Текст книги "Современная зарубежная фантастика-6. Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Джон Скальци

Когда Натан наконец вернулся в свою комнату, в ней было темно, занавески были задернуты, а лампа зажжена. Казалось, он отсутствовал так долго, что все здесь вновь стало незнакомым. Он набрал ванну, соскреб с кожи остатки книжной пыли и пота после игр, наложил на руку мазь (рука уже почти полностью вернулась к своему прежнему состоянию) и надел ночную сорочку.

Уже подходя к кровати и не желая ничего, кроме как немедленно погрузиться в сон, он вдруг заметил зеркало, которое повесил утром старик Комендант. Что там говорил Господин – в нем можно увидеть своих друзей? Никакой спешки не было, но Натан взобрался на кровать, вытащил медальон так, чтобы тот висел поверх сорочки, а не внутри, и поглядел в зеркало.

Сперва он увидел самого себя: чище и опрятнее, чем предполагал, но это был несомненно он. Затем его облик постепенно растаял, и внутри рамы стали возникать другие образы – застывшие картины, наподобие тех связок кроликов и портретов, что висели в коридоре. Они являлись одна за другой, достаточно медленно, чтобы можно было рассмотреть каждую деталь, но сменяя друг друга с такой частотой, что возникало ощущение движения.

Перед ним появилась Присси. Они с Гэмом что-то искали в канализации. Лицо Присси крупным планом: глаза – печальные. Ее ноги – по колени в нечистотах, платье волочится следом; грязь пачкает платье, но Присси не замечает. Потом Гэм, склонившийся над чем-то, что застряло в желобе. Снова лицо Присси: ладони прикрывают рот. Поверх Гэмова плеча – труп, распухший и синий, затем череп с обгрызенным до кости лицом.

Натан отвернулся, взялся за медальон. Но не залез под одеяло, а снова повернулся к зеркалу.

Он увидел свою мать – она была одна, сидела, глядя в огонь. Затем пошли образы ее мыслей – о Натане, о его отце; затем снова появилась она, глядящая через плечо; затем спина мужчины, рука в кармане, монета.

Натан обнаружил, что изо всех сил стискивает медальон.

В дверь постучали. Натан спрыгнул с постели, оторвав взгляд от зеркала с таким ощущением, будто занимался чем-то запретным. Дверь приоткрылась, и в щелку проник нос Беллоуза.

– Возможно, теплое молоко поможет вам уснуть, мастер Натан?

Беллоуз втиснулся в комнату вслед за своими словами. В руках у него был поднос с дымящейся кружкой посередине.

Натан кивнул, вновь забрался на кровать и натянул на себя одеяло. Беллоуз поставил поднос на столик возле кровати.

– Благодарю вас, мистер Беллоуз, – сказал Натан.

– Пожалуйста, – отозвался тот. – Беллоуз всегда рад помочь. Сладких сновидений.

На протяжении следующих дней Беллоуз устраивал Натану подробные экскурсии по всем книгам в библиотеке, каждый раз обходя раздел магии, но никогда не игнорируя его, используя его очарование, чтобы оттенить сухость других предметов. Одна книга в особенности притягивала взгляд Натана: она была бутылочно-зеленого цвета и воздух над ней словно бы струился.

Беллоуз никогда не читал ему книги из этого раздела. Он брал с полки том за томом, открывал их на задней странице, выбирал из приведенного там списка нужную тему, затем пролистывал книгу к началу. Он читал о движении воды вокруг мира и о том, как солнце заставляет падать дождь. Он читал о первых людях (людях древности, которые отравили землю) и о том, как Бог вернулся, чтобы их наказать. Он читал о крошечных сферах, из которых состоит все в мире, и о том, как эти сферы можно побудить сочетаться друг с другом и таким образом создавать новые вещи. Когда слов оказывалось недостаточно, он наклонялся к Натану и показывал ему цепочки цифр и диаграммы, поясняющие формы объектов и их движения.

