поворачивая крошечные рычажки; в одном месте можно было подбирать более крупные шарики, в другом – более мелкие, и каждый из них следовало разместить рядом с шариками того же размера или цвета в специальных отделениях, из которых их можно было потом брать для нового путешествия. Переливаясь всеми цветами радуги, они катались кругами по разнообразным маршрутам; и это захватило его настолько, что Натан не понимал, как он мог обращать внимание на что-либо другое. Однако затем он обнаружил мушкет, из которого можно было стрелять по мишени бумажными пульками, и лук, сделанный из кости, стрелявший заостренными перьями, и крошечную театральную сцену, на которой можно было размещать фигурки актеров…

Натан моргнул. Он набрал полную грудь воздуха, словно пытаясь привести себя в чувство, взял в ладонь висевший на груди медальон, ощутил его тепло.

А ведь в комнате была и другая дверь… Она была закрыта на засов, к которому не требовался ключ.

Натан отодвинул засов и толкнул дверь. Петли были хорошо смазаны, и она отворилась беззвучно. По ту сторону была трава и огромное голубое небо – цвета были первым, что увидел Натан: зелень и безупречную голубизну.

Он переступил порог – и под подошвами его шлепанцев оказалась густая трава; стебли торчали с боков, мокрые от росы. Натан снял шлепанцы и оставил их у двери, чувствуя, как прохлада забирается между пальцами ног. Небо окружало его – лишь когда он повернулся обратно, простор оказался нарушен стенами башни за его спиной, решетками окон. Однако впереди небо было повсюду.

Что это, сон? Почему-то это казалось сном.

Но даже если это был сон, Натан прошел немного вперед, и сон не закончился.

Некоторые сны становятся беспокойными в тот момент, когда ты осознаешь, что спишь. Однако трава и небо никуда не девались, и их окаймляла стена, зубчатая, словно укрепления замка. Она находилась шагах в пятидесяти от двери – прочная, по меньшей мере в фут толщиной, сделанная из крепкого камня, шероховатого на ощупь.

По ту сторону стены, далеко внизу, располагался город – к нему спускались завитки Стеклянной дороги, пронизывая его, словно спираль раковины улитки, вплоть до самой Морской стены. Медальон на шее слегка закачался, вычерчивая точно такую же спираль.

Море накидывалось на Морскую стену, боролось с ней, стремилось сделать все плоским, привести мир к его изначальному состоянию, плоскому и нетронутому человеком, однако отсюда, сверху, кипение валов казалось не более чем детскими капризами: так много гнева и усилий, и все впустую! Натан находился настолько выше всего этого, что не слышал даже грохота волн – его уносило незаметным ветерком.

Далеко внизу находились трущобы, Торговый конец. Далеко внизу были Поставщик и Гэм, мать, Присси, Сириус с Анаксимандром. Далеко внизу была мертвожизнь и Живая Грязь. Призраки… Но он был так высоко над ними!

В оставленной им комнате имелся телескоп – Натан нашел его в ящике с картами, рядом с коробкой спичек, которые, будучи зажжены, горели разноцветными огнями, и воздушным змеем величиной с ладонь. Он мог бы взять этот телескоп, если б пожелал, и навести на клетку с алифоньерами в Зоологическом парке. Он мог бы увидеть в него все, что угодно. Однако…

Медальон в его ладони был теплым и успокаивающим.

Когда Натан повернул обратно, перед ним вновь оказалась башня, похожая на угловую башенку замка из старинной истории, с крутой островерхой крышей, окруженная со всех сторон травой и примыкающая к стене, так что вся конструкция составляла восьмиугольный садик.

Однако здесь была не только трава – также имелись и деревья. Фруктовые с низко нависшими ветвями, усыпанные вишнями, яблоками и грушами, которые можно было есть, и высокие дубы, на которые можно было взбираться; с одной ветки свисала веревка с привязанным на конце суком, куда можно было сесть и где можно было раскачиваться, вместо травы под этим местом была вытоптанная площадка, высохшая на солнце и пыльная. Рядом с небольшим прудиком стояла плакучая ива, дававшая тень. В прудике плавали толстые карпы – белые, черные, в золотую и серебряную крапинку. Когда Натан подошел, карпы высунулись из воды, беззвучно шевеля ртами, словно хотели ему что-то сказать. Они плыли за ним, разглядывая его, пока могли, потом снова ныряли, но лишь для того, чтобы опять показаться над поверхностью, вдоволь насытившись водой.

С одной стороны сада был вкопан деревянный столб с зарубками от бесчисленных ударов мечей и секир; возле него располагалась мишень для стрельбы с торчавшими из нее стрелами, на которую был повешен лук – как раз по его руке.

Еще здесь был фонтан и рядом с ним – скамейка. Натан набрал пригоршню вишен, помыл их в фонтане, сел и принялся есть, выплевывая косточки по длинной ленивой дуге, так что они падали в густую траву и исчезали в ней.

Почему бы не попробовать надеть доспехи?

Почему бы не взять секиру и не поиграть? Не порубить ею столб?

