Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Глава 36: Фиолетовая бездна

Всё вокруг разваливалось – на атомы, кирпичи, обрывки звуков, на смачный, густой мат, что вязал воздух лучше любого бетона. Комната, ещё недавно собранная, грозная, как сердце чудовища, теперь напоминала огромную кастрюлю, где кто-то с безумной фантазией варил свет, пыль, электрический разряд и страх. Стены ходили ходуном, в них раскрывались трещины, как рты у стариков, потолок сипел, осыпая на головы крошку извести и провода. В самом центре рос фиолетовый водоворот – крутился, подпрыгивал, как пьяный дирижёр, которому впервые доверили весь оркестр, и тот решил сыграть всё сразу, не жалея ни себя, ни музыкантов.

Егор цеплялся за обломок металлической балки, ноги болтались в пустоте, и он матерился в полный голос – с таким интеллигентным отчаянием, что любой завкафедрой литературы мог бы записать эти монологи в хрестоматию.

– Ну прекрасно! Совсем замечательно! Я, между прочим, психиатр, а не Тарзан! Кто-нибудь, выключите этот чёртов феномен! – выкрикнул он в пустоту, голос дрожал, срывался, отражался от лопнувших стен.

Рядом, на полу, валялась Надежда. Лицо белое, губы мелко дрожат, по виску скользнула тень боли, или страха, или просто усталости от этого ада. Егор, дрожа всем телом, ухитрился подтянуться, соскользнул с балки и подполз к ней, хватая за руку – судорожно, будто если отпустит, всё исчезнет окончательно.

– Надя! Держись, слышишь?! – закричал Егор, срываясь на фальцет, хватая её за холодную ладонь, будто мог удержать так не только её, но и весь этот рушащийся мир.

– Егор... – прошептала она, губы едва двигались, слова таяли в воздухе, теряясь в шуме разрушающейся комнаты. – Я... не могу...

– Ничего, никто не может, это Советский Союз, тут вообще никто ничего не может! – попытался пошутить он, голос дрожал, а пол под ними медленно уходил куда-то вниз, как старый лифт без троса, а вместе с полом уезжала и вся уверенность в завтрашнем дне.

– Прости... – дыхание у Надежды сбилось, пальцы слабо сжали его руку, и в этом движении было больше прощения, чем надежды.

– За что ты извиняешься?! – закричал он, осознавая, что не только слова, но и всё тело уходит в какой-то невидимый поток, как кусок мебели, забытый в квартире перед сносом. – Это я должен извиняться! Я же вообще не понимаю, что сделал!

– Люблю... – выдохнула она почти беззвучно, и взгляд её стал светлым, но совсем уставшим.

– Так, стоп, не начинай со мной мелодраму, у нас тут апокалипсис по расписанию! – сорвался Егор, натужно смеясь, будто этим смехом можно было вернуть её обратно, вернуть себя – туда, где ещё есть пол, стены, воздух, хотя бы перспектива выжить до утра.

С потолка с глухим треском сорвался кусок бетона – он пролетел в считанных сантиметрах от Егора, задел его по плечу, и, вращаясь, с хрустом исчез в фиолетовой бездне, что разверзлась прямо под ногами. Воздух завизжал – на высокой, нечеловеческой ноте, как если бы его и правда резали старым ржавым ножом, вытягивая все нервы наружу.

– Господи, – перекрикнул Егор гул, который теперь бил в уши, как набат, – если я выживу, я вернусь в 2025-й и напишу отчёт! Назову: «Психиатрическое наблюдение за распадом Вселенной по методике НКВД»!

– Не... смешно, – хрипнула она, уголки губ чуть дрогнули, будто она пыталась улыбнуться – и даже в этом было упрямство, привычка отвечать на безумие смехом.

– А что остаётся? – он держал её за руку, вцепившись так, что побелели костяшки, но пальцы уже скользили – между ладонями была кровь, скользкая, тёплая, живая, и всё равно её становилось всё меньше. – Надя, слушай, если сейчас вдруг откроется портал – хватайся за меня. Не за пол, не за гранит, не за идеологию, понялa?

– Понялa... – прошептала она, выдох короткий, но понятный, и в этом слове – целая вечность доверия.

