Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Мария Двинская,Герман Маркевич
сообщить о нарушении

Текущая страница: 318 (всего у книги 351 страниц)

Глава 54: Возвращение

Белый свет полоснул по глазам так резко, что первое, что Егор решил: умер, наконец-то, с концами, как в плохой пьесе. Но потом до него дошло: если бы умер – так антисептиком бы не пахло, и шея бы не ныла, и в комнате не дрожал воздух, как над костром.

Он стоял, сгорбившись, у собственного стола. Да-да, этого самого, где месяцами скапливались бумаги, где валялась флешка, где ночами горела знакомая USB-лампа. Только теперь лампа светилась фиолетовым – мертвенно, как если бы кто-то растворил в ней яд. Воздух вибрировал, казалось, по коже ползали сотни невидимых муравьёв. Всё было привычно, но всё – не так.

– Катя… – прохрипел он, не узнавая собственного голоса. – Катя?

Тишина. Только из-за окна слышались городские звуки: где-то ревела сирена, далеко гудел вертолёт, кто-то на улице орал истошно: «Всем в укрытие!» – и это всё казалось настолько обычным, что на миг захотелось усесться и просто не вставать.

Потом – движение. В кресле у окна, в полутени, женщина встала. Халат, плечи узкие, утомлённые, глаза впалые, но живые. В руках ребёнок – сонный, сжимает ладошку в кулачок.

– Егор?

Он сделал шаг, всё вокруг качнулось, лампа полыхнула фиолетовым, и вдруг по рукам заиграли золотые руны – будто кто-то включил внутри весь свет, который когда-то украли у солнца.

– Егор! – Катя выкрикнула так, что у него перехватило горло, и ребёнок выскользнул из её рук, плюхнувшись на кресло. Она бросилась к нему, едва не споткнулась о переполненную мусорку, как всегда, не до конца вынесенную.

– Подожди, подожди, – выдохнул он, оседая на колени, чувствуя, как ноги предательски дрожат. – Не подходи… вдруг я радиоактивный или ещё какой…

– Молчи, идиот! – крикнула Катя и бухнулась рядом, обнимая так, будто вцепилась сразу в жизнь и в страх. – Ты живой! Ты… ты…

Он улыбнулся, чувствуя, как губы предательски трясутся, и всё равно не смог остановиться:

– Ну… относительно. По шкале живучести я где-то между тараканом и советским холодильником. Холодный, но вечный.

Катя всхлипнула, всадила кулачок ему в грудь – не сильно, но чтобы почувствовал:

– Где ты был?! Где ты был, чёрт тебя дери?!

– В командировке, – автоматически ответил он, скользя по собственной же иронии, как по льду. – Служебная необходимость… Москва, тридцать девятый год. Немного пыльно, зато пробок не было.

– Егор… – Катя уткнулась ему в плечо, тёплая, живая, дышащая. – Ты… не шути так. Я думала, всё. Больше не будет…

Он вдохнул – запах её волос, антисептик, капля кофе, слёзы. Всё настоящее. Всё живое. Всё, ради чего стоило возвращаться даже из чужого века.

– А я думал, не вернусь, – тихо сказал Егор, смотря не на Катю, а куда-то в пол, где только что кипел целый век. – Там… да неважно где. Главное, что дорога назад всё-таки нашлась.

На полу рядом раздался слабый, почти недовольный плач – тонкий, настоящий, обрывающий сердце. Он вздрогнул: сын. Живой, крошечный, весь из мягких щёк и дыхания, как у котёнка. Егор потянулся, ладони дрожали, будто он держал скальпель, а не шёл к своему ребёнку.

– Он… – выдохнул он. – Он правда мой?

Катя подняла малыша, прижала к себе. Улыбнулась устало, но так, что можно было поверить: всё впереди.

– Твой, Егор. Тут по лицу сразу видно – упрямый, с синяками под глазами. Ну, как положено по наследству.