Натан слушал его без выражения, поигрывая медальоном и безучастно глядя на то, что ему показывали. Он поддергивал рукава рубашки и покусывал губы, пока Беллоуз возбужденно разглагольствовал о том или ином предмете и воздевал руки, изображая состояние восторга, какого предположительно должен был достигать любой интеллигентный человек при одном созерцании всех чудес, содержавшихся в этих трактатах. Почтительно понизив голос, он раскрывал перед Натаном знания настолько могущественные, что, по его словам, некогда они были доступны лишь королям и священнослужителям. Натан все слышал и кое-что даже понимал, но по большей части речи Беллоуза были для него все равно что грохот волн, бьющихся в Морскую стену, – бессмысленный шелест и только, какая бы сила за ним ни стояла.

Это не проходило незамеченным для Беллоуза. Если Натан до крови прикусывал губу или принимался хрустеть костяшками пальцев, когда перед ним раскрывались предметы, очевидно, имевшие большое значение, но смысла которых он не улавливал, Беллоуз обращался к более легким темам, принимаясь рассказывать об одежде и обычаях людей, живших давным-давно и поступавших не так, как принято теперь, или о различных чудесах прошлого, ныне обратившихся в пыль, и о глупости их создателей, веривших, что нечто незыблемое может быть создано на столь зыбком основании, как их собственные намерения и усилия.

Однако по прошествии недели, когда на библиотечных столах скопились стопки наполовину прочитанных книг, просветительский пыл Беллоуза несколько поостыл, и он начал уделять все больше и больше времени проверке Натановых знаний. Он задавал ему вопрос за вопросом, и раз заразом тон его голоса сперва выдавал изумление от невежества мальчика, а затем становился делано нейтральным. Беллоуз приходил за ним все позже, чтобы Натан мог подольше понежиться в кровати и подольше оставаться в детской или в саду. Здесь Натану было и веселее, и интереснее – всегда находилось что-то, на что он прежде не обращал внимания, или какое-нибудь новое применение для уже знакомой вещи.

По вечерам Натан возвращался в свою комнату и принимал ванну. Первые несколько дней он наносил мазь, но очень скоро ему стало лучше, и он перестал это делать. В любом случае после ванны он вытирался, надевал ночную сорочку и принимался смотреть в зеркало. Однажды оно показало ему костер, возле которого стояли Присси с Гэмом и еще какие-то люди, которых он не узнал. Наверху кучи лежали два тела, завернутые в длинные полосы ткани; их лизали языки пламени. Присси взяла перо огненной птицы и бросила в огонь. Падающее перо… Красная вспышка… Белый дым, стелющийся по ветру…

В другой вечер он увидел Гэма и Присси в штаб-квартире клуба. На столе – нетронутая пища, неоткупоренные бутылки. Присси, поворачивающаяся, чтобы уйти… Сириус, нетерпеливо кружащий по комнате… Вот он завыл, потом лег на пол и накрыл голову лапами…

В последний раз Натану показали «Афанасийский Храм». Раннее утро; в занавешенном окне отражаются рассветные лучи. Вот занавеска отдернулась… Присси, с вычерненными глазами, плачущая… В другом окне – в клетке – незнакомая девочка в голубом платье, с перьями в волосах. «Я здесь, – кажется, говорила она. – Я здесь…»

На следующий день старик Комендант – Натан уже знал, что это он, – пришел и унес зеркало.

После этого у Натана не осталось ничего, кроме уроков и трапез, а также – все в большем количестве – игр.

Как-то утром, когда Натан в сотый раз пытался угадать, какую именно пьесу должен разыгрывать кукольный театр (фигурки и декорации выглядели недоделанными, серыми и аморфными), Беллоуз прервал его занятия раньше обычного, позвав из коридора. Натан подошел к двери, не ожидая ничего особенного, кроме, может быть, более раннего возобновления уроков, но Беллоуз, как оказалось, пришел с подарком.

