Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

К океану «Мураш», повинуясь указаниям Охотника, выплыл через левый, самый широкий рукав реки.

– Нам нужно выбраться на берег, – сказал Охотник и следовать вдоль него. Поселение гойтов не у самой реки, оно дальше.

– Далеко? – спросил Капитан.

– Не очень. Около семи километров, наверное. Там вроде как небольшая бухта, и в этой бухте они живут.

– Под водой?

– Корабль их под водой, но не очень глубоко. А на берегу, в лесу – несколько хижин. Склады, временное жилье и прочее.

– Корабль под водой, – вздохнул Оружейник. – Надо же. Прямо как у нас.

Бухта гойтов открылась во всей красе и сразу, как только они перевалили через длинный, поросший густым кустарником, отрог прибрежного холма. И даже не холма, а, наверное, почти горы. Образуя собой чуть ли не на три четверти замкнутый круг, бухта как раз и лежала между двумя, уходящими в океан отрогами этой горы. Словно блюдо с водой в руках великана.

Механик, лавируя между скальных выходов, спустился к самой кромке прибоя, и поехал на малой скорости в глубь бухты по узкой кромке плотного белого песка.

– Где-то здесь, – сказал Охотник.

– Понял, – Механик остановил «Мураш» в тени подступающих к самой воде деревьев. – Что дальше?

– Я думаю, – сказал Капитан, – что первым, чтобы избежать всяческих недоразумений, следует идти Охотнику. Гойты его знают.

– Я и сам так думаю, – блеснул зубами Охотник. – Разрешите идти?

– У тебя что, в наставниках потомки военных были? – поинтересовался Капитан. – Иди. Мы за тобой отсюда понаблюдаем.

– И, ежели что, прикроем, – добавил Оружейник.

– Я пошёл, – кивнул Охотник, и, открыв люк над головой, исчез.

Они сидели на дощатом полу в большой, искусно сплетённой из лиан и гибких ветвей кустарника, круглой хижине и разговаривали. Шестеро гойтов, люди и лируллийка Вишня (Умник остался снаружи с маловразумительным приказом смотреть в оба).

Сначала переводчиком был Охотник, но потом достаточно мощный для таких дел компьютер «Мураша» разобрался, что к чему, и беседа через переносной ретранслятор потекла быстрей.

Гойты несомненно являлись представителями гуманоидной расы.

Достаточно было одним взглядом окинуть их гибкие и стройные невысокие тела с двумя руками (по пять пальцев на каждой со слабым подобием перепонок между ними), двумя ногами и одной безволосой головой, на которой, опять же, имелось два больших кругловатых глаза, один нос и рот с вполне человеческими, разве что чуть более заострёнными, зубами, чтобы вполне в этом убедиться. И одеты они были вполне, с точки зрения людей, цивилизованно – в гладкие, матово отсвечивающие комбинезоны, чем-то напоминающие земные гидрокостюмы. А их способность дышать и жить под водой… так мало ли у кого какие способности! Древние земные йоги, как известно, надолго могли останавливать и запускать по собственному желанию сердце и вообще не дышать, что ж их теперь не считать за людей?

Разговор, как это и принято между всеми разумными расами, начался с личного знакомства и рассказа о том, кто здесь и откуда. Начали гойты, у которых было так принято, что хозяева первыми рассказывают о себе.

Выяснилось, что раса гойтов совсем недавно овладела принципом гиперперехода сквозь невообразимые пространства галактики и ничего не знает пока ни о Галактическом Сообществе, ни о Слепом Мешке. Точнее, они, гойты, которые сидят здесь, об этом уже знают. Но только лишь потому, что в Слепой Мешок попали сами, а о Галактическом Сообществе им рассказали люди, сородичи Охотника. Цивилизация же гойтов в целом – там, за пределами Слепого Мешка, на их родной планете и на немногих колониях, до сих пор может лишь предполагать, что она не одинока во вселенной. Поскольку ни разу не встречалась с представителями иного разума. Не считая, как уже упоминалось, присутствующих.

– Впрочем, – закончил свой недолгий рассказ высокий (относительно своих товарищей) гойт по имени Няса, чей ранг соответствовал рангу Капитана. – Мы здесь уже пять местных лет. За это время что-то могло измениться.