– Вот и прекрасно, – пробормотал он, впервые за долгое время почти счастливо. – Генетика работает, даже когда весь мир сломан.

На столе лампа мигнула, фиолетовый свет стал ярче, будто кто-то качал им кровь. Пульсировал, дышал, жил своей, отдельной жизнью.

– Что это? – Катя нахмурилась, смотря на свет. – Она… опять?..

– Опять, – кивнул Егор, поднялся, шатаясь, будто ноги совсем чужие. – Не выключай. Пусть отработает свою программу до конца.

– Какую программу?

– Ту, где я не исчезаю снова, – выдохнул он хрипло, но твёрдо.

В коридоре что-то зашуршало, знакомо, нервно. Голоса медсестёр, чуть приглушённые дверью:

– Он вернулся! Я тебе говорю, прямо в кабинете материализовался!

– Господи, опять этот Небесный… Я ж говорила, что он с приветом!

– Тсс, слышит ведь!

Егор усмехнулся, тронул Катю за плечо и впервые за много-много времени понял, что действительно здесь, в этом дурацком, ярком, больном мире. И – жив.

– Ну вот, вернулся, – вздохнул Егор, и в этом вздохе было столько усталости, сколько обычно бывает только в шутках о бессмертии. – Пять лет не был, а репутация всё та же. Сразу «с приветом».

Катя покачала головой – то ли от облегчения, то ли чтобы не разрыдаться; глаза у неё были блестящие, будто всё, что было до этой встречи, сейчас рассыпится на стекляшки – и радости, и страха.

– Ты даже не представляешь, что здесь творилось… – прошептала она. – Город сошёл с ума, эти фиолетовые вспышки, сирены… Я думала, всё, конец света.

– Ну, почти угадала, – кивнул он, улыбаясь, хоть и сквозь дрожь. – Там внизу, под Кремлём, был концерт. С оркестром, хорами… и, кстати, жертвоприношением. Всё как всегда в Москве.

– Не начинай, – попросила она, вытирая ладонью слёзы и тут же смеясь. – Я едва тебя дождалась, идиот. Не мог вернуться чуть раньше, а?

– А я едва выбрался… – усмехнулся он, – Там такие очереди, что в рай с талоном пускают. Даже черепа крестились при мне.

Катя опять засмеялась – смех был больше похож на всхлип, но живой, и в нём было то, чего так не хватало все эти дни: надежда, что теперь всё по-настоящему, и не нужно больше держаться только на одних воспоминаниях.

– Егор… ты идиот.

– Профессиональный, – ответил он, улыбаясь чуть шире. – С дипломом, печатью и штампом в анамнезе.

Сирены за окном стали громче, красный свет мигал на стекле, словно весь город по-прежнему разговаривал с ними на своём языке, моргая, живя, дыша в такт их возвращению.

– Что происходит там? – спросил он, глядя на свет за окном, где красные блики перебегали по стеклу, будто город никак не мог успокоиться после ночной грозы.

– Говорят, после вспышки над Кремлём всё… поменялось, – Катя покачала головой, будто сама не верит до конца. – Люди стали другими. Шрамы исчезают, кто-то говорит, что умершие вернулись. Соседка снизу сегодня утром отца встретила, а он погиб ещё в девяностом.

– Вернулись? – переспросил он, будто не до конца веря даже собственным ушам. – Значит, я не один такой…

Катя посмотрела пристально, не мигая, в её взгляде было и счастье, и испуг – тот самый, когда не знаешь, кого перед тобой больше: призрака или человека.

– А ты точно… ты?

Он замер, не находя сразу слов, потом вдруг усмехнулся, и этот смех был почти прежним:

– По крайней мере, кофе всё ещё люблю, а налоговую – нет. Думаю, это хороший признак. Если начну читать отчёты по вечерам – бей меня без предупреждения.

Лампа мигнула – в последний раз, коротко, как прощальный вздох, и погасла. Комната сразу стала обычной: белой, тихой, как после большого скандала или сильного ливня.