– Итак, молодой человек, – провозгласил он, – Господин предоставил вам все возможности, чтобы учиться, и вы выразили соответствующее желание. Вы показали себя усердным учеником, однако до сих пор так и не поняли того, что Господин пытается вам внушить. Ваша безграмотность, боюсь, выступает в роли болезни, препятствующей вашему развитию. Господин относится к подобным вещам чрезвычайно серьезно, но в данном случае я, охваченный неуместной гордыней, надеялся излечить вас, избавив Господина от необходимости тратить усилия Самому. Тем не менее создается впечатление, что я не могу ничего для вас сделать: моих умений не хватает для выполнения такой задачи. Поэтому – и это было сделано лишь после серьезнейших размышлений – я пришел с этим вопросом к Господину и поделился с ним своими сомнениями. Как и можно было ожидать, Он смог предложить подходящее решение. Он настолько велик и мудр, что проблемы, кажущиеся мне неразрешимыми, требуют от Него лишь минутного внимания. Порой можно подумать, будто поступать верным образом – Его рефлекс, словно Ему необходим лишь должный импульс, чтобы предоставить ответ на все вопросы!

Во время своей речи Беллоуз держал принесенный подарок самыми кончиками пальцев, слегка поворачивая его то в одну сторону, то в другую. Подарок был упакован в коричневую бумагу и перевязан красной ленточкой, завязанной бантиком, однако, если бы Натана попросили угадать, что это такое, он сказал бы, что это книга.

– Господин попросил меня передать это вам, но на определенных условиях. Я не могу отдать вам подарок, пока вы не согласитесь на эти условия, и если впоследствии вы нарушите любое из данных обещаний, последствия будут самыми серьезными. Впрочем, есть ли необходимость говорить о последствиях нарушенных обещаний здесь, в этом месте? Кому может прийти желание предать доверие, возложенное на него Господином? Никому! Конечно же, мы все готовы считать выполнение взятых на себя обязательств руководящим мотивом нашей жизни – настолько щедро Господин осыпает нас Своими дарами!

Беллоуз почти уже собрался отдать ему сверток, однако в последний момент снова убрал руку. На этот раз Натан смог разглядеть подарок поближе. Это несомненно была книга – ее корешок и твердые края переплета выступали сквозь коричневую бумагу. В том месте, где ленточка огибала угол, виднелось небольшое углубление, указывавшее на расстояние между твердой обложкой и страницами.

– Условий, которые я упомянул, три. Во-первых, вы откроете подарок, только когда будете один. Во-вторых, вы можете его открыть только в промежутке между снами. И в-третьих, вы не должны спрашивать о заголовке.

– Спрашивать о заголовке? – переспросил Натан. – В промежутке между снами? Я не понимаю…

– Это очевидно. Ничего страшного, со временем поймете. Однако согласны ли вы выполнять эти условия?

– Вы хотите, чтобы я согласился, не зная, на что соглашаюсь?

Беллоуз весь сжался, словно до его слуха донеслось что-то чрезвычайно ему неприятное – скрип мела по грифельной доске или кошачьи завывания.

– Неужели я настолько непонятно выразился? «Когда вы один» означает, что, кроме вас, в комнате никого нет. Под «промежутком между снами» подразумевается время между первым пробуждением в середине ночи (допустим, когда ваш сон закончился каким-либо потрясением и вы испуганно сели в постели или когда вас разбудил какой-нибудь звук) и последующим погружением в сон. Привычка и необходимость предписывают нам в таких случаях незамедлительно вернуться ко сну. Однако первобытный человек осознавал ценность таких ускользающих моментов, когда тяготы прошедшего дня уже позабыты и сон ограждает нас от рационального мира с обеих сторон; он оставался на час-другой в этом состоянии, созерцая сны наяву и размышляя об истинах мира и о стенах, которые мы воздвигаем, чтобы от них защититься. Вы можете открыть подарок только в такое время. И наконец, вы никогда не будете спрашивать о его заголовке.

– Почему? – спросил Натан, и его рука бессознательно потянулась к цепочке на шее.

– Вам обязательно знать? Казалось бы, вполне достаточно быть проинформированным о том, что такое условие имеется, и видеть, что оно не является обременительным? Или ваше самомнение позволяет вам полагать, будто вы должны – или хотя бы способны – понимать, почему вещи являются такими, каковы они есть? Несомненно, вы отдаете себе отчет, что это не так?