– Молодец. Вот, видишь, коммуникация налажена. Даже под конец мира у нас диалог лучше, чем у большинства пар в браке.

Её рука в его ладони стала совсем лёгкой, ослабла, как тряпичная кукла, и вдруг показалось, что она вот-вот растворится в этом фиолетовом мареве, где стены больше не держат, а время скручено в узел.

– Эй, нет-нет! Так не пойдёт! – выдохнул Егор, сжав её ладонь так, что пальцы заныли, будто этим можно было выдавить из неё ещё немного жизни. – Мы ещё не договорили! У нас как минимум три нерешённых вопроса: кто я, где я и что, чёрт возьми, происходит!

В этот момент генератор взвыл – так, что пол под ними дрогнул, воздух задрожал и стал жидким, как раскалённый металл. Свет вырвался из водоворота – яркий, слепящий, невыносимый, будто весь мир собирался вспыхнуть и сгореть за один вдох.

– Егор... – она посмотрела прямо ему в глаза, так близко, что даже в этом диком, раскалённом свете он увидел в них что-то живое, упрямое. – Всё... уже...

– Нет, подожди! У тебя пульс есть! Ну почти! – отчаянно выдохнул он, будто мог уговорить её не уходить, если будет убеждён сам.

– Прости... – почти неслышно, словно последний вздох.

– Да перестань извиняться! Никто в этой стране ещё ни разу не извинился, и вот ты – первая, понимаешь?! Исторический момент! – голос сорвался, дрожал и метался по пустой комнате, как птица о стекло.

Она чуть улыбнулась, склонив голову – слабый жест, но в нём было больше смысла, чем в тысячах слов. Мир сжался до этой улыбки и руки, которую он до сих пор держал.

– Без тебя... я бы... – начала она, но дыхания уже едва хватало, губы двигались медленно, будто против ветра.

– Не говори глупостей! Без меня ты бы, возможно, жила спокойно, вон, работала бы где-нибудь в библиотеке... хотя нет, в библиотеке в 1938 году тоже небезопасно... – попытался улыбнуться Егор, но улыбка вышла кривой и горькой. Он стискивал её пальцы, чувствуя, как всё вокруг исчезает, уходит в невыносимый свет, и даже память уже не казалась чем-то твёрдым.

Где-то за спиной ревел генератор, стены рассыпались, а он всё ещё цеплялся за этот разговор, за этот крохотный островок жизни посреди разлетающейся вселенной.

Фиолетовый свет ударил прямо в центр комнаты – не вспышкой, а мощным столбом, в котором исчезли даже тени. Воздух вдруг вскипел, налился горячим, плотным звуком, а потом всё вокруг – бетонные глыбы, провода, сорванные листы бумаг, даже тела – вспорхнули вверх, как если бы кто-то одним щелчком отключил гравитацию. Всё летело в невесомости, медленно, неотвратимо, как в дурном сне или на замедленной плёнке, где каждый миг тянется дольше жизни.

– Отлично! Теперь мы ещё и в космосе! – заорал Егор, из последних сил удерживая её руку, обнимая её ладонь так, будто от этого зависел исход всей Вселенной. – Надя, держись, слышишь?!

– Я... не могу... – прошептала она, веки дрожали, дыхание стало таким слабым, что губы только еле шевелились в этом ревущем мареве.

– Можешь! Все женщины в истории России могли! – он кричал, изо всех сил, в отчаянии и гневе, надеясь, что если хоть что-то в мире слушает – оно услышит именно это.

Она попыталась ухватиться второй рукой за его плечо – движение слабое, будто она тянулась через километры, через века. Пальцы дрогнули, так и не найдя опоры, как ломкая веточка в бурю.

– Егор... люблю... – выдохнула она, голос её пронёсся сквозь вой и свист, тёплым шорохом коснувшись его уха, будто последнее признание в другой жизни.

– Не сейчас! Не время! Лучше зацепись за что-нибудь материальное! – выкрикнул он, срываясь, но даже в этом отчаянии пытался пошутить, сделать так, чтобы она не испугалась.

Она улыбнулась – по-настоящему, будто всё остальное неважно, будто сейчас их никто не разлучит. Глаза её уже стекленели, но в этой улыбке был светлеющий упрёк, что он так и не понял самого главного.