Катя осторожно положила ребёнка на кресло, тихо поправила ему одеяло и снова повернулась к Егорy – чуть ближе, чуть тише, как будто слова могли что-то сломать.

– Что ты теперь будешь делать?

Егор провёл ладонью по лицу, и на коже остались золотистые полосы – те самые, что только что были рунами, а теперь тускнели, уходили, исчезали.

Он опустился на стул, словно сел на дежурство в собственной жизни – и впервые не знал, чего ждать дальше.

– Сперва – спать, – сказал Егор, зевая, словно даже время на него больше не давило. – Потом – отчитаться.

– Кому? – спросила Катя, улыбаясь уголком губ.

– Никому, – усмехнулся он. – Просто привычка, знаешь ли. Автоматизм. Если не напишу отчёт, жизнь не засчитается.

Катя тихо рассмеялась – и в этом смехе было сразу всё: и усталость, и счастье, и та самая неловкая радость, что приходит только после долгой зимы.

– Я думала, ты скажешь: «Спасать мир».

– Пусть теперь мир сам себя спасает, – ответил он, мягко обнимая её за плечи. – Я своё уже отработал. По полной ставке и без выходных.

В коридоре кто-то нерешительно постучал. Дверь чуть приоткрылась, показалась медсестра, глазами ищет подвох:

– Товарищ доктор, вы… э-э… материализовались окончательно?

– Вроде того, – кивнул Егор. – Но лучше на всякий случай не выключайте свет. Мало ли.

Медсестра моргнула, закрыла дверь – тихо, будто ничего странного не было.

Катя прижалась к нему, чуть дрожащая, как человек, который наконец-то позволил себе верить.

– Я думала, тебя уже нет, – выдохнула она.

– Я тоже, – признался он, и в этом была не шутка, а удивление. – Видимо, у меня хронический рецидив существования.

Он посмотрел в окно: город гудел, переливался огнями, где-то выли сирены, кто-то кричал, кто-то смеялся – всё как всегда. Только теперь этот шум не пугал, а будто говорил: «Ты здесь. Ты живёшь. Всё остальное – детали».

– Катя, – тихо сказал он, – если лампа снова загорится… разбей её.

– Почему?

– Потому что второй раз я туда не пойду. Даже если Матвей пообещает обратно с почестями.

Она кивнула, не задавая больше вопросов.

Сын захныкал, Катя подняла его, прижала к груди. Он зажмурился, потянулся, и на секунду показался таким же упрямым, как отец.

– Посмотри, – улыбнулась Катя. – Он на тебя похож, когда злится.

– Тогда всё в порядке, – Егор тихо рассмеялся. – Значит, семья.

И впервые за очень долгое время он по-настоящему засмеялся – легко, свободно, с тем простым счастьем, что даётся не за подвиги, а за возвращение домой.

USB-лампа на столе вспыхнула один-единственный раз – коротко, как прощание, – и погасла навсегда.

Часть 10: Врата забвения. Глава 55: Коридор зеркальных арок

Золотой коридор тянулся до головокружения – не было у него ни начала, ни конца, ни даже обещания развязки. Всё, как в советской очереди за колбасой: бесконечный блеск, давка, терпеливая тоска и полная безысходность. Егор парил посередине этого великолепия, как воздушный шарик, который кто-то отпустил ради шутки и теперь сам не знает, куда он долетит.

– Матвей! – рявкнул он в пустоту, где потолок светился, как покрытие на рентгене. – Ты там совсем спятил? Это ещё что за декорации? Я что, в мавзолей попал? Или в психушку, только для мёртвых?

В ответ где-то зазвучал голос – глухой, как сквозь бетон, многоголосый, будто кто-то решил собрать целый хор из старых профессоров-психиатров, забытых и списанных в архив:

– Шагай, – отозвался Матвей. – Каждая арка – память.