Натан перевел взгляд на подарок. Даже сквозь бумагу он мог видеть, что подарок обладает той же аурой, что и книги в запертом шкафу в библиотеке. Вокруг него как будто что-то поблескивало, искажая воздух, – не совсем свет, но словно бы невидимая линза оказывалась между подарком и глазом каждый раз, когда на него направлялось внимание.

Это была волшебная книга!

– Я согласен, – сказал Натан.

Не успели эти слова сорваться с его губ, как подарок оказался у него в руках, словно Беллоузу внезапно стало невтерпеж избавиться от него.

– Уроков сегодня не будет.

Подарок был тяжелым, словно брусок сырой глины, и так же, как глина, немного поддавался под пальцами – лишь самую малость, но он не был твердым, как камень.

– Помните о своих обещаниях!

Когда Натан поднял голову, чтобы ответить, Беллоуза уже не было рядом.

В этот день все его игры прерывались постоянными взглядами в сторону пакета; казалось почти невозможным хотя бы на время выбросить подарок из головы и сосредоточиться на чем-нибудь другом. И в детской, и в саду он притягивал к себе взгляд Натана, и тот лишь с большим трудом удерживался от того, чтобы не начать его теребить, не попытаться оторвать краешек упаковки в месте стыка или хотя бы отодвинуть бумагу, чтобы проверить, не видно ли чего-нибудь в щелочку между слоями. Лишь когда Натан зашел так далеко, что надорвал бумагу там, где в нее врезалась ленточка, он нашел в себе силы отложить подарок.

Он принялся следить за солнцем, дюйм за дюймом, с мучительной неторопливостью перемещавшимся по небосклону на заднем плане его игр: оно пряталось за ветвями, когда он влезал на дерево; висело над мишенью, когда он практиковался в стрельбе; поблескивало на полированной поверхности латных поножей… Если он не обращал внимания на солнце, время проходило немного быстрее, но далеко не так быстро, как должно было, по мнению Натана, если учесть, каких усилий ему стоило отвлечь свои мысли от свертка. Потом, как будто совсем внезапно, наступила темнота, и Беллоуз позвал его к вечерней трапезе.

Непростая задача – есть суп быстро и в то же время соблюдать правила этикета, и если бы Беллоуз орлиным оком не следил за его манерами, Натан полностью отказался бы от последнего ради первого, после чего скатерть гораздо больше напоминала бы поле боя, чем вышло в результате. По крайней мере он смог помыться и приготовиться ко сну с желаемой скоростью; но после того, как свеча была задута, растущее напряжение от присутствия подарка, лежавшего в ногах кровати, окончательно отогнало от него сон.

Он лежал, прижавшись щекой к прохладной ткани наволочки, неподвижный, как труп, крепко зажмурив глаза, но мозг позади его сомкнутых век оставался полностью деятельным, словно инстинкт требовал от него реакции на присутствие в комнате книги, невзирая на его стремление не обращать на нее внимания. Любая попытка игнорировать подарок лишь еще больше побуждала его к бодрствованию.

Через какое-то время Натан сел на кровати, дотянулся до пакета и положил его к себе на подушку. Он лег, положил голову рядом с пакетом, накрыл его рукой, как бы удерживая на месте, и снова закрыл глаза.

Из коридора доносился звук шагов: Комендант медленно шаркал по каким-то своим делам. Снаружи ветер набрасывался на стекла, так что они дребезжали в оконных рамах. Пружины кровати впивались ему в грудь и в живот.

Откуда-то слышалась песня – неторопливая, напевная, на высоких тонах. Натан не мог разобрать слов, но звучала она очень приятно и мелодично: веселая и шутливая, но в то же время похожая на колыбельную. Казалось, будто песня зовет его, приглашает прийти и присоединиться к веселью, где-то здесь неподалеку. Натан чувствовал, что ему очень этого хочется, однако простыни и одеяла лежали тяжелым грузом, подушка была мягкой, вокруг была темнота… Он чувствовал себя уставшим, но песня все не смолкала, и тогда он просто принялся слушать. Такая приятная, такая нежная, прямо тут, рядом, на подушке…

Он проснулся в темноте, словно по щелчку; подарок лежал у него на груди, рядом с медальоном, уставившись на него немигающим взглядом, как мог бы смотреть кот, если впустить его к себе в спальню. Глазам Натана, привыкшим к темноте за веками, хватало освещения в комнате, чтобы видеть. К тому же подарок и сам излучал нечто вроде света.