– Прости... – сказала она едва слышно, и её рука вдруг стала совсем лёгкой, почти невесомой, как дым.

Пальцы выскользнули из его ладони.

– Нет!!! – заорал он, рванулся следом, пытаясь схватить воздух, но воздух не схватился, не дал никакой опоры, не спас, не удержал.

Надежда ушла вниз – туда, в самый центр фиолетового водоворота. Свет сомкнулся над ней, обволок, проглотил её так, будто её никогда не было – ни здесь, ни в этой комнате, ни в этой вселенной. Осталась только пустая ладонь и гул, невыносимый, как память.

– Вернись! – заорал он, голос срывался, захлёбывался эхом, будто летел по туннелю, в котором никогда не было выхода. – Я же даже не понял, женаты мы были или нет!

Ответа не было. Только оглушающий, вязкий гул, который заполнял уши, рот, легкие, всё, не оставляя места даже для воспоминаний.

Фиолетовая воронка начала тянуть и его – не рывком, а так, как умеет только что-то по-настоящему бюрократическое: неумолимо, методично, без всяких эмоций и права на апелляцию. Это была не сила ветра, не вихрь, а сила, которая действует как налоговая – медленно, но верно, и ты никогда не знаешь, где именно сделал ошибку.

– Прекрасно, – прохрипел Егор, когда почувствовал, как ноги отрываются от пола, а тело летит куда-то вверх, в небо или в чёрную дыру – уже неважно. – Теперь я ещё и в космос провалюсь без санитарной книжки.

Он пролетел мимо расколотого генератора, и в этот момент искры сыпались ему на плечи, на голову, обжигали кожу, волосы встали дыбом, как у карикатурного героя. Где-то в глубине сознания мелькнула абсолютно идиотская мысль:

«Если я выживу – я запретил бы всю физику. Особенно советскую».

Падение – или полёт? – длилось целую вечность, в которой всё вокруг становилось расплывчатым, как за мутным стеклом. Звуки растягивались, превращались в сиреневый звон, а потом и звон стал сиреневым светом, и света было больше, чем памяти.

Он кричал – долго, с отчаянием, рвал голос, пока не понял, что звук не выходит. Ирония, достойная НКВД: психиатр, потерявший голос в бездне времени.

А потом – тишина. Глухая, окончательная, как хлопок крышки гроба или выстрел в бетонном коридоре.

И последней мыслью было:

«Главное, чтобы не опять в тридцать девятый».

Часть 7: Разлом горизонта. Глава 37: Выныривание из фиолетовой бездны

Он вывалился из люка, как недоваренный пельмень из кипятка – липкий, дымящийся, воняющий чем-то несъедобным и абсолютно не понимающий, кто его так неудачно сварил и, главное, зачем. Широкий, странный мир снова под ногами, но ни одна кость не верит, что он настоящий.

Падая, Егор зацепился плечом за торчащий кусок арматуры, смачно приложился лбом о край бетона, а потом, вытянувшись на крыше, остался лежать. Может, минуту, а может, и две. Дышал тяжело, с хрипом – как старая гармошка, которую дети пытались раздуть до невозможности, и вот теперь из неё вырывались сип, пар и ругательства на всех известных языках, включая чисто медицинский.

– Прекрасно... просто прекрасно... – прохрипел он, с трудом цепляясь взглядом за небо, которое качалось над головой, будто в насмешку. – Из фиолетовой бездны – на крышу. Эволюция, чёрт побери, работает.

Он кое-как поднялся на локтях – мир поплыл, земля под ним то ли крутилась, то ли дышала, и только кровь, свернувшаяся на виске, оставляла ощущение хоть какой-то реальности. В глазах двоилось, шумело, казалось, что под кожей где-то работает генератор.

В одной руке что-то тяжело пульсировало. Цилиндр. Тот самый – металлический, чуть подрагивающий, горячий, как совесть на утреннем собрании. И такой же, на первый взгляд, бесполезный.

– Так... – сказал Егор, уставившись на цилиндр, который всё ещё светился у него в руке, будто старался прожечь дырку сквозь ладонь и всю эту новую, незнакомую реальность. – Ты, значит, Прототип-7. А я, выходит, Прототип-идиот. Отличная парочка.