Он сел и принялся возить во рту вишневую косточку, прижав ее языком к задней стенке зубов. Она слегка постукивала о зубы – это не столько было слышно ушами, сколько ощущалось костью челюсти. Какое-то время Натан занимался этим, не двигаясь с места и держа руку на груди.

В конце концов он выплюнул последнюю косточку, подбежал к двери и вернулся, неся доспехи. Он разложил их на траве перед собой, вытащил стойку и разобрал доспехи на части, так что каждая лежала отдельно – шлем, горжет, оплечье, нагрудник и далее, вплоть до поножей и сабатонов. Выложенные таким образом, они заняли больше места, чем занял бы он, вытянувшись рядом во весь рост.

Надеть их оказалось труднее, чем представлялось. Натан обнаружил, что, если сразу же надеть шлем, забрало постоянно падает на глаза, а если сперва обуться в сабатоны, то поверх них уже не натянуть поножи – но все это тоже было частью игры, все это завязывание и развязывание кожаных ремешков и застегивание и расстегивание пряжек у каждого предмета по очереди. В какой-то момент ему подумалось, что можно было бы снять медальон, чтобы было проще надевать нагрудник, но Натан этого не сделал. Он перекинул медальон назад, так, что теперь тот свисал на спину.

Когда доспехи наконец оказались на нем и на траве осталось лишь несколько непристегнутых частей, он попробовал повернуться в одну и другую стороны, посгибать руки и ноги, пробежал несколько шагов – все работало великолепно. Натан сам не знал почему, но каким-то образом чувствовал, что доспехи сидят на нем как надо. Он взял секиру и побежал к деревянному столбу, и когда секира ударила по дереву, доспехи лязгнули в такт, и удар отдался в колени и локти так же, как прежде вишневая косточка стучала о зубы.

Ему понравилось.

А теперь почему бы не снять с себя доспехи и не поглядеть в небо?

Почему бы не расслабиться?

Когда он снял доспехи, голубой цвет неба уже начинал темнеть, и обрывки высоких облаков заполняли его рябью, словно следы, оставляемые волнами на песке.

Ветерок принес голос Беллоуза, звавшего его к ужину.

После ужина Беллоуз взял Натана за руку и повел в новое место. Натан шел за ним, не задавая вопросов. Сколько он уже здесь? Неужели всего один день? Казалось, прошла целая вечность… Может, действительно вечность? Где он был до этого? Детская… завтрак… постель…

Беллоуз что-то говорил, а значит, его нужно было слушать.

– Образование должно быть для мальчика, как вода для рыбы, Господин говорил это неоднократно. Мальчик должен окружить себя им со всех сторон, чтобы оно его поддерживало и питало и предоставляло среду для его существования. Без образования ребенок барахтается на берегу и в конечном счете гибнет – что вы, весьма вероятно, можете подтвердить на основании личного опыта. Сам я так давно пользуюсь преимуществами данного мне Господином образования, Его мудрости и Его щедрости, что даже не смог бы припомнить, на что может быть похоже отсутствие всех этих вещей; но мне кажется, что, если бы я лишился одной из них даже на день, это было бы просто ужасно! Мне больно думать о том, как вы – и другие мужские дети, подобные вам, – скитаетесь по миру без цели, без опоры, лишенные своей стихии, трепыхаясь и хватая ртом воздух!

Беллоуз вытащил носовой платок – тот самый, огромный, белый, размером со скатерть, который Натан где-то видел прежде, но не мог припомнить где, – и промокнул им уголки носа там, где тот скрывался под шляпой, а также, возможно, глаза, если они у него вообще имелись. Он заговорил снова лишь после того, как привел себя в чувство и разгладил лацканы своего сюртука:

– Ну, как бы там ни было, не будем погружаться в прошлое! Сегодня мы познакомим рыбу с водой и позволим ей немного поплавать. Я буду руководить и одновременно следовать – и кто знает, куда мы с вами приплывем! Не так ли, мой мальчик?

Натан пошел за Беллоузом, след в след, вот только шаг у Беллоуза был значительно шире, чем у него, так что Натану приходилось прыгать, чтобы покрыть недостающее расстояние. Он так и не придумал, что ответить, и Беллоуз, заполняя наступившую в разговоре паузу, принялся описывать людей, изображенных на картинах, мимо которых они проходили, и места на обрамленных рамами картах. Он давал краткие жизнеописания художников, которые изобразили все эти цветы и вазы, связки кроликов, подвешенные за задние лапы, и тушки подстреленных уток с остекленелыми глазами. Коридор тянулся бесконечно; было трудно поверить, что проход такой длины может поместиться внутри одного здания или что в Мордью может найтись достаточно художников, чтобы нарисовать все картины, украшавшие его стены.

Когда коридор все же закончился, они прошли под белой оштукатуренной аркой и оказались в сводчатом зале. Его крыша представляла собой стеклянный купол, по которому барабанил дождь. Вода стекала сплошными полотнищами, просвечивая насквозь, так что на стены, словно призраки волн, ложились прозрачные тени.