– Вряд ли, – сказал Капитан. – Мы, люди, входим в Галактическое Собщество. Входят туда и лируллийцы, прекрасная представительница которых находится среди нас. Мало того – лируллийцы являются одной из четырёх рас-основательниц Галактического Сообщества, а госпожа Вишня – чрезвычайный полномочный посол Лируллы на Земле и по роду службы знает практически обо всех известных разумных расах галактики. Во всяком случае о тех, кто сумел овладеть принципом гиперперехода – точно. Таких, кстати, не так уж и много. Раньше мы ничего не слышали о гойтах и теперь благодарим судьбу за то, что она дала людям и лируллийцам возможность обрести новых замечательных братьев по разуму.

И тут гойт Няса, а затем и остальные гойты весело рассмеялись. Во всяком случае те звуки, которые они издавали и мимику их лиц нельзя было истолковать никак иначе.

– Извините, – с явным трудом подавил смех Няса, блестящими круглыми глазами оглядывая несколько сбитый с толку экипаж «Пахаря» и внешне невозмутимых Охотника и Вишню. – Не смог удержаться. Вы, наверное, сами не заметили, но вы разговаривали со мной так, как в …э-э… плохих исторических романах более, как они считают, просвещённые и цивилизовпанные пришельцы говорят с менее цивилизованными аборигенами. Ещё раз прошу прощения.

Механик засмеялся.

– Ничего, – смутился Капитан, озадаченно почесал в затылке и улыбнулся. – Я действительно не заметил. Извините и вы меня, если так. А разве у вас тоже есть плохие исторические романы?

– А как же. У нас есть художественная литература. А раз есть литература, то, значит, есть и плохие романы. В том числе исторические.

– А кино у вас есть? – спросил Оружейник.

– Что такое кино?

Пришлось объяснить гойтам, что такое кино. Немедленно выяснилось, что подобный род искусства есть и у них. После обмена мнениями о литературе и кино присутствующие ощутили себя как-то раскованнее и свободней – всегда приятно найти нечто общее и одинаково любимое всеми.

– Хочу вас спросить как врач, – сказал Доктор, почувствовав, что наступил подходящий момент. – Подходит ли вам наша пища?

– Вполне, – ответил Няса. – Разве Охотник вам не говорил? Мы спокойно едим то же, что и люди. И наоборот.

– Хорошо, – кивнул Доктор. – А как насчёт напитков?

– Каких именно? – чуть улыбнулся Няса.

– Спиртосодержащих, – пошёл напрямик Капитан. – Вы употребляете хмельное? Оно вам не вредно?

– Разумеется. Мы умеем делать и пьём вино. И нечто вроде пива тоже. Известен нам с древних времён и спирт. А что?

– Э-э… дело в том, что у нас, людей, принято в знак дружбы и уважения… В общем, наш корабельный робот Умник готовит совершенно изумительный коктейль под названием «Милый Джон», и мы хотели бы вам предложить выпить за знакомство.

Все это Капитан выпалил одним духом, вытер пот со лба и выжидательно посмотрел на Нясу.

– С удовольствием, – сказал тот. – С удовольствием и одним условием.

– Каким? – насторожился Капитан.

– Вы тоже отведаете наш фирменный гойтский коктейль. Кстати, и время обеда как раз подошло.

– Условие принимается, – широко улыбнулся Капитан.

Эпизод шестой

Лекарство для мальчика Кости я достал.

Моего скверного английского, неистребимого репортёрского нахальства, мужского обаяния, а также известного количества американских денежных знаков вполне хватило, чтобы, познакомившись в ближайшей к фармацевтическому центру закусочной с хорошенькой лаборанткой, назначить ей свидание, а потом… В общем, это длинная и только мне интересная история. Не обошлось без применения Нуль-т и некоторых издержек морального характера, но достаточно сказать, что уже через двадцать часов после Машиного звонка я был в Москве с необходимым количеством ампул нужного препарата.

В Москве было три часа дня, за окном светило тёплое сентябрьское солнце, и меня, после всех приключений последних суток изрядно пошатывало. Но нужно было торопиться – отпущенное время сокращалось быстро, и я, хлебнув в качестве допинга, чудом оставшегося в доме коньяка, позвонил Маше.