Слабый фиолетовый свет лениво скользил по металлу, словно вспоминая, каким он был ещё час назад – опасным, всемогущим, загадочным. Свет прожигал кожу тонкими нитями, и на секунду показалось, что пальцы стали прозрачными, будто под лампой в анатомичке. Цилиндр зашипел, капля крови, скатившаяся с его ладони, тут же вздрогнула на раскалённой поверхности, и воздух заполнился резким запахом – жареной курицы, смешанным с больничной гарью и чем-то ещё, химическим, несоветским.

– Ай! – Егор дёрнул руку, чуть не выронив цилиндр. – Ну конечно. Радиоактивная любовь. Осталось только, чтобы кто-нибудь сказал «держись» – и я окончательно сойду с ума.

Он, пошатываясь, поднялся на ноги, чувствуя, как крыша под ним чуть покачнулась, словно сама не уверена, выдержит ли ещё одну человеческую судьбу. Снизу, с улицы, доносились приглушённые звуки – шаги, гул, разбавленные голосами, которые эхом отдавались где-то на границе настоящего и абсурда. Тени людей метались по асфальту, причём сами тела оставались как будто неподвижны, заморожены в странной, московской вечности. Тени жили своей, независимой жизнью: одна нервно курила, вторая что-то доказывала, размахивая руками, третья – спорила, кажется, с уличным фонарём, размахивая кулаком вверх.

– Так, спокойно... – пробормотал Егор, сжимая горячий цилиндр, – это не галлюцинации. Это Москва. Просто она теперь с обновлением.

Он подошёл к самому краю крыши, навис, высматривая улицы, которых не узнавал. На горизонте сталинские башни – знакомые, мрачные, строгие – вдруг начинали плавиться, как мармелад в микроволновке: контуры размывались, окна текли вниз, а между ними, словно прорывы из будущего, мигали обломки новых времён – стеклянные небоскрёбы, антенны с огнями, неоновые рекламные вывески «МТС», «Сбербанк», и где-то внизу – что-то родное, странное, «Шаверма-24». Город смешал всё, что знал, и вывалил это в новый коктейль – с фиолетовой подсветкой и привкусом электричества.

– Прекрасно... – сказал он себе под нос, всё ещё не доверяя ощущениям, – я теперь даже во времени путешествую с рекламой. Прогресс, мать его. Вот тебе и переход в новую эпоху: каждый раз, когда думаешь, что уже ничто не удивит, находишь себя на крыше, где Москва слилась в один неоновый салат.

Где-то далеко, за десятками домов и чужих историй, взвыла сирена. Небо мигнуло, фиолетовый свет прошёл по облакам широкой, пульсирующей волной, как сердечный ритм города, который вот-вот остановится – или наоборот, взлетит в такт чьей-то новой мелодии.

– Это я сделал, – вдруг произнёс Егор, даже не громко, почти спокойно, – чудесно. Я, Егор Небесный, психиатр, кандидат наук, разрушил Москву. Без единого клинического случая, зато с феерией.

Он облокотился на вентиляционную будку, надеясь хоть так вернуть себе чувство тяжести, земли, обычной реальности. Металл обжёг ладонь, и в нос ударил резкий запах озона – свежий, едкий, будто электричество решило поселиться здесь навсегда.

В этот момент из люка, с которого он только что выпал в новый мир, донёсся сиплый, натужный хрип. Егор резко обернулся – мышцы сами сжались, готовясь если не к бегству, то к какому-то бессмысленному прыжку.

– Кто там?! – выкрикнул он, хотя голос звучал больше для собственного спокойствия, чем для устрашения.

Из темноты, чуть пошатываясь, вылезла фигура – вся в копоти, лицо серое, лысина на макушке блестит в фиолетовом отсвете так, будто её только что натёрли воском. Глаза бегали, цеплялись за всё подряд: за трубу, за кусок провода, за сам воздух, как если бы только что научились видеть этот новый, обновлённый город.

– Лев?! – голос Егора сорвался на крик, будто он в одно мгновение снова стал мальчишкой, потерявшимся на вокзале.

– Кто же ещё, – выдавил тот, цепляясь за край люка, ногтями царапая по ржавчине, будто хотел не выбраться наружу, а выскрести себе дорогу куда-то ещё. – Помогай, чёрт тебя...