Теперь, когда момент настал, Натан чувствовал себя несколько неуверенно.

Он придвинулся к изголовью кровати, так что его плечи уперлись в стену, а подбородок прижался к горлу, и вытащил руки из-под одеяла. Сейчас, наверное, самый подходящий момент: он один, в промежутке между снами, и рядом нет никого, кого можно было бы спросить о заголовке.

В комнате было темно, ниоткуда не доносилось ни звука. Двигаясь как бы по собственной воле, его руки нащупали бант и развязали его. Лента соскользнула, но бумага осталась завернутой.

Натан сел прямее и потер заспанные глаза. Теперь, когда пакет лежал у него на коленях, он не мог понять, из-за чего так волновался. Он развернул бумагу.

Как он и ожидал, внутри была книга. Ничего чересчур необычного: переплет из мягкой телячьей кожи, с рисунком, выложенным резной костью и драгоценными камнями, на обложке и корешке. Рисунок изображал реку, перегороженную плотиной так, что она растекалась в небольшой водоем; ниже плотины поток пересекал переднюю часть обложки, переходил на корешок и дальше на заднюю часть, где превращался в корни белой березы. Телячья кожа была выделана очень тонко, но накладки были еще глаже. Натан провел кончиками пальцев по поверхности водоема, вдоль потока и дальше вверх, до ветвей дерева.

Открыв наконец книгу, Натан обнаружил, что страницы пусты. Он проверил каждую, отлистывая их пальцем по одной и разглаживая ладонью, прежде чем перейти к следующей. Ни слов, чтобы ломать над ними голову, ни картинок, чтобы разглядывать. Если Господин полагал, что это поможет ему научиться читать, то Натан не понимал, каким образом.

Тем не менее он по-прежнему чувствовал исходящую от книги магию, и теперь, когда книга была раскрыта, ощущение стало еще сильнее. Натан поднес книгу к лицу, на случай, если там что-то написано очень мелким шрифтом, но ничего не увидел…

Однако был запах – запах, напомнивший ему о прошлом. Необъяснимое ощущение набухло в горле комком, будто слезы. Натан никак не мог определить, что это за чувство, не мог его объяснить, понять его или дать ему имя, но это было что-то из далекого прошлого, из тех времен, когда он был счастлив… Сам не зная почему, он начал плакать. И это была не единственная катящаяся по щеке слеза, но бурные всхлипы, вырывавшиеся, казалось, из самого его нутра. Натан не заметил, как книга упала обратно ему на колени; он всхлипывал и не мог остановиться, рыдая над странным незнакомым запахом неведомо чего.

Посмотрев вниз, он увидел, что его слезы намочили верхнюю страницу: бумага была в темных пятнах. Он вытер глаза и уже собирался протереть рукавом пижамы книгу, когда одно из пятен внезапно двинулось в сторону. Оно переместилось к левому краю страницы; остальные последовали за ним, там они встретились и слились, образовав какой-то рисунок. Хотя Натан еще не узнавал то, что получилось, это было изображение семени конского каштана. Натан потрогал страницу, ожидая, что она будет влажной, но бумага была сухой. Потом под рисунком возникли два слова, написанные четким, разборчивым почерком. Их Натан тоже не понял. Он провел по буквам кончиками пальцев.

– Конский каштан, – произнесла книга.

Натан подскочил. Он даже не осознавал, насколько в комнате тихо, пока в ней не раздался голос.

– Что?!

– Это конский каштан, – повторила книга. Ее голос был звучным, но с шелестящим призвуком, напоминавшим сухие листья, как будто у нее пересохло в глотке. – Ты этого не помнишь, но твоя мать однажды дала тебе его, когда ты был еще младенцем, новорожденным. Это был большой коричневый плод. Ты его схватил и принялся сосать. Потом, когда ты подрос, ей пришлось отобрать его у тебя, после того как он начал помещаться тебе в рот.

– Но как?..

– Что – как? Как было получено это знание? Из слез можно узнать очень многое. Слезы маленьких детей имеют волшебные свойства – ты, наверное, слышал об этом. Или ты спрашиваешь, как получается, что ты слышишь мой голос? Но этот вопрос тебе следует задать Господину.

Натан закрыл книгу. Он держал ее перед собой, не зная, что делать дальше или что об этом думать; просто держал.

Когда он снова открыл ее, рисунка больше не было. Слова тоже исчезли; не было слышно и голоса.

– Ты еще там?

Он посидел, но не дождался ответа.

– Поговори со мной!

– Вот, так-то лучше, – немедленно отозвалась книга. – Ты спросил: «Ты еще там?» – но во мне нет никакого «ты». Я книга, и обращаться со мной нужно как с книгой. Разве ты говоришь книгам «ты»? Книги – это вещи. Так определил Господин, и так должно быть. О чем бы ты хотел услышать?

– Не знаю…

– Что ж, Господин желает, чтобы ты научился читать. Хочешь узнать, как это делается?

Натан зевнул – непроизвольно, но от души.

– Или ты предпочел бы вернуться ко сну? Под колыбельную, как в прошлый раз?

– Так это была ты?

– Во мне нет никакого «ты», – напомнила книга. – Однако это так: даже если закрыть мои страницы, звуки станут тише, но никогда не смолкнут полностью – до тех пор, пока Господин не покажет тебе, как заставить их умолкнуть.

– Понятно…

– Ничего тебе не понятно; но не переживай, ты еще молод. Господин желает, чтобы ты не забывал об условиях. Открывай эту книгу, только когда ты один и только посреди ночи. И, что важнее всего, никогда не спрашивай о ее названии. Если ты задашь этот вопрос, то получишь ответ, а если ты будешь знать ответ, это повлечет за собой последствия. Ты понимаешь?

– Да.

– Ну хорошо. Чем же мы займемся? Будем учиться читать? Или спать? Может быть, рассказать тебе историю?

Натан хотел ответить, но глаза у него слипались, мир темнел и расплывался по краям.

– Или, может быть, все это одновременно?

Голова Натана упала, вдруг оказавшись слишком тяжелой, чтобы шея могла ее удерживать, и тотчас же вскинулась вверх, когда он спохватился. Книга приняла это за кивок – ошибка, на какую способна только книга, не имеющая своего тела и, соответственно, воспоминаний о том, что такое усталость.

– В таком случае вот тебе история Соломона Пила, в стихах и вкратце, – начала книга, выговаривая слова медленно, почти выпевая, а составляющие эти слова буквы стали проявляться на странице – очень крупные, так что почти заполняли собой строку.

– Я знаю эту историю, – пробормотал Натан.

«Вот и хорошо, – молча написала книга. – Тебе будет проще заснуть, если ты увидишь знакомую историю».

– Соломон Пил поплакать любил, – начала книга. – Целует девчонок – ревет, как теленок. Получит по роже – хнычет тоже. Очень плакать любил малыш Соломон Пил…

Когда глаза Натана открывались (то есть примерно половину времени), произносимые книгой слова возникали на странице, еще крупнее, чем прежде, а под ними – нарисованный в несколько линий Соломон Пил, неопрятный паренек в шортах и путающейся в волосах кепке с козырьком, проделывал все то, о чем рассказывала книга.

– Поставщик его вез – парень вымок от слез! Разлился рекой, хоть ходи за водой. Господин его взял – тут-то он и пропал. Он вытащил нож… Натан?

Натан уже соскальзывал в сон, его веки стали такими тяжелыми, что под ними не было видно глаз.

– Ответь мне на один вопрос, – сказала книга.

Натан не отвечал. Его рот был открыт, он дышал глубоко и ровно.

– Ты хороший мальчик?

Книга немного помолчала.

– Видишь ли, Натан, ты должен быть хорошим мальчиком и делать то, что тебе говорят.

Натан уже спал. Во сне он кивнул; ему хотелось заверить книгу в том, что он хороший мальчик, но он не желал лгать. Поэтому он закрыл книгу и засунул ее под свою огромную, пухлую, как облако, подушку.