Библиотека напоминала ту, что была в Гэмовой берлоге, вот только Натан теперь не мог припомнить, как она выглядела. Здесь книги были расположены таким образом, чтобы совпадать по цвету и высоте: на каждой полке стояли книги определенного типа – по десять, двадцать, пятьдесят в ряду. Полок было так много, и они поднимались вдоль стен на такую высоту, что незначительных арифметических познаний Натана было недостаточно, чтобы их пересчитать. Впрочем, он внезапно ощутил необходимость сделать такую попытку. Скажем, по пятьдесят книжек на полку, пятьдесят полок… Сколько получится?

В комнате пахло кожей и перестоявшими пряностями, на корне языка ощущался вкус пыли, в глазах – сухость.

Беллоуз прошагал к небольшой кафедре, на которой уже лежала раскрытая книга с заложенной между страницами красной лентой. Он встал, склонившись над книгой, и жестом пригласил Натана садиться.

– Я слышал, Натан, что вы не умеете читать. Это действительно так?

Натан опустил взгляд на парту, за которой стоял единственный стул. На столешнице были вырезаны и нацарапаны чернилами примитивные изображения – виселицы, драконы, кошка (вид сзади). Кое-где попадались и буквы. Натан понимал, что это такое, но стоящее за этим значение было ему недоступно. Нет, он не умел читать.

– Ваша голова склоняется от стыда? – спросил Беллоуз негромко и участливо. – Дорогой мой мальчик, в невежестве нет ничего постыдного. Невежество – не что иное, как замечательная возможность, чудесная пустота, предшествующая восторгам обучения и знания! Не пытайтесь спрятать свое невежество – напротив, вынесите его на свет! Принесите его ко мне, как принесли бы пустой сосуд, желая его наполнить. В этой комнате, среди этих книг, вы обнаружите неиссякаемый источник познаний. От вас требуется всего лишь выразить свою жажду – и они будут вам даны! Подставьте свою пустую чашу, свой пересохший бокал, свою треснутую тарелку – и Господин наполнит каждую из этих посудин до края и даже с избытком!

Беллоуз жестом показал, что он должен выйти из-за парты, и вновь Натан сделал то, что ему было приказано. Подскочив к нему, Беллоуз приобнял его за плечи и чуть не насильно повел вдоль рядов полок.

– На этих полках содержится мудрость веков, собранная и сохраненная Господином, которая, если бы мы только могли вместить в себя ее всю, позволила бы нам знать все те вещи, что были известны великим мудрецам прошлого. Только вообразите! Если бы мы только могли пропустить сквозь себя их слова, понять и сохранить их смысл, разве не стали бы мы тогда столь же великими?

Беллоуз указал на несколько полок, преимущественно заставленных книгами в коричневых переплетах, за несколькими исключениями:

– Вот здесь мы найдем философию – область знаний, которая исследует мысли так, как если бы они были абстрактными вещами, после чего, упростив их и приведя к сжатой форме, раскрывает законы, управляющие нашим мышлением. Здесь находится химия, занимающаяся тем же самым, но только с вещами внешнего мира, так что мы можем наблюдать, как каждое вещество сочетается с другими, составляя в результате знакомые нам объекты. Здесь – юриспруденция, которая дает определения надлежащему и ненадлежащему поведению; а здесь – история, где записаны деяния людей прошлого. Далее идет литература, за ней политика, и наконец мы подходим к самому небольшому, но далеко не незначительному разделу нашей библиотеки – магии!

Книг, на которые Беллоуз указывал Натану, действительно было немного, однако их важность подчеркивал сам шкаф, в котором они были размещены: застекленный, с украшениями в виде декоративных цветов и птиц. Внутри находилось всего с дюжину книг, и вместо того чтобы стоять ровно, словно солдаты, выпрямившиеся на параде, каждая из них возлежала на отдельной пухлой шелковой подушечке. Книги разделяло расстояние в ладонь шириной.

– Этот шкаф заперт, – пояснил Беллоуз.

– Но здесь нет замочной скважины, – заметил Натан.

– Совершенно верно, и ключа тоже нет. Его запер Господин, и установленный Им Закон запрещает доступ к книгам для всех, кроме Него и Его доверенных лиц.

После этого, о чем бы и с каким бы энтузиазмом ни говорил Беллоуз, внимание Натана постоянно возвращалось к запертому шкафу. Служитель пытался его отвлечь: он перемещался в противоположный конец комнаты, с неподдельным восторгом и бурной жестикуляцией выражал свою любовь к вычислениям, открывал толстые тома и указывал на отдельные пассажи похожим на сучок пальцем; однако рано или поздно взгляд Натана обращался на раздел магии, словно почтовый голубь, возвращающийся на свой насест. Что они могут, эти книги? Кто их написал? И зачем? В отличие от остальных книг, которые, кажется, были не прочь хранить свои секреты до тех пор, пока Беллоуз их не раскроет, эти прямо-таки умоляли о том, чтобы их поняли.

Беллоуз щелкнул пальцами, приступая к новой теме, и Натан постарался сосредоточиться.