Егор подскочил, ухватился за его рукав, попытался тянуть – и тут же остался с этим рукавом в руках, как с трофеем: клочок чёрной, перепачканной ткани, мокрой от пота, истории и, кажется, времени.

– Отлично. У нас теперь по рукаву на человека, – выдохнул Егор, нервно усмехаясь.

– Меньше шути, больше тяни, – огрызнулся Лев, наконец выбравшись наружу, тяжело рухнув рядом, распластавшись, будто после стометровки под дождём. – Что это было?

– Судя по всему, мой проваленный эксперимент по закрытию дыры во времени, – ответил Егор, переводя дыхание, вытряхивая пыль из волос и смотря, как фиолетовые всполохи продолжают бегать по его собственным пальцам.

– Ты её не закрыл.

– Да, я заметил. Город сейчас выглядит как после встречи Эйнштейна с Маяковским в пивной, – устало бросил Егор, оглядываясь по сторонам. Внизу всё ещё мельтешили тени, а над головой небо перетекало из сиреневого в оранжевое, как будто краски не смогли договориться.

Лев поднял голову, прищурился, глядя на небо, в котором отражались и башни, и неоновые вывески, и что-то ещё, совсем несвойственное для привычной Москвы.

– Оно дышит... – пробормотал Лев, уставившись в небо, где облака теперь то вздувались, то спадали, будто кто-то вдыхал и выдыхал над всей Москвой разом.

– Не «оно», а «мы», – поправил Егор, облокачиваясь на вентиляционный короб. – Мы все, Лев, коллективное бессознательное. Просто у кого-то слишком яркое воображение.

– Перестань говорить ерунду, – резко отрезал Лев, не отводя взгляда от странно пульсирующего горизонта. – Где Калинина?

Егор замолчал. В руке цилиндр зашипел ещё громче, будто реагируя на сам вопрос, прожигая ладонь резкой болью. Он опустил голову, глядя куда-то вглубь двора, где всё ещё жили чужие тени.

– Нет её, – наконец сказал он, и фраза повисла между ними, как вердикт.

– Уверен? – Лев бросил быстрый, острый взгляд, словно надеялся поймать ложь.

– Абсолютно. Я бы заметил. Она... – и тут голос предательски дрогнул.

– Так, – Лев тяжело выдохнул, устало опуская плечи. – Значит, остались мы двое. И город, который живёт по своим законам.

– Ну, это же Москва. Что удивительного? – Егор пожал плечами, но попытка пошутить уже не скрасила тоску.

Лев хмыкнул, будто хотел усмехнуться, но лицо не слушалось – только уголки губ дернулись.

– Слушай, – заговорил Егор после короткой паузы, не поднимая глаз, – если я правильно понимаю, то всё это... – он махнул рукой в сторону неба, где свет плыл, вязкий, как фиолетовый кисель, – результат работы генератора.

– Прекрасное открытие, доктор, – Лев скосил глаза. – Может, ты ещё скажешь, что горы – это холмы, выросшие в коллективной панике?

– Очень смешно. Я просто... – Егор потер лоб, – я просто не знаю, как это остановить.

– А ты уверен, что надо? – Лев заговорил тише, глядя мимо, будто разговаривал не с ним, а с городом.

– Прости, что?

– Может, оно само стабилизируется. Или наоборот, всех нас разнесёт к чертям – и тогда проблемы исчезнут естественным путём.

– Великолепно, – протянул Егор. – Вы инженер, я психиатр, у нас общий подход: «подождём, пока пациент умрёт, а потом запишем результат».

Лев посмотрел на него исподлобья, тяжело, как будто впервые увидел – и сам не уверен, кто перед ним: напарник, враг или последний свидетель той реальности, которую оба больше не могли объяснить.

– Не нравится – предлагай свой план, – хрипло бросил Лев, скрестив руки на груди, будто хотел не впустить холод, а задержать в себе хоть какой-то остаток уверенности.

– План? – переспросил Егор, и вдруг неожиданно для себя рассмеялся, но сразу закашлялся, прокашливая пыль, фиолетовый дым и, кажется, остатки былой реальности. – У меня, между прочим, медицинское образование, а не диплом по апокалипсисоведению!

– Значит, будем импровизировать, – отрезал Лев, вскидывая брови, как будто это была не первая их импровизация за последние сутки, год, жизнь.