Мы встретились у больницы: я, Маша и отец мальчика Кости, который приехал туда на чудовищных размеров джипе «Паджеро» чёрного цвета. Он вылез из него в сопровождении двух охранников, чем-то неуловимо напоминающих этот самый джип, в котором они только что сидели. Мы с Машей уже ждали у крыльца около пяти минут и, помнится, я удивился тому, что, вот, мы пришли вовремя, а он, отец, который, казалось бы, должен быть самой заинтересованной стороной, опаздывает.

– Я извиняюсь – пробки, – буркнул он, подходя к нам. – Меня зовут Михаил.

– Леонид, – представился я.

Руки Михаил не протянул. Стоял напротив, разглядывая меня некоторое время прозрачным внимательным взглядом.

И я от нечего делать тоже его разглядывал.

Был он чуть ли не на голову ниже меня, лет, наверное, около сорока, с изрядным ранним брюшком и глубокими залысинами на лбу. Его лицо тем не менее можно было бы назвать симпатичным, не будь оно столь одутловатым и нездорово бледным. Только вот глаза…. Светло-голубые и прозрачные – они словно липли к человеку, на которого были обращены и оставались холодными даже тогда, когда губы улыбались, образуя на тщательно выбритых щеках две совершенно милые, обычно не свойственные мужчинам, ямочки. Да, серьёзный мужик, кажется, подумал я тогда. Или умело хочет казаться таковым.

Впрочем, к тому времени я так устал, что мне было как-то уже совершенно всё равно, кто он такой, этот отец мальчика Кости по имени Михаил, почему он ходит с охраной, ездит на дорогущем и, на мой взгляд, совершенно нелепом джипе, не протягивает людям руки и разглядывает их такими, прямо скажем, неприятными глазами.

– Вы достали лекарство? – спросил наконец он.

– Да, – сказал я.

– Покажите.

Я вытащил из сумки две коробки с ампулами и протянул ему.

– Да, это оно, – сказал он, повертев их в руках. – Как вам это удалось – ведь его не было в Москве?!

Я пожал плечами и позволил себе чуть снисходительную улыбку (с моими-то теперешними способностями и не позволить!).

– Мне, вот, не удалось, – продолжал он. – А вам удалось… Дима!

– Я! – отозвался один их телохранителей.

– Бери это, – он отдал ему коробки, – и в припрыжку к врачу. Скажи, что от меня и что я скоро подойду. Пусть начинает. И скажи, что если теперь он… Ладно, ничего не говори. Я сам.

Совершенно безликий, но очень большой и квадратный Дима принял драгоценные коробки в руки-ковши и скрылся за стеклянными дверями больницы.

– Вот мне и хочется узнать, – снова обратился ко мне Михаил, проводив телохранителя взглядом. И улыбнулся. Губами и ямочками.

Н-да, подумал я, что-то пока даже благодарности не слыхать. Не говоря уже о видать. Однако. Может, он так испереживался за судьбу сына, что уже перестал адекватно воспринимать действительность? Впрочем, какого чёрта! Уж на обычное человеческое спасибо его соображалки должно было хватить в любом случае.

– Что именно? – осведомился я, доставая сигареты и закуривая.

– Как вам удалось достать то, что я достать не смог?

– Бывает, – сказал я. – Не берите в голову, Миша.

– Разве это главное? – теперь уже не выдержала Маша. – По-моему, главное, что мы смогли помочь Косте.

– Да, конечно, – он отвёл глаза в сторону. – Спасибо.

– Не за что, – усмехнулся я. Этот тип мне уже изрядно надоел, и мне хотелось поскорее забраться в постель. Желательно с Машей.

– Может быть, вам что-нибудь нужно? – спросил он. – Достаточно сказать. У меня большие возможности.

– Да нет, спасибо, – сказал я. – Единственное, что мне сейчас нужно – это с десяток часов здорового сна. Устал, знаете ли. Ну и, разумеется, желательно возмещение расходов. Это лекарство стоило мне денег. Знаете ли. Разумеется, если вы на данный момент стеснены в средствах, то…

И тут его лицо покраснело, а в глазах наконец-то блеснула хоть какая-то яркая эмоция. Не скажу, что положительная, но яркая. По-моему, мне удалось сбить с него спесь и тем самым унизить. О том, что это может быть опасным, я тогда не думал. Во-первых, как уже говорилось, я сильно устал, во-вторых, обладая теперешними способностями, чувствовал себя вполне и полностью защищённым от кого угодно (наивный!), а в третьих… я же спас жизнь его сыну! Разве нет?

– Я не стеснён в средствах, – быстро сказал он, выставив перед собой ладонь и тем самым прерывая мой монолог, который я уже собирался соответствующим образом развить. – И, разумеется, заплачу столько, сколько надо. Сколько, по-вашему, оно стоит?

– Ровно столько, во сколько оно мне обошлось. По тысяче восемьсот долларов за коробку.

Эта была именно та цена, о которой мне рассказала Дженни – девушка из лаборатории. Отпускная цена. В американских аптеках она возросла бы ещё процентов на пятьдесят. Но в том-то и дело, что в аптеках этого лекарства пока не было. Даже в американских. На самом деле лекарство досталось мне совершенно бесплатно (я его попросту украл), но не мог же я ему об этом сказать!

– И это всё? – спросил он удивлённо.

– На чужих несчастьях не наживаюсь, – пожал я плечами.

– Ну что ж… – Михаил полез во внутренний карман пиджака, достал оттуда пачку долларов сотенными банкнотами и отсчитал мне пять тысяч.

– Здесь слишком много, – сказал я, возвращая тысячу четыреста.

– Это за работу, – набычился он.

– Работа предполагает, что есть работодатель. А я ни к кому не нанимался.

Он машинально принял назад деньги, повертел их в руках и каким-то неловким жестом сунул их в карман. Его лицо опять покраснело.

– Ладно. Как хотите. Вы сейчас куда?

– Домой, – сказал я. – Спать.

– Может, подвезти? Мой шофёр вас отвезёт.

Было видно, что ему с большим трудом даётся обычный человеческий разговор.

– Спасибо, я привык к метро. Так быстрее. Пробки не мешают.

– Тогда до встречи.

– До свидания.

Мы с Машей вышли за ворота больницы и направились к ближайшей станции метро.

– Зря ты, наверное, так, – сказала Маша. – Он опасный человек. А с другой стороны мне понравилось, как ты с ним говорил. Я тобой даже гордилась. Богатые…. Воображают, что все можно купить за деньги.

– Не переживай, – сказал я. – Всё нормально. Разберёмся. Ты не занята сейчас?

– Нет.

– Поехали ко мне? Я соскучился.

– Поехали.

И мы поехали ко мне.

Так бывает. Кажется, устал настолько, что стоит прилечь и тут же провалишься в сон. Но вот ложишься и с ужасом замечаешь, что сон бежит от тебя, как чёрт от ладана, мысли и образы носятся по кругу в измученном воспалённом мозгу, и желанный покой не только не приходит, но и присниться не может, потому что присниться ему тебе негде.

В таких случаях нет лучшего средства, чем любимая женщина рядом.

Она одарит нежностью и заботой, остудит и растворит в себе злое напряжение твоих раскалённых нервов, утихомирит судорожную нездоровую силу, прошепчет на ухо с десяток волшебных слов любви и благодарности и тихо уснёт у тебя на плече, щекоча разметавшимися волосами твою щеку. И ты, глядя на её чудное прекрасное и такое беззащитное лицо, сам не заметишь, как тоже вслед за ней скользнёшь в долгожданный и глубокий сон.

Я проснулся от звяканья посуды на кухне, солнечного луча на подушке и Машиного голоса.[17]17
  Стихотворение Роберта Бёрнса (вольный перевод Эдуарда Багрицкого)


[Закрыть]

 
– И я была девушкой юной,
Сама не припомню когда;
Я дочь молодого драгуна.
И этим родством я горда.
Трубили горнисты беспечно,
И лошади строились в ряд,
И мне полюбился, конечно, конечно,
С барсучьим султаном солдат!
 

Так пела Маша, и я впервые слышал эту песню.

– А вот и завтрак в постель! – воскликнула моя любовь, появляясь на пороге комнаты с подносом в руках… Одета она была в мою рубашку, которая лишь до известной степени прикрывала её соблазнительнейшие бедра.

– Нет уж, – разглядев мои намерения, засмеялась Маша. – Сначала завтрак и душ, а потом уже всё остальное. Кстати, у меня сегодня выходной.

– И это замечательно! – одобрил я, откусывая от бутерброда с сыром. – Что за песня? Никогда раньше не слышал. Хорошая.

– Я всегда говорила, что журналюги, а в особенности репортёры, самая невежественная часть из всего хоть как-то гуманитарно образованного населения нашей страны. – сказала Маша. – Тундра, одним словом. Неучи.

Я усмехнулся, сделал глоток кофе и сказал:

– Журналисту не нужно быть образованным. Тем более репортёру. Бойкого пера, нахальства и стремления любой ценой получить информацию вполне достаточно.

– Да уж, в нахальстве вам не откажешь, – согласилась Маша. – Ладно, так и быть. Это Роберт Бёрнс. Правда, я не помню чей перевод.

– И кто у нас после этого тундра? – осведомился я.

– Ты. А я – лесотундра.

– Тоже неплохо, – засмеялся я.

– Но всё-таки!

А потом был душ, бритье, любовь, любовь и снова душ, и опять любовь… и окончательно из постели мы выбрались только к обеду.

Готовить еду самим было неохота. Да и зачем, когда есть деньги? Посему решили отправиться в ближайший торговый центр, где имелся недорогой японский ресторанчик, и полакомиться суши.

В это время народу в ресторанчике и самом торговом центре было немного, и мой любимый столик на втором этаже, куда вела изящная винтовая лестница, оказался свободен.

Суши не располагают к безудержному веселью. Суши располагают, наоборот, к вдумчивой созерцательности собственных вкусовых и прочих ощущений, а также к неторопливой дружеской беседе. Таковую мы и вели.

– Всё-таки интересно, – сказала Маша, старательно изображая рассеянную задумчивость, – как тебе удалось достать лекарство. Могущественному папе не удалось, а тебе удалось.

– Любое могущество ограниченно, – ответил я важно. – Даже моё.

– О! А ты стал могущественным? Что-то раньше я за тобой этого не замечала.

– Всё меняется, знаешь ли…

– Ой, как ты меня заинтриговал… Расскажи немедленно, а то я умру от любопытства!

– А вот я что-то раньше не замечал за тобой особого любопытства.

– Все женщины любопытны, – авторитетно заявила Маша. – В той или иной степени. Опять же степень их любопытства зависит от конкретной ситуации и сиюминутного настроения.

– А наша конкретная ситуация и твоё сиюминутное настроение…

– Да. Способствуют. Любопытство меня прямо-таки распирает.

– Чего не сделаешь для любимой женщины, – вздохнул я. – Хорошо. Я могу тебе рассказать, но, боюсь, ты всё равно не поверишь.

– Так-так! Накал интриги достиг запредельной температуры.

– Ладно, была ни была. Всё равно когда-нибудь на это нужно было решиться.

И я рассказал Маше все с самого начала. Слушала она внимательно, не перебивала, но по её весёлым глазам я видел, что принимает она мои россказни за обычную журналистскую шутку-розыгрыш. Впрочем, я и не рассчитывал, что она мне так вот сразу поверит. С какой стати? Лично я бы точно не поверил, как не поверил в кафе тому бывшему физику, собутыльнику на час, поведавшему мне историю про своего деда. Не поверил. И меньше чем через полчаса убедился, что полуспившийся физик говорил чистую правду.

– Хорошо, когда кто врёт весело и складно, – процитировала Маша из «Василия Теркина», когда я закончил. – Спасибо, дорогой. Ты не только меня вкусно угостил, но ещё и чудесно развлёк. Правда, мне понравилось. Слушай, ты рассказы писать не пробовал? По-моему, у тебя должно хорошо получаться. И вообще, разве любой журналист не мечтает стать писателем?

– Ну… я, конечно, думал об этом. Но все как-то недосуг. Писатель – это слишком серьёзная профессия. Думаю, что я ещё внутренне не готов.

– Не готов он… Лермонтов до твоих лет вообще не дожил!

– Ага. А Шолохов уже давно «Тихий Дон» написал.

– Вот именно!

– Каждому своё время, Машенька. И своё место. Да и глупо, согласись, проводить лучшие годы за письменным столом, то бишь компьютером, с моими теперешними способностями.

– Это какие же у тебя способности? Нет, я, конечно, нисколько не сомневаюсь в твоих талантах, но…

– Как это «какие способности»? Я же только что тебе все рассказал!

– Ну да, я же и говорю, что рассказчик ты замечательный.

– Нет, ты не поняла. Всё, что я рассказал, чистая правда и ничего, кроме правды. И, если хочешь, я могу тебе это доказать. Прямо сегодня.

– Сейчас? – прищурилась Маша.

– Ну, не здесь же! Боюсь, нас не поймут. Давай расплатимся и выйдем погуляем на воздух. Там и докажу.

– Ну хорошо. А что мне будет, если фокус не получится?

– А что бы ты хотела?

– Большой букет роз. Красных. Тем более, что ты давненько мне их не дарил.

– Замётано.

Мы отыскали пустую скамейку в сквере неподалёку.

– Вот, – предложил я. – Можно здесь. Народу мало, и кусты кругом. Никто нашего исчезновения не заметит. А если и заметит, то все равно глазам своим не поверит.

– Что значит «нашего исчезновения»? – приподняла брови Маша.

– То, что ты отправишься со мной. Чтобы потом не говорила о всяких там фокусах и трюках. Своими глазами все увидишь и руками потрогаешь. Ну, готова?

– Подумаешь, напугал…. А вот готова! – засмеялась Маша.

– Ну, тогда держись крепко, – предупредил я и обнял её за плечи. – И закрой глаза. Откроешь, когда я скажу.

– А с открытыми нельзя?

– Льзя. Но тогда пропадёт эффект сюрприза.

Можно было, конечно, отправиться в Париж. Или, например, к тому же озеру Лох-Несс. Но я выбрал военный городок своего детства – место, куда меня забросило самый первый раз…

– Открывай, – сказал я, продолжая обнимать её за плечи.

– Ой… Что это?

– Речка. Лес. Небо. Мы на Украине, недалеко от Житомира. В этих местах прошла часть моего детства.

Это может показаться странным, но Маша как-то быстро поверила, что все это не гипноз и не ловкий фокус. А поверив, не преисполнилась восторженного любопытства и неуёмного энтузиазма, а, наоборот, вроде как погрустнела и опечалилась. Впрочем, речка моя и лес, тронутый первыми красками осени, ей понравились.

Здесь, действительно, было красиво. Мы побродили немного по берегу (в городок, знакомиться с Женькой Микуличем, решили пока не ходить – не то было настроение, да и не хотелось мне пока доказывать Женьке, что все рассказанное ему мною в ту ночь, чистая правда), подышали вкусным, совсем не похожим на московский, воздухом, дошли до переката, через который мы, мальчишки, перебирались когда-то на лесной левый берег за грибами и ягодами и вернулись обратно. Сразу в мою квартиру, чтобы не пугать случайных прохожих.

Следующие четыре дня прошли спокойно. В том смысле, что я, продолжая эксперименты со своим даром, неожиданно понял, что начинаю к нему привыкать. Нет, мне по-прежнему было интересно побывать везде и всюду, но сам факт перемещения уже не вызывал во мне тех чувств, которые я испытывал в самом начале.

Пользуясь системой веб-камер, я побывал там, где всегда мечтал побывать. Дышал водяной пылью Ниагары и с колотящимся сердцем заглядывал в бездну Великого Каньона. Сидел, попивая баночное пиво и покуривая сигаретку, на каменных скамьях Колизея. Бродил по кажущимися удивительно знакомыми и родными улочкам и площадям Иерусалима. Задрав голову, с благоговением оглядывал удивительные башни и порталы собора Саграда Фамилиа великого Гауди в Барселоне. Купался в тёплых морях и океанах, ел экзотические блюда, пил незнакомые вина и дивился разнообразию мира. Поначалу. Но уже к концу второго дня, сидя на открытой террасе какого-то парижского кафе за чашкой кофе, я понял, что эти кенгуриные скачки по шару Земли мне начинают надоедать. Любой мужчина (ну, или почти любой), наверное, хоть раз сидел перед телевизором и бездумно переключал каналы, скользя взглядом по обрывкам новостей, сюжетов, эпизодов, ток-шоу и клипов, улавливая слухом и тут же забывая чьи-то слова, какие-то звуки и шумы, осколки музыкальных фраз. Вот нечто подобное испытывал тогда и я. Только не экран телевизора мерцал передо мной, а самая, что ни на есть, реальная жизнь. Но только я выпадал из этой жизни. Праздный наблюдатель – и только. Даже не наблюдатель, а так, любопытствующий зевака, – огляделся, послушал, понюхал, дотронулся рукой, выпил кружку пива (чашку кофе, бокал вина, рюмку крепкого) и поскакал дальше.

Конечно, любая мечта требует исполнения. Не исполнившаяся мечта похожа на безответную любовь – так и щемит до конца жизни. Но одно дело щёлкнуть пальцами и мгновенно оказаться на вершине и совсем другое – упорно идти сквозь лёд, усталость и отчаяние к этой вершине долгие дни и, возможно, годы, чтобы, достигнув, понять: не только в покорении этой вершины счастье, главное счастье в том, что ты достиг какой-то вершины внутри себя и теперь готов идти к следующей. К достижению любой цели ведёт свой путь. И путь этот надо пройти от начала до конца, чтобы понять, стоишь ли ты этой цели. И стоит ли эта цель тебя.

Но не всё ещё было проверено и не все соблазны преодолены. Именно поэтому вечером второго дня я созвонился со знакомым костюмером с Мосфильма, а утром третьего, одевшись по моде десятых годов прошлого века, отправился в Москву. В лето 1912 года.

Воспользовался я все теми же номерами журналов «Советское фото» за 1975 год. Точнее одним из номеров, в котором были помещены очень чёткие и качественные (впрочем, в те времена серебра не жалели, да и технология съёмки была совершенно иной, так что все фотографии были качественными) снимки старой Москвы.

Да. Вот это было настоящее потрясение. Конечно, я был несколько подготовлен к нему недавним путешествием в таёжный посёлок 1974 года, но… именно, что несколько. Тридцать с лишним лет назад и почти сотня… между ними – эпоха, пропасть, в которой исчезли миллионы и миллионы душ со всеми их надеждами, любовями и верой в лучшее. Не годы – спрессованные века пролегли между этими датами. Эх, Россия…

Это была не просто другая Москва. Это была Москва другогомира, и мне в какой-то момент, в самом начале, даже показалось, что я не на Земле, а на какой-то иной планете. Очень похожей, но иной. Ходящей по кругу вокруг иного солнца за тысячи световых лет от моей родной солнечной системы. Дома, воздух, лица прохожих… Особенно лица и глаза. Не сливающиеся в одну массу, нет. Каждое – отдельно. Каждое – индивидуально. Каждое со своим выражением.

И ещё звуки. Не постоянный шум и гул мегаполиса, нет. Цоканье копыт по мостовой, крики разносчика газет, треск мотора одинокого авто, чей-то густой смех и отчётливый скрип сапог идущего навстречу городового…

И ещё запахи. Пахло кожей и смолой, конским навозом и свежевыпеченным хлебом, струганным деревом и человеческим потом, дымом и кофе и чем-то ещё – полузабытым или даже вовсе неизвестным. Если бы я взял с собой какую-нибудь знакомую собаку, она, наверное, сошла бы здесь с ума.

Да, это была волшебная прогулка. На все предметы как будто навели резкость, – я одинаково отчётливо различал маленькую родинку в уголке пухлых губ сидящей на скамейке с книгой на коленях девушки и вывеску «Трактиръ» (былым по синему) более чем в сотне метров от меня на другой стороне бульвара.

И всё-таки это была Москва. Да, совершенно другая, малоэтажная, тихая, сравнительно немноголюдная и сильно уменьшившаяся в размерах. Но Москва. Недаром говорят, что первое впечатление обманчиво. Уже через час, когда я присел на первую попавшуюся скамейку где-то на Сретенском бульваре отдохнуть и выкурить сигарету, какой-то с изрядного похмелья босяк нахальной московской скороговоркой попросил у меня пятак на поправку здоровья и не отставал до тех пор, пока не был совершенно чётко ясно и конкретно послан по матушке и в определённое место. После чего исчез, поглядев, как он выражался, на «барина» с явным уважением.

Чёрт его знает, может, я и дал бы ему тот пятак, будь он у меня. Но в тот момент в моих карманах лежало только три довольно простеньких золотых перстня не самой низкой пробы, купленных специально к этому дню в ювелирном магазине. Общий вес перстней составлял больше 27 граммов и ещё через час, проголодавшись и решившись (а чего, спрашивается, терять?), я обменял их на пятнадцать рублей ассигнациями и одну царскую золотую десятку с портретом императора Николая II на аверсе и двуглавым орлом на реверсе в первой попавшейся ювелирной лавке. Теперь у меня были деньги, и до вечера я успел с громадным удовольствием посетить один трактир 1-го разряда и один летний открытый ресторан в Лефортовском парке.

Н-да, вкусно можно было истратить пятнадцать рублей (золотую десятку я разменивать не стал) летом 1912 года в Первопрестольной! Не говоря уже о том, что сам факт траты денег в малознакомом городе – а в моём случае и в малознакомом времени! – всегда сближает того, кто тратит с тем, кто (или что) получает. Тратил я, получала Москва. И уже ближе к десяти часам вечера, когда закатные лучи солнца, пробившись сквозь листву деревьев Лефортовского парка, окрасили шампанское в моём бокале в тёмно-золотистые тона, мы с Москвой сблизились настолько, что я уже совершенно не понимал, как можно было несколько часов назад считать этотгород чужим, другим и вообще находящимся чуть ли не в ином мире. И потом, в светлых летних московских сумерках, неторопливо пересекая мост через Яузу и двигаясь по направлению к Елоховской церкви, я размышлял о том, что вот эта моя способность перемещаться во времени будет, пожалуй, гораздо интереснее и заманчивее просто умения мгновенно преодолевать любые расстояния. С точки зрения пользы себе и людям. Господи, сколько тайн истории можно раскрыть! Не всей, конечно, но, начиная со времён изобретения фотографии – точно. А уж о материальной пользе и говорить не приходится. Интересно, сколько нынче стоит золотая царская десятка, лежащая в моём кармане?

Разбудил меня настойчивый звонок в дверь. Накануне, проведя ещё один день в Москве 1912 года, я лёг за полночь. И теперь, открыв глаза, сразу понял, что ещё очень рано и я совершенно не выспался. Кто бы это мог быть… Вообще-то в Москве не принято ходить в гости без предварительного телефонного звонка. Тем более, в такую рань. Я поглядел на часы. Восемь. Чёрт знает что.

В дверь продолжали звонить.

Может, случилось что? Блин, как вставать не хочется…

Я встал, накинул на голое тело и халат и пошёл к двери.

– Кто там?

– Леонид, это я, Михаил, папа мальчика Кости, для которого вы достали лекарство. Откройте, пожалуйста!

Разумеется, я открыл. На пороге стоял Михаил, за спиной которого маячил необъятный телохранитель Дима.

– Можно войти? – спросил папа Кости.

– Да, входите. Что-то с Костей?

– Всё по порядку. Дима, жди меня здесь.

– Понял, – голос у могучего Димы оказался неожиданно тонким, и я не удержался от улыбки.

Мы прошли на кухню.

– Присаживайтесь, – сказал я, начиная нутром понимать, что с Костей все, скорее всего, нормально, а этот ранний визит мало приятного мне папы не сулит ничего, кроме проблем и неприятностей. – Вы меня разбудили.

– Так ведь днём вас не застать, – улыбнулся он. – Вот я и решил приехать пораньше. Чтобы, так сказать, наверняка.

– Так с Костей все хорошо?

– Да, спасибо. Лекарство помогло, как и ожидалось. Я к вам по другому делу.