– Память?! – Егор попытался рассмеяться, но из горла вырвался только сип, будто кто-то сжал ему трахею. – Я тебе сейчас такую «память» устрою, век не забудешь! У меня и так флешбэк через каждые полметра: жена, ребёнок, НКВД – полный комплект, как на чёрном рынке в девяностых!

В этот момент первая арка вспыхнула мягким золотом. Внутри – Катя. Та самая улыбка, родная, только усталая, как после бессонной ночи. Глаза тревожные, смотрят с укоризной, будто она точно знает: ещё шаг – и он опять окажется там, где ему не надо. В этих глазах была вся его жизнь – и радость, и страх, и предупреждение напоследок.

– Вернись скорее, – прошептала Катя, и голос у неё был такой, что у Егора внутри что-то хрустнуло.

Он дёрнулся, почти хотел крикнуть: «Да вернулся я, вернулся! Сразу – в этот идиотский коридор. Отлично, просто шикарно! Кто проектировал этот посмертный рай? Архитектор из ЖЭКа, не меньше».

– Забудь, чтобы помнить, – послышался где-то сбоку голос Матвея.

– А ты попробуй забыть, когда жена на тебя смотрит, как на идиота, – процедил Егор сквозь зубы. – Это я ещё живой, между прочим. Формально.

Следующая арка: сын. Маленький, плачет, будто на свете вообще нет причины не плакать.

– Что тебе, а? – рявкнул Егор, чувствуя, как сжимается сердце. – Что я тебе сделал, а? Ты вообще помнишь, как меня зовут?

Ребёнок только плакал громче, Катя шептала откуда-то: «Он тебя ждёт…»

– Ну, конечно, ждёт. А я тут – между мирами, между стенками… Как пробка между бутылками.

– Шагай, – снова приказал голос, уже раздражённый, как начальник смены перед сдачей отчёта.

– Куда шагай? Вон туда, в третью? Там отец с укором, уже чую, – буркнул Егор, опуская плечи. – Вот кто меня точно не простит. Ни живого, ни мёртвого.

Он сделал шаг. Пол засветился под ногами, под прозрачным кварцем промелькнули эпохи: Москва деревянная, Москва сталинская, Москва в стекле и бетоне. Всё одним потоком, одна каша.

Арка №3. Отец. В мастерской, масляные руки, треснутые очки, знакомое выражение вечной усталости:

– Время – ловушка, – произнёс он, не упрекая, просто констатируя.

– Да знаю я, знаю! – огрызнулся Егор. – Ты мне это говорил ещё до того, как я начал понимать, что такое время. Только теперь, видишь ли, я в нём застрял. Насмерть, вот уж правда.

– Ты опять оправдываешься, – сказал отец. – Всю жизнь только этим и занят.

– А ты всю жизнь недоволен! – парировал Егор, и внутри стало пусто, холодно. – Даже мёртвый – и то не отпустил!

– Забудь, – снова повторил Матвей, будто у него была только одна пластинка. – Каждая арка – жертва.

– Да сколько можно, Матвей! – выдохнул Егор, вцепившись в голову, словно пытаясь выдавить оттуда прошлое, эпохи, голоса. – Ты бы хоть раз сам попробовал – забудь, когда в ухо орут три эпохи подряд!

Вихрь за спиной начал усиливаться, как если бы сама история решила наконец избавиться от лишнего багажа. Его втягивало, воздух сжимал тело, как пресс, время гудело в ушах, и казалось, что вот-вот всё сольётся в один-единственный, последний шаг.

– Эй, не толкай! – заорал он в никуда, не видя никого, только этот коридор, сверкающий, как витрина у золотых дел мастера. – Я сам дойду, понял?! Я сам!

– Не дойдёшь, – спокойно ответил Матвей, словно у него на всё были инструкции. – Ты держишься за прошлое.

– А что мне ещё держать?! – взвился Егор. – Я что, должен лететь вперёд в никуда, как идиот, без семьи, без всего, что у меня было?! Без боли даже?!

– Это путь хранителя.

– Путь хранителя? – хохотнул Егор, уже почти весело, по-дурацки. – Да я не хранитель, я психиатр! Моя работа – возвращать людей в реальность, а не выгуливать воспоминания по этим межмировым коридорам! У меня и сертификат не той системы, между прочим!

Арки дрожали, как желе на землетрясении. В них – отражения, десятки, сотни: Катя, сын, отец, снова Катя, но уже чужая, глаза – как стеклянные бусины, холодные, незнакомые. Слёзы вдруг побежали по щекам – не его, не её, а всех сразу.

– О, прекрасно, – пробормотал он, чувствуя, как голос срывается в истерический смешок. – Галлюцинации пошли. Это уже ближе к моей специализации.

– Забудь, чтобы помнить, – гулко, как набат, повторил Матвей.

– Хватит! – заорал Егор, срываясь. – Не хочу забывать! Это всё, что у меня есть! Всё!

Руны на коже вспыхнули, обожгли, кровь пошла по трещинам – золотая, густая, почти живая, несуществующая нигде, кроме здесь и сейчас.

– Они – всё… – выдохнул он, стиснув зубы. – Всё, что у меня осталось.

– Шагай, – послышалось из глубины, уже не так властно, а как-то почти жалеющее. – Или останешься тенью.

– Прекрасный выбор, – огрызнулся Егор. – Между шагом в неизвестность и превращением в мебель! Что ж… я всегда мечтал быть полезным элементом интерьера.

Он шагнул.

Арка №4 вспыхнула не золотом, а тёплым, почти домашним светом.

Перед ним – кухня. Его кухня. Его квартира, 2025 год, весна. Катя в халате, наливает кофе в его любимую чашку. На столе остывший омлет, крошки хлеба, чашка сына с соком. Радио бубнит новости, тихо, с ленцой. Всё до боли обыденно, так просто и так недостижимо – вот оно, счастье, которое не узнаёшь, пока не потеряешь.

– Катя… – позвал он, едва веря, что может её потерять прямо здесь, в этой золотой ловушке.

Она подняла глаза. И это было уже не её лицо – не то, к которому привык, не то, в котором жил его дом. В этом взгляде не было ни узнавания, ни даже намёка на прошлое. Пусто, как в новой квартире без мебели.

– Простите, – сказала она, голосом чужим, почти канцелярским. – Вы кто?

Егор остолбенел. Пальцы сжались в кулаки, губы выдавили хрип:

– Что значит “кто”? Катя, это же я! Я!

– Ошибка, – отчеканила она с равнодушием справочной. – Егор Небесный умер восемьдесят шесть лет назад.

Он отступил, как после пощёчины, и почти заорал:

– Матвей! Это уже слишком! Я, конечно, привык к сюрреализму, но это за гранью! Сколько можно издеваться?

– Это не сюрреализм, – отозвался голос, гулкий, безжалостный. – Это следствие.

– Следствие? Отлично! А где протокол, где подписи? Где твой следователь? Я хоть раз могу узнать, за что мне всё это?!

– За память.

– За память?! Да у меня даже память дырявая, записные книжки теряю через день! За что тогда – за списки покупок?!

Арка дрогнула, Катя исчезла. Миг – и вместо кухни лишь пустота, тянущая, как голод.

Вихрь за спиной затянулся сильнее, будто его вытягивали наружу, на сквозняк между мирами. Он едва удержался, вскинул руку:

– Матвей! Хватит! Верни мне хотя бы что-то нормальное, что-то моё!

– Шагай, – холодно отрезал Матвей.

– Я не шагну!

– Тогда исчезнешь.

Он выдохнул. Перед глазами поплыли тени. На секунду захотелось плюнуть на всё – остаться, раствориться, стать мебелью, как грозил Матвей.

«Вот оно, – мелькнуло в голове, – как всегда: или шаг, или забвение. Всё по инструкции – правильный и неправильный, но оба ведут в ад. Зато, как по советским стандартам – чётко, без права на ошибку».

Он усмехнулся – по-человечески, упрямо, с тем самым упрямством, которое никто у него так и не смог выбить.

– Ладно, Матвей, давай по-твоему… Но если это чей-то метафизический розыгрыш, я тебя вытащу с того света и устрою консилиум на весь космос, клянусь.

– Шагай.

– Шагаю, – выдохнул Егор. – Хоть в никуда.

Он шагнул вперёд.

Боль ударила в голову, как если бы кто-то ткнул паяльником в самый центр сознания. Руны вспыхнули так, что небо под веками ослепло. Все арки загорелись, и из каждой вылетел крик, тысячеголосый:

– ЕГО-О-ОР!

Он зажмурился, втянул в себя этот свет, этот крик, эту память – и шагнул дальше, туда, где за каждым воспоминанием начинается новая жизнь.

Глава 56: Лабиринт жертв

Коридор, казалось, сужался с неумолимостью, достойной самых решительных сантехников ЖЭКа: стены подбирались ближе, будто собирались спрессовать целый жилмассив в одну вытянутую кишку. Золото на арках – ещё недавно претендовавшее на царское величие – теперь уныло тёмнело, напоминая старую медную проводку, которую вот-вот вытащит из стены сообразительный жилец. Зеркала, казавшиеся роскошью при входе, начали покрываться трещинами – каждая трещина наполнялась густой, вязкой жидкостью, похожей на чёрные, почти театрально трагические слёзы. Егор двигался вперёд, волоча ноги, оступаясь на каждом неровном камне, будто те нарочно вылезали из-под ног. Дышал он с натугой, как будто только что вынес диван на пятый этаж без лифта. Кожа на руках лопалась мелкими, но злыми ранками, а руны – эти загадочные древности – мерцали то ли по привычке, то ли от ужаса, как тусклые лампочки в прихожей коммуналки, где вечный недостаток электричества.

– Прекрасно, – пробурчал Егор себе под нос, и голос его смешался с эхом, – теперь ещё и ремонт затеяли, как к весне.

В ответ что-то прошуршало, будто невидимая мышь проскользнула по краю ковра. И тут из-под одной арки мягко, будто скользя по свежему линолеуму, вынырнула тень – высокая, неестественно тонкая, с плащом, который, казалось, соткан из ночного масла, и переливался всеми оттенками тоски после неудачного собрания жильцов. Капюшон глубоко закрывал лицо, но из его темноты мерцали тысячи крошечных огоньков – и каждый огонёк, будь уверен, был похож на отдельную Егорову ошибку, застывшую, как ржавый гвоздь в старой двери.

– Ты открыл врата, – произнёс голос. Он звучал, как если бы одновременно говорили хор студентов, диктор радио и прокурор на заседании. – Пройди испытание.

– А если не пройду? – буркнул Егор. – Что, отчислят из потустороннего техникума?

– Жертвуй или потеряешь всё.

– Я уже всё потерял, – огрызнулся Егор.

Тень не ответила, только протянула руку. На ладони лежал клинок – хрустальный, прозрачный, как лёд. На рукояти – символ USB.

Егор уставился.

– Подожди, – сказал он. – Это что, флешка?

– Это фрагмент Ключа эпох.

– Ага. То есть, пока я там воевал с демонами и спасал Москву, вы, значит, тут собрали из меня комплект компьютерных аксессуаров?

– Разрежь нить судьбы.

– Конечно, – сказал он, глядя на клинок. – А потом форматировать диск, да?

Первая арка осветилась так ярко, что даже потёртые стены не выдержали и замигали, будто стыдясь своего запущенного состояния. На фоне света проступила фигура – и Егор сразу узнал очертания. Жена. Вроде бы она, до кончиков волос, до привычных складок у губ. Но глаза – нет, в этих глазах не было её мягкой, тёплой тревоги, только чужое что-то, холодное, отражающее не его, а, кажется, все сквозняки на свете. Голос едва шевелил воздух – тихий, осторожный, как ветер в пустых комнатах накануне большой разрухи.

– Егор… – имя упало между ними, словно старая фотография, которую вот-вот сдует под шкаф.

Он машинально сжал рукоять клинка, будто хватался за ручку троллейбуса в час пик. Горло пересохло так, что казалось, там поселилась пустыня.

– Нет, – выдохнул он, сипло, даже не заметив, как дрогнули руны на его пальцах. – Нет, только не это.

Откуда-то сбоку, с ленцой наблюдая за драмой, возник голос Странника – негромкий, будто привыкший объяснять правила для самых непонятливых.

– Имя, – напомнил он. – Жертвуй именем.

Егор повернулся чуть резче, чем требовала осторожность.

– А если не отдам?

Странник пожал плечами, но как-то очень неопределённо – мол, я тут просто завхоз, не ко мне вопросы

– Тогда она исчезнет. Для всех.

Егор замер, будто его пригвоздили к полу ненужным вопросом.

– Для всех… – переспросил он глухо. – Даже для сына?

Тишина растянулась, наполнив коридор каким-то неприятным зудом, как от шерстяного шарфа в мае.

Странник не ответил. Егор обернулся к жене – к той, что и не жена вовсе, а только её отзвук. Сердце сжалось в узел.

– Катя… – выдохнул он, почти не веря, что голос ещё может его слушаться. – Прости.

Клинок коснулся арки. Вспышка резанула глаза, боль с остервенением ударила в виски, будто кто-то разом вытащил вилку из всей его внутренней электросети. Имя вырвалось наружу – остро, безвозвратно, как ржавый зуб в плохой стоматологии. Крик сорвался – короткий, захлебнувшийся, будто он попытался глотнуть воздух, а проглотил пустоту.

– Катя!

Имя рассыпалось эхом, отражаясь от стен.

Арка потемнела. На зеркале осталась трещина, похожая на улыбку.

Егор стоял, согнувшись, держась за грудь.

– Отлично, – выдохнул он. – Первый уровень ада пройден. Что дальше, экзамен по расставанию с ребёнком?

– Арка №5, – сказал Странник. – Первое слово сына.

– Ну конечно, – Егор усмехнулся. – “Папа”. Как символично.

– Разрежь.

– Ты издеваешься, да?

– Это путь.

– Путь?! Это геноцид воспоминаний, а не путь!

Странник стоял так неподвижно, что казался частью интерьера – может быть, новым типом вешалки или призраком забытых дверных косяков. Ни одного движения, даже дыхание пряталось где-то глубоко, чтобы не мешать происходящему.

Егор, осторожно ступая, словно проверял, не провалится ли пол под ногами, подошёл ближе к арке. Свет оттуда лился приглушённый, нежно-голубой – не как в обычных комнатах, а такой, каким мог бы быть утренний рассвет, если бы его устроили специально для самых маленьких. Внутри зеркала вдруг проявилась знакомая сцена: детская кроватка, покрытая рассыпанными звёздочками и мягкими игрушками, которых, казалось, уже не существует нигде, кроме этой памяти.

В кроватке – сын. Совсем крошечный, как когда-то, с пухлыми ладошками, которые сжимают одеяло так решительно, будто он защищает границу своей маленькой страны. Он смеётся, беззвучно трясёт кулачками, словно весь мир для него только игра, и ничего страшного не бывает вовсе.

Потом сын вдруг смотрит прямо на Егора – взгляд светлый, доверчивый, до щемоты родной. Приоткрывает рот, чуть удивлённо, как будто сам впервые слышит свой голос. И тихо, ясно, ни на кого не оглядываясь, говорит:

– Папа.

Слово било в грудь.

– Не могу, – сказал Егор. – Не могу и всё.

– Жертвуй или всё погибнет.

– Да погибай хоть трижды!

Арка начала гаснуть. Голос ребёнка стал тише.

Егор зашипел, стиснул клинок обеими руками.

– Ладно, чёрт с тобой! – рявкнул он. – Ладно!

Он полоснул по воздуху. Клинок вошёл в свет, будто в ткань. Мир треснул.

– Папа! – крикнул голос, и исчез.

Егор рухнул на колени.

– Чёртова мистика, – прохрипел он. – Я врач, не мясник.

Странник стоял рядом, неподвижный, как памятник абсурду.

– Осталась последняя арка, – сказал он. – Смех отца.

– Прекрасно, – Егор поднялся, шатаясь. – Осталось только убить юмор, и можно закрывать эпоху.

Он подошёл к последнему зеркалу. В отражении – отец. В мастерской, в замасленной фуфайке. Смеётся, держит в руках какую-то железяку.

– Ну что, сынок, – сказал он. – Опять изобретаешь бессмертие?

– Не в этот раз, – выдохнул Егор. – Сейчас я наоборот, отменяю.

Он поднял клинок, его рука дрожала.

– Прости, пап.

– Что ты там бурчишь? – спросил отец, улыбаясь. – Громче говори, я старый.

– Ничего. Просто… спасибо.

Он ударил – не думая, не видя уже ничего, кроме этого слова, простого, короткого, но обжигающего всю душу. Клинок встретился с зеркальной поверхностью и треснул – резким, сухим звуком, как ледяная корка под тяжелым ботинком. Слабый голубой свет на мгновение задергался, поблёк, будто и ему стало больно.

В голове что-то разорвалось – боль накатила не волной, а сразу всем морем, холодным, невыносимым. Перед глазами всё поплыло, и стены коридора поползли, как будто кто-то снова попытался их сложить и засунуть обратно в ту самую пылесосную трубу.

Егор вскрикнул – коротко, с хрипотцой, будто не кричал, а выдыхал из себя остатки воздуха. Колени сами предательски подогнулись, и он рухнул на каменный пол, как сломанная кукла. Рука безвольно опустилась вдоль тела – запястье вспыхнуло острой, тянущей болью, как будто его не просто повредили, а вывернули наизнанку, сломали где-то в самом основании.

– Хватит, – прохрипел он. – Всё. Я сделал, что хотел. Теперь оставь меня.

Странник наклонился, и голос его стал мягче, будто шептал не хор, а один человек.

– USB-лампа – якорь забвения. Она фрагмент Ключа эпох из сибирской пещеры 1927 года.

– Что? – Егор поднял голову. – Какая ещё пещера?

– Ты умер в 2025-м. От инфаркта.

– А… – он усмехнулся. – Прекрасно. Всё-таки инфаркт. Не демон, не портал. Просто сердце. Типично.

– Лампа воскресила копию в 1938-м.

– Копию? – переспросил он. – Копию кого?

– Тебя.

Он молчал, потом тихо сказал:

– А мой сын?

Странник опустил голову.

– Николай живёт с Катей. Ты спас их.

Егор провёл рукой по лицу, размазывая пот и кровь. Потом хрипло рассмеялся.

– Ну конечно. Спас. Классика жанра: герой умер, но всех выручил. Сценарий от Минкульта.

Странник не ответил.

– Слушай, – сказал Егор, поднимаясь. – А если я всё это просто придумал? Ну, галлюцинация от перегрева? Или делирий? Я же психиатр, я имею право на диагноз.

– Ты – эхо.

– Прекрасно, – сказал он. – Эхо с дипломом и неоплаченной ипотекой.

Коридор начал гаснуть. Зеркала лопались одно за другим, арки рушились, медь чернела. Вихрь за спиной усилился, засасывая всё вокруг.

– Что теперь? – спросил он. – Возвращение? Рестарт системы?

Странник протянул руку.

– Шагай.

Егор глянул на него и усмехнулся.

– Опять “шагай”? У вас что, в потустороннем мире дефицит новых инструкций?

– Шагай.

Он вздохнул.

– Ну что ж, доктор Небесный снова выходит на обход.

И сделал шаг вперёд.

Мир перевернулся.