– Импровизация – мой профиль, – согласился Егор, потрясая цилиндром, который никак не желал остывать. – Обычно она заканчивается увольнением, но тут, пожалуй, и увольнять уже некому.

Он снова посмотрел на горизонт. Там, где небо ещё минуту назад просто плавилось, теперь оно дрогнуло, как кожа на молоке, и вдруг прямо в центре – там, где должна была быть Красная площадь, – открылся гигантский разлом. В этом разломе плавали улицы, выкорчеванные мосты, осколки многоэтажек, странным образом сочленённые куски чужих жизней, и даже – да, кажется, хвост вагона метро, торчащий, как нерв.

– Лев... – не отрываясь, позвал он, едва дыша.

– Вижу, – коротко бросил тот, не моргая.

– Это... это ведь не просто свет? – спросил Егор, сам уже зная ответ, но всё ещё надеясь услышать что-то вроде «галлюцинация», «остаточный разряд», «весенний призрак».

– Нет. Это вход.

– Вход куда?

– Не знаю.

– Прекрасно, – пробормотал Егор, чувствуя, как в груди закипает истерический смех. – То есть у нас город, который сам себя засасывает в портал, и два идиота на крыше, один из которых недавно лечил людей разговорами.

– А другой стрелял, – буркнул Лев, подбирая уцелевший кусок кирпича.

– И что теперь?

– Ждать.

– Ждать чего? – тишина вокруг становилась густой, как перед грозой.

– Когда оно выберет.

– Кого – «оно»?

– Нас.

Егор замер, вцепившись в край крыши, как будто мог сдержать и себя, и эту Москву, и весь разлом, который дышал под ними. Время, кажется, остановилось, а над городом небо стало ещё гуще и темнее – всё затаилось, готовое к новому исходу.

– Вы сейчас серьёзно? – спросил Егор, даже не пытаясь скрыть тот абсурд, который бурлил у него в голове, где-то между страхом и смехом.

– Абсолютно, – спокойно ответил Лев, не отводя взгляда от беснующегося горизонта.

– Знаете, Лев, мне кажется, у меня уже была беседа на эту тему. Только тогда я сидел в палате с пациентом, а не на крыше, и небо не пыталось проглотить город, – протянул Егор, чувствуя, как с каждым словом граница между сном и явью всё больше стирается.

– И чем кончилось?

– Я ему выписал диазепам.

– Есть?

– Нет.

– Тогда молись.

Егор хмыкнул, уголки рта дернулись, и он даже ухитрился усмехнуться, несмотря на то, что в руках всё ещё тёплым светом пульсировал цилиндр.

– Отлично. Советский научный метод в действии.

Они стояли рядом, не касаясь друг друга, но чувствуя, как дрожит крыша под ногами, как город весь содрогается под фиолетовыми волнами. Москва гудела и тянулась, изгибалась, будто её скручивало лихорадкой – башни текли, улицы плавились, а между ними пробегали рваные блики.

– Лев, – негромко сказал Егор, не глядя на напарника, – если вдруг я исчезну...

– Ты уже исчезал, – ответил Лев спокойно, не отрывая глаз от неба.

– Ну, на этот раз – навсегда. Передайте... хотя нет, никому ничего не передавайте. Всё равно никто не поймёт.

– Согласен, – кивнул Лев, тяжело выдохнув. – Тут уже никто ничего не поймёт.

В этот момент ветер взвыл так, что в ушах зазвенело. Цилиндр в руке Егора вдруг вспыхнул – короткой, резкой вспышкой, а где-то вдалеке, прямо в разрыве неба, на миг мелькнуло лицо. Тёмное, безглазое, неразличимое, но живое.

Егор сглотнул – во рту пересохло, сердце застучало громче.

– Кажется, нас снова вызывают.

– Ну что ж, доктор, – Лев с невозмутимостью старого бойца поправил обгоревший воротник. – Второй раунд.

– Ага. Только без вступлений, – пробормотал Егор, сжимая цилиндр, будто это могло спасти хотя бы его память.

И небо, словно подслушав, распахнулось над ними – широким, пугающим зевом. Всё остальное исчезло: крыши, улицы, московский ветер. Остался только свет и шаг в